Умань. Оккупация. Детдом

Это не мемуары. Я постарался придать своим отрывочным воспоминаниям форму художественных сочинений.
Собрание представляю одним блоком для удобства скачивания.

*     *    *     *     *

Зирка

Новый 2009 год Максим и Тарас встречали вдвоём в двухкомнатной квартире на втором этаже четырёхэтажного дома. Когда-то такие дома были в Умани едва не самыми высокими постройками, в том числе и здание детдома в том далёком 1942-м.  Накануне нового 1943 года немцы переселили детдом в двухэтажное здание.

У Максима жена померла, дочь с внуком встречали Новый год в Петербурге, куда подались на заработки. У Тараса дома собралась молодежная кампания, он оставил жену прислуживать и присматривать, а сам удрал к другу.
В квартире было тепло, по телеку шел новогодний концерт, но воспоминания друзей сразу после новогодних тостов почему-то перенеслись в далёкое время военного детства. Тему зацепил Тарас:
- Давай выпьем за то, чтобы нашим правнукам не досталось такое детство, как нам. Внуков, слава богу, обошло.
- Да брось ты, что плохого было в нашем детстве?
- Ну, как "что" – удивился Тарас. – Детдом, голодуха.
- Так ведь выжили. И особо не голодали. Ты подумай, те немцы, что кормили наш детдом, может быть, нам жизни спасли.
- Э-э,  "спасли" – передразнил друга Тарас. – А для чего? Какие планы были у них в отношении нас? Доить из нас кровь для немецких солдат, как в Саласпилсе.
- Ну, для этого они могли наловить у населения. А нас кормили трижды в день.
- Ты хоть помнишь ту кормёжку? Утром и вечером чай с долькой хлеба, а в обед чечевичный суп. Это у них половинка пайка для пленных!
- Так ведь время какое было…
- Голодное было время, что ни говори. Попрошайничали.

За самовольный уход с территории детдома полагалось жестокое наказание. Розги были для устрашения, воспитатели ими пользовались редко. На памяти Максима и Тараса, только Варвара Даниловна свирепствовала, за что и получила своё прозвище "Данило, чтоб тебя галушкой задавило", а короче – просто "Данило". Более страшным наказанием был карцер, под который приспособили довоенный туалет. В карцере было тесно, темно, холодно и страшно. Да ещё из отверстия в полу вылезали крысы. Одного мальчика крыса укусила, и он после этого болел туляремией. Что это за болезнь, Максим с Тарасом до сих пор не знали, но слово запомнили с тех ещё пор.
А вот в новогодние праздники, на Рождество и на Пасху воспитатели закрывали глаза на выход детей за пределы детдомовской ограды. Проходящие люди одаривали ребят кто пряником, кто оккупационными карбованцами (рублями), на которых слово "карбованец" было написано по-немецки KARBOVANEZ. Перед Пасхой детям доставались крашанки – окрашенные яйца. Однажды девочка принесла целую охапку буханок хлеба, три или четыре. Как хлебцы достались девочке - неведомо. Но такой хлеб мог дать только немец. Буханки были короткими. Такие хлебы пеклись в немецких полевых пекарнях, с расчетом - одна буханка на одного солдата. Воспитательница забрала у девочки "добычу" и потом долго делила эти буханки на всех детей группы. В детдоме, после резки хлеба, горбушки доставались самым послушным и прилежным.
Чаще всего на улице люди дарили семечки подсолнуха и кусочки "макухи" – подсолнечного жмыха. И то и другое было лакомством и никогда не  становилось предметом детского обмена. Кто добыл, тот и потребил.

Максим задумчиво проговорил:
- А помнишь Зирко? Ведь тогда его с группой старших пацанов увезли. А куда? Может быть, в тот же Саласпилс. Вот за кого стоило выпить. За Зирко!
- Так нам неведомо, что с ними стало потом. За что пить - за здравие, или за упокой?
Помолчали, выпили. Непонятно, то ли за первый предложенный тост, то ли за второй, то ли просто так, абы  налитые рюмки не ставить обратно на стол. Однако рюмками не чокнулись. Похоже, всё-таки - за упокой.
 
Своё прозвище Зирко* получил за то, что рисовал красные звёзды на задней стенке корпуса здания детдома и на внутренней стенке конфорки "грубы", – круглой, оббитой цинковой жестью печки в углу спальни, которую топили дровами и углём сами ребята, кому выпадало дежурство. Поэтому эти звёздочки обнаруживались не сразу.
Собственно, звёздочки мог рисовать и не Зирко. Для того, чтобы нарисовать пятиконечную звезду, не надо быть художником.
Для Максима и Тараса старшие мальчики были наивысшим авторитетом. Особенно Зирко. Как здорово он рисовал! Его карандашные шаржи на ребят, карикатуры на воспитательницу "Даныло – щоб тебэ галушкой задавыло" и директора Сологуба с прозвищем "Салогрыз", старшие ребята давали малышам только глянуть издалека. Эти клочки бумаги ребята берегли от зоркого ока воспитателей. Берегли ради Зирко, памятуя, что в углу каждой спальни стояло ведро с розгами.
Но какая-то сука продала. После шмона несколько рисунков попали в руки Салогрыза.

Зирко вызвали в кабинет директора.
Кроме Салогрыза. в кабинете сидел немецкий офицер. Этого офицера Зирко знал в лицо. Он часто приходил с инспекцией, иногда сам пробовал детдомовский обед и хвалил чечевичный суп, доедая порцию полностью.
Когда Зирко рассмотрел на директорском столе свои рисунки, сердце ёкнуло, - будет экзекуция. Но он приятно ошибся. Немец протянул ему плитку шоколада:
- Карош рисовайт! Гросс канцлер!
Добавил по-немецки:
-  Du kannst gut zeichnen!* (Ты можешь хорошо  рисовать!)
Он повернулся к Сологубу. Тот, как мог, перевел:
- Господин офицер хвалит тебя и называет большим художником.
Он ещё не знал, что дети быстрее осваивают чужой язык. Зирко пришел ему на помощь и ответил по-немецки:
Ich lernte dem Zeichnen nicht, ich liebe nur, zu zeichnen! (Я не учился рисованию, я только люблю рисовать).
Немец пришел в восторг и разразился длинной тирадой, из которой Зирко понял, что он очень умный мальчик, что такие мальчики очень нужны Великой Германии и её вождю фюреру Гитлеру, и еще, что он должен нарисовать портрет.
Директор на всякий случай пояснил:
- Господин офицер говорят, что желают, чтобы ты нарисовал их портрет.
Немец протянул директору руку:
- Geben Sie das Papier und der Bleistift, schnell.
- Бумагу и что ещё? – теперь директор обратился за помощью к Зирко.
- И карандаш – подсказал Зирко.
- Ja, ja! - обрадовано подтвердил офицер.
Директор засуетился и в дебрях стола раздобыл красный карандаш и школьную тетрадку в линейку.
Немец иронично взглянул на эти предметы и пошутил:
- So zeichnetest es du die roten Sterne?
Директор опять озадаченно повернулся к Зирко и тот сам перевел, придерживаясь "директорского стиля":
-  Господин офицер говорят, что господин директор рисует красные звёзды…
Побелевший директор замахал руками:
- Найн, найн! Их нихт рисовайт!
Немец улыбнулся, полез в планшетку, достал какую-то карту и чёрный карандаш. Взял с директорского стола линейку, приложил её к карте и, аккуратно оторвав от карты прямоугольник, протянул Зирко. Оборотная сторона карты была желтоватой, немного глянцевой, и карандаш плохо ложился. Зирко быстро сделал набросок, пальцем потушевал полутени и протянул немцу работу. На рисунке офицер выглядел надменно и горделиво. Зирко ждал недовольства. Но немец был в восторге. Именно так он и хотел бы выглядеть!

Зирко было поручено оформление стенгазеты, а если сможет, то нарисовать портрет самого Гитлера в ней. Так это было, или детская легенда обросла тем, чего и не было?
К новому 1943 году Зирко исчез. Новогоднюю ёлку украшали без него. А случилось вот что. За неделю до нового года всех детдомовцев повели в баню. Немцы ставили гигиену высоко: детей регулярно стригли наголо и один раз в 10-12 дней водили в баню. В бане каждый получал железный тазик – шайку, и шел набирать воду. Кранов было два – с горячей и холодной водой. Следовало сначала налить холодной, а потом добавлять горячую воду.
Как получилось, что Зирко обварил себе кипятком правую руку, у мальчишек было две версии. По одной из них, он сам сунул руку под кран с  кипятком. По другой, - он ошибся, набрал сначала горячей воды в тазик, а потом поскользнулся и попал рукой в шайку с кипятком.
Зирко оказался в лазарете, а через пару дней исчез совсем. Одни говорили, что его усыновил какой-то крестьянин, и это могло быть так, потому что до этого много детдомовцев разобрали крестьяне окрестных сёл. Кто из жалости, спасая детей, а кто – чтобы получить в хозяйство пару рабочих рук, попросту – батрака.
По другой версии Зирку забрали немцы за то, что он не захотел рисовать Гитлера и выпускать стенгазету. Могли быть правы и эти, потому как в то же время немцы увезли большую группу старших ребят, как тогда говорили – "угнали в Германию".
Мальчики – все склонялись к этой, второй версии и считали Зирко героем.
Вспоминая дни своего детдомовского бытия за новогодним сытным столом, Тарас и Максим до сих пор расходились во мнениях по некоторым деталям. Слишком малы они были тогда, чтобы помнить подробности.

Вот и выпили тост и не за упокой, но и не чокаясь.
Что с них взять – стариковские причуды.

*). Не ручаюсь за правильный немецкий.




 Признание.

В Ночь перед Рождеством, как известно, вся нечисть страшно обеспокоена, мечется, черти ссорятся с ведьмами, которые умудряются летать на своих мётлах, невзирая на страшный мороз. Сидела бы такая подруга дома у печи, грелась, а то и мужичка какого подпаивала. Ан нет,  вылетает через трубу да носится туда-сюда.
 Но это ещё когда будет, за полночь, когда люди добрые, отстояв всенощное бдение, под занавес сочельника разговеются в честь окончания рождественского поста, да в домашнем уюте при свечах, выпив не одну рюмку прозрачной, как слеза, водочки, угомонятся и приготовятся к просмотру сериалов рождественских снов.

Максим пришел к Тарасу в самое подходящее время. Молодёжь смылась еще с обеда, а жинка Тараса, баба хоть и не шибко набожная, пост не блюла, а вот на всенощную подалась. Кто её знает, разве можно догадаться, что за тараканы завелись в бабьей башке, - то ли из любопытства, то ли грехи замаливать. Не секрет, что городские девки, практичные да безбожные, а и те в сочельник грешат гаданием. Раньше гадали на женихов, а ныне – на этих…тьфу, и слова-то вредные, да – на бойфрэндов, а попросту, на …рей.
Чёрт с ними, не про них тут речь. Тут  святое дело, друг пришел, да баба ушла, наготовив закусок.
Что там она выдала, уходя? Ну да:
- Не балуй!
Всё знала, растакая!
Да и ушла, может быть, не столько грехи замаливать, какие там у неё, старой, грехи, а чтобы не слушать те воспоминания, по которым, будь она писательницей, написала про них свою "Сагу о Форсайтах".
 Однако время терять не будем, три часа пролетят быстро.  Ганна, вернувшись из церкви, конечно, Максима не прогонит. Наоборот, радостно заголосит:
- Максимушка, дорогой ты мой, совсем нас позабыл, носа не кажешь! Слава богу, хоть в сочельник сподобился!
Да полезет чмокаться, а боле того – вынюхать, сколько окаянной мужики тут приголубили, пока она била поклоны за них же, да за детей и внуков? Тоже ведь труд.

Максим пришел не с пустыми руками, принёс коньяк, упакованный, как новогодний подарок. Тарас не стал отказываться, но отнял, понёс к подоконнику:
- Ганна придёт, тогда.
Достал селёдочку в продолговатой хрустальной вазочке, колбасу, сыр, грибочки под постным маслом, хлеб, ну и, разумеется, её – слезливую. Как фокусник, быстрым жестом выставил "фанту", знал, чем угодить другу.
- С Рождеством!
- С Рождеством!

А вот это почти традиция: хоть после третьей, хоть после пятой, но про те годы, про немецкий детдом, речей не миновать.
У Тараса память лучше Максимовой, – он на полгода старше. В отличие от Максима, Тарас даже помнил, как детдом покидал горящий Умань, как заночевали на подводах и в классах деревенской школы, как поутру их всех разбудили крики на немецком языке. Что-то кричали два немца в чёрных комбинезонах, танкисты. Это потом Тарас заметил, что и немецкие, и наши танкисты да артиллеристы так разговаривают - криком. А тогда все подумали, что немцы сердятся, пока не увидели, что те хохочут.
Как детдом возвращался в Умань, оба не помнили. А вот колонны немецких солдат, которые не столько пели, сколько выкрикивали однообразные на слух слова, запомнили.
А как красиво пели наши солдаты перед тем, как оставили Умань:
"У нас недаром
Горит пожаром
Пятиконечная звезда-а-а"

Повспоминали случаи из детдомовской жизни.

И тут Тарас задал вопрос, которого сколько лет ждал от него Максим.
Собственно, у Максима несколько раз возникало желание самому во всём признаться. Столько лет миновало.
Но что-то его останавливало. Воспользуется Тарас случаем, да прилепит обидное… потом не отмажешься.
И еще мешало присутствие Ганны. Уж при ней-то Максим ни за что бы не поведал свою тайну. Тайну, о которой ни одна душа на всём белом свете не знала.
И вот, наконец, Тарас спросил сам. Придётся признаваться.
У Тараса и мысли не было подозревать Максима, тем более выпытывать. Просто заканчивался сочельник, вот и воспоминания привязывались к рождественским датам:
- Понимаешь, Макс, я часто думаю, кто нам тогда, в 44-м, так подгадил, что на Рождество вся наша группа сидела взаперти, в то время как другие ребята вовсю колядовали?
Максим "раскрылся" не сразу. Еще где-то под селезёнкой пульсировала опаска, нерешительность.
- Ты про что это?
- Ну, как ты мог забыть? Помнишь, какой-то паразит приклеил ночью толстые колбаски говна на оконное стекло да к печке? Виновника ведь так и не нашли, а наказаны были мы все. Хоть бы, сволочь признался, все за одного не страдали!
- Ишь чего захотел! – возразил Максим. – А ведро с розгами в углу спальни помнишь? Дураком я был – признаваться!
- Ты? Так это был ты?
- Ну да…
- Но зачем? Что ты этим хотел доказать?
- Что-что - разозлился вдруг Максим. – Да ничего я никому не доказывал!
- Но ты же провёл целую операцию. Между кроватей, в потёмках, дойти до печки, потом до окна, да и кто-нибудь мог увидеть, заложить… не понимаю!
Максим теперь осмелел. Самое трудное позади, ведь он уже признался.
Пояснил:
- Никуда я не ходил. Во сне под себя навалил, проснулся поздно. С перепугу схватил и швырнул, не глядя, подальше от себя. А что так удачно прилепилось, так то ж была ночь под Рождество. Вот и повезло. И на простынке ни следа, и руки сухие. Сам потом удивлялся.

Ганна думала, мужики помешались. Она пять минут стояла в дверях, а они всё ржали и ржали, представляя, как это всё тогда происходило.
- Нас построили!
- Она нюхала наши ручки!
- Она кричала "смотри мне в глаза!"
- Сволочь ты, Макс, ты же глазастый, у тебя глаза были невинные, как у ангела.
И они опять ржали.
- Руки… нюхала. Ха-ха-ха!
Ганна пожала плечами. Кто-то кому-то руки нюхал. А ну их! Ещё выпьют – сами расскажут.
И она сняла пальто. 

 
Замыкание

Градусник за окном показывал, что мороз перевалил за минус десять. А поскольку тепло от окна хоть немного, а подогревает сам термометр, то выходит, что морозец под конец сочельника всё-таки взял своё.
Ганна немного поворчала:
- Тоже мэни – хозяин! Чи, Тарас, тоби повылазыло, що холодця нэ бачыв?
- Ще б мои очи не повылазылы, тебе выглядаючи. На тэбэ чэкав! – оправдывался тот.
- Чэкав – передразнила его Ганна, - а горилку открывал, не дочекавшись меня?
- А кто тебя знает, сколько часу вы будете внимать попу. Всенощная – означает «вся ночь», так могло быть и до утра.
У Ганны всё готово и распланировано, включая и этот разговор. Надо чаще напоминать мужикам, кто в доме подлинный хозяин.
- Когда это всенощная была до утра? – еще немного пособачилась Ганна. – Сам знаешь, всегда до десяти.
- Всегда-всегда! А ты ходила? Была помоложе, так про попов и не вспоминала!
- Это я тебе не говорила, потому, как совсем был закомплексованный. Впрочем, и сейчас не очень поумнел.
Между тем на столе появились чистые тарелочки, винегрет, холодец, какие-то красные, со свеклой, салаты. И, конечно, хрустальный графинчик с плавающей перчиной.
- Ну, Ганна, волшебница! – восхитился Максим, как будто впервые увидел такое чудо.
- Да будет тебе, - слегка смутилась Ганна, - садись к столу обратно, а то подоконник вывернешь!
Мужики до прихода хозяйки малость разогрелись. Теперь вот с Ганной ещё добавили. Минут через десяток Ганна сорвалась на кухню, откуда доносился запашок парующей картошки с мясом. Когда она вернулась к столу с дымящимся блюдом, Максим с Тарасом, успев продолжить «вечер воспоминаний», заладили:
- А помнишь…
- А помнишь…
- Да будет вам, - вмешалась, наконец, Ганна. – Спускайтесь уже на землю. Как выпьют, так только и разговоров про тот детдом. Как будто на тех днях и жизнь кончилась. Малышами вы были, больше фантазируете!
- А шо? – Тарас вышел из-за стола и пошел выдвигать ящики буфета. – Оно так, слово за слово. Макс, конечно, многое позабыл, я-то постарше.
- Он старше! – возмутился Максим. – Полгода вообще не разница.
- Это сейчас мы просто ровесники, а вот, когда одному десять, а другому всего девять…
- С половиной!
- Чего ты к буфету привязался? – не выдержала Ганна.
Тарас включил верхний свет, и продолжал двигать шухлядами буфета.
- Сама в церкву заладила, а что муж без хрестика… Где тот немецкий, зараз надену!
- Вспомнил! У внучки спроси.
- Как это – у внучки? Он же для пацанов. Синенький.
- А то ей не всё едино. Может, для парня и наладила.
- Вот зараза! Ну, я ей всыплю! То ж артафакт, реретет!
Максим решил вмешаться:
- А хвалишься, что старше. Надо говорить «артефакт» и «раритет».
Но Тарас не успокаивался:
- А я-то днями не вник, к чему она серебряную цепочку пристраивала. Ну, зараза!

В 1941 году в детдом попали и такие дети, которые перед войной жили с родителями, многие были крещёнными. У этих детей отцов забрал фронт, а матери либо погибли, либо потерялись в сумятице эвакуации и ночных бомбёжек.
Весной 1942 года воспитатели детдома отделили тех детей, у кого на шее не было крестика. Повели в церковь.
У Максима крестик был, и он не сподобился немецкого крещения.
А Тарас, тот попал с другими на процедуру. Вернувшиеся из церкви дети хвалились тем, что им при крещении давали по кусочку сладкой булочки,  да ещё подарили крестики. Мальчикам – с синим лаком, девочкам – с красным.
Перед школой Тарас свой крестик снял, даже хотел выбросить. Но тётя Дуня, приютившая сироту отцова сестра, припрятала тот крестик, и вернула его Тарасу лишь тогда, когда решила, что он достаточно остепенился.

Когда порядок в буфете был восстановлен, и мужики снова взялись за рюмки и вилки, Ганна решила, что пора удовлетворить своё любознательность:
- А чего это вы ржали, как мерины, когда я пришла? И чьи это ручки вы нюхали да лобызали?
Тарас возмутился:
- Слышала звон, да не знаешь, где он! Не мы нюхали, а у нас, когда вот он…
Тут Тарас взглянул на Максима, запнулся, и по лицам мужчин Ганна поняла, что поторопилась со своим любопытством, и что эти двое ничего ей не расскажут.
Странная какая-то тайна. Руки у них кто-то нюхал… Решила выждать. Чего уж там, вот Макс уйдёт, Тарас приляжет к ней греться, да шепотом всё и выложит.
 А пока:
- Да будет вам, мальчики. Наливай ещё по стопочке, Тарас, я вот хочу выпить…
Опять выключили верхний свет. Теперь комната освещалась свечами, сиянием заглянувшей в окно ущербной луны и миганием лампочек ёлочной гирлянды.
Если друзья были одеты, можно сказать, по-домашнему, то Ганна красовалась в праздничном платье с какими-то блёстками, и от неё, стоило ей чуть двинуться, выскакивали разноцветные лучики.
Ганне не хотелось, чтобы Максим уходил. Он был единственным, кто радостно ценил её зрелую приятность, и она это чувствовала.
А что до воспоминаний… Чаще они обсуждали то футбол, то политику украинского двоевластия.  Лучше пусть повспоминают армейскую службу, а то и детство. И она решила сама направить разговор в нужное русло:
- Расскажи, лучше, Максимушка, как твой-то из армии – пишет?
- Пишет, паразит. Слава богу, цензуры нет.
- А что такое?
- А-а, немного высмеивает команды, что подаются на украинском языке. А то вот написал, как захотел прежде срока комиссоваться.
Тарас, послуживший в советской армии прапорщиком, болезненно относился к тому, до чего довели нынешнюю военную службу. Но сейчас заметил примирительно:
- И в наше время подобное бывало.
Ганна заинтересовалась, спросила у Максима
- Как это?
- Дак, это… Извини, Ганна, решило моё чадо сцыкуном прикинуться!
- Ну, и…?
- Не смог!
Тарас заметил:
- Значит, в деда пошел. Верно говорят, в третьем поколении…
- Ты чего это? – подозрительно посмотрел на друга Максим. – На что намекаешь?
Но Тарас, похоже, завёлся, нашёл тему – Ганну повеселить:
- Так дедом у него ты ведь работаешь?
- Ты, что, опупел, думаешь, я его научил? – такого оскорбления Максим от друга не ожидал.
Но Тарас его успокоил:
- Я не про это. Я про то, что – не смог!
Максим понимал, что Тарас к чему-то ведёт тему, но ещё не осознавал, с какой стороны ждать подвоха.
Ганна тоже не собиралась оберегать Максима:
- Тарас, ты смотри, как Макс насторожился – аж уши стали торчком! Не мучай, разъясняй.
- Так я про тот случай, когда с Максом произошло замыкание.
- Какое-такое замыкание? – Максим немного успокоился, так как в жизни с ним никаких замыканий не происходило, - давай, выкладывай, что удумал!
Тарас сделал паузу и стал медленно цедить «фанту». Наконец, изрёк:
- Так я вот опять про детдом вспомнил, хоть Ганна и против.
Однако, заинтересованная Ганна сейчас вовсе не была против:
- Да говори уж, коли начал.
- В детдоме нас всех среди ночи поднимали и вели к ведру, отлить, чтобы в постели не мочились.
Теперь Максим понял, на какой случай намекает Тарас:
- Ну, нашел что вспоминать. Может быть, и сейчас в детдомах да интернатах так делают.
- Не скажи. Сейчас розги не в моде. Признайся, тогда тебе хорошо досталось?
- Не помер…
- О чём это вы? – не вытерпела Ганна.
- Да глупости, - попытался Максим закруглить тему.
Но Тарас привык всякое дело доводить до конца:
- Наш герой решил опротестовать такое правило, унижающее достоинство гражданина и человека.
Максим сдался. Пусть выскажется.
Ганна подбодрила оратора:
- Да ну? Уже тогда?
- Вот именно. Он гордо заявил – не хочу и не буду!
- Я не говорил «не буду».
- Ладно, не говорил. Но сцать не стал!
- Я хотел, само не шло!
- Так я ж и говорю  – замкнуло! Представляешь, она его целый час и за уши драла, и розгами лупила, кулаков надавала, мы думали – убьёт. А он не сцыт, и всё. Плачет, а не сцыт!
Максим покорно сознался:
- Тут ты верно определил, замыкание произошло. Я и рад бы, так краник не открывался.
- Зато открылся потом. С твоей кровати и на пол пролилось. Да за всё геройство ещё утром розог отведал.
- Не-е, утром только ладошкой по жопе! То ж была «Данило, чтоб тебя галушкой задавило!»
- Была у нас…
Но Ганна перебила мужа:
- Досыть! Слышала сто раз и про Варвару Даниловну, и что после войны отсидела она… а вы сами, небось, не конфетки были!
Тарас задумчиво подытожил:
- Не за нас её посадили, а за то, что детей-евреев немцам выдала. И с немцами бежать хотела, но в Умани был котёл, из которого и сами немцы не выбрались, разве только генералы штаба на самолётах.
Максим уточнил:
- В Умани нашими был окружен штаб группы армий «Центр».
И всё-таки добавил:
- И за нас тоже. Хочется верить, что и за нас!
Ганна вдруг улыбнулась:
- Надо же – замыкание. Ох, мне бы сейчас такое замыкание. Прости, Максимушка, а шоб ты знал, как бывает трудно старой женщине добежать до горшка!
Но Тарас за жену вступился:
- Не наговаривай на себя. И ты, Макс, чего уши развесил? Чтоб ты знал, Ганна у меня ещё баба, что надо!
Ганна обняла мужа:
- Да уж, мы все трое! Кое в чём можем и с внуками посостязаться.
Максим улыбнулся:
- Конечно. В трёпе!



Рука Сталина

- Культурные, интеллигентные люди по утрам не опохмеляются, - ворчала Ганна, налив, однако и в свою рюмку.
Максим помалкивал. Что ни говори, а он гость, хоть и частый, и у друзей с самого детства, а все – гость! Он ждал, чем парирует Тарас.
Засидевшись у друга в рождественскую ночь едва ли не до петухов, Максим здесь и заночевал, что было не впервой. Вместе они то смотрели концерт по телевизору, то слушали Ганну, которая хорошо пела под гитару. Аккомпанировал  Тарас.
Сейчас вот начиналась очередная словесная дуэль.
Максим любил слушать такие перепалки между Тарасом и его женой, сдобренные порой сочными украинскими прибаутками. Ганна, в некоем колене которой просвечивала польская кровь, вообще-то не любила, чтобы Тарас напоминал ей об этом. Она хорошо помнила философию покойной Тарасовой матери, которая была против их брака. При этом Александра Леонидовна говорила примерно следующее:
- Я ничего не имею против полячек, проживающих в Польше. Но здесь, на Украине, они в большинстве своем – потомки пыхатых польских панов, и любят брать в мужья украинцев, чтобы потом держать их за быдло.
При этом она приводила в пример семью, что проживала на их улице через подворье, про которую было известно, что мужик-хохол вкалывал без выходных, в то время как его полька-супруга целыми днями музицировала на пианино. А про то, что, никогда не работавшая ни на каком производстве, Галина Францевна зарабатывала больше мужа, давая уроки музыки деткам местной элиты, свекровь, разумеется, умалчивала.
Упоминать в споре с супругой "пыхатых польских панов", значило применять недозволенный приём. Но сейчас момент требовал нарушить неписанное правило, и Тарас ответил:
- Да шляхта глушит похлеще нашего!
- При чем тут шляхта? Я православная. Между прочим, и отец, и дед мой были православными!
- Хорошо хоть про бабушку умолчала.
Обиженная Ганна отомстила тем, что початую бутылку с коньяком, вчерашний презент Максима, понесла к буфету.
Стоявший у окна Максим решил вмешаться:
- А народу то – полная улица. Давайте не будем барытыся*.
Ганна отреагировала:
- Всё давно на столе, а пролетарий воюет вон с галстуком. Никак завязать не может, вшивый интеллигент! Кому надо смотреть на твой галстук?
Тарас как раз справился с галстуком:
- А что, мы не христиане? Рождество ведь!
Ганна рассмеялась:
- Ой, не могу. Христианин! Хоть "Отче наш" перед завтраком скажи, а то и не знаешь!
- Как не знать, с детства, с детдома, помню. Тогда этот "Отче наш" в нас каждый день розгами внедряли.

День был морозный и солнечный. Всевышний постарался поддержать у людей праздничное настроение погодой.
По Садовой спустились к Софиевке.
- Макс, а сторожа помнишь? – спросил Тарас, когда они подошли к входу в парк.
- Того, что с Уманской ямы* выпустили?
- Ну, его за полулитру самогонки женщина выкупила. А уже потом немецкий хирург оттяпал ему ногу.
- "Оттяпал"… Тот хирург ему жизнь спас, гангрену отрезал. А чего это тебе вспомнилось?
- Так вот здесь была его будка. Он всегда выходил со змеёй на шее.
- Помню! В Софиевке всегда было много и ужей и гадюк. А у того сторожа был уж-желтопузик, я хорошо помню.
- А я помню чёрную гадюку!
Ганна вмешалась:
- Дались вам те змеюки!
Тарас пояснил:
- Понимаешь, Гандзя, пока мы жили в детдоме, в той яме, откуда спасся этот сторож, в то же время содержался и отец Максима. Максим, конечно, не знал, что его отец так близко, но и тот не знал, что Макс здесь, в Умани.
Молча пошли по центральной аллее парка.
Тут Ганна удивила мужиков тем, что, вопреки обыкновению прерывать их воспоминания, вдруг сама спросила:
- А что, ребята, правда, тут рука Сталина немца убила?
Максим ответил:
- Одна из легенд тех часов…
Но Тарас не согласился:
- Ну, что ты знаешь? Я же говорил, - мал ты был!
- А ты не мал? Полгода разницы, а он помнит…
- Это сейчас полгода…
Ганна перебила мужа:
- Ну, что за люди! Хоть не повторяйтесь. Вчера вечером выясняли уже, кто мал, кто не мал. Если не знаете про руку Сталина, так и скажите!
Тарас принялся объяснять:
- У входа в Софиевку стоял огромный памятник Сталину.
Максим опять вмешался:
- А говорил – помнишь! И вовсе не у входа, а в самом парке, на горке за ставком!
- Ну, нет уж. Памятник валили танком, а к той горке танку не подойти. Там звезда росла.
Ганна не выдержала:
- Тарас, давай по порядку, сначала про руку…
- Ну, добре. Немцы решили не просто завалить памятник, а показательно. Согнали людей, в оцепление поставили солдат, на шею Сталину накинули трос и привязали другой конец к танку. А когда танк двинулся, тем же тросом от памятника оторвало руку.  И эта бетонная рука в центнер весу, полетела вниз и шарахнула по каске солдата из оцепления, да так, что и каска немца не спасла. Был убит на месте!
Максим заметил:
- Наверное, в похоронке написали – "Пал смертью храбрых".
- У немцев были не "похоронки", а поминальные открытки – "штербебильдеры" с картинками.
- Ты-то откуда знаешь? Тогда ты и по-русски не умел читать.
- Я не умел? Да я ещё в сорок первом отцу в армию…
Ганна прервала препирательство своим смехом:
- Ну, с вами не соскучишься! А что там за история со звездой?

*). Барытыся – "тянуть время", долго собираться.
*). "Уманская яма" – так неофициально назван созданный оккупантами на территории карьера около города Умань концлагерь для военнопленных, В нем из-за плохих условий содержания многие погибли.




Покажи писюн.

 «Объявление гласило:
"К еврейскому населению города Умани и Уманской области.
Для установления точного количества еврейского населения в городе Умани и прилегающей к нему области все евреи, независимо от возраста, должны в указанный день явиться по месту регистрации. Неявка повлечёт за собой самое суровое наказание".
Прочитав это объявление, все евреи явились. Объявление, само по себе безобидное, имело связь с заранее проведёнными приготовлениями. Но мы были в ужасе от того, что нам пришлось увидеть в течение последующих часов. Евреям было приказано построиться в ряды, а затем подходить к столам. Там их заставляли снять с себя всю одежду. Евреи, имевшие при себе какие-нибудь драгоценности, должны были положить их на стол. После этого они, раздетые, независимо от пола и возраста, становились рядами возле вырытых ям, и солдаты покомандно начинали расстрел.»
Из показаний обер-лейтенанта Бингеля об уничтожении евреев Умани (Украина) в сентябре 1941 г.
(Mira und Gerhard Schoenberner. Zeugen Sagen. Aus Berichte und Documente uber die Judenverfolgung im Dritten Reich. Berlin, 1988, S.126-128. (Мира и Герхард Шенбернер. Говорят свидетели. Отчеты и документы о преследовании евреев в Третьем рейхе. Берлин, 1988, стр.126-128.)


Ничего этого жители Умани не знали. Мальчишки, убегавшие из детдома и беспризорничавшие по городу, знали многое, неведомое другим жителям, но и они этого не знали.
В отличие от взрослых, они проникали в такие места, посещение которых для взрослых было запрещено. Таким местом был «Еврейский базар». Но это был не базар. Так назывался район города, в котором до войны компактно проживали евреи.
Я был одним из тех мальчишек.
В 1943 году мне было всего восемь лет. Разумеется, сам я не решался на побег. Меня брал с собой «друг» постарше. За побег в детдоме были жестокие наказания. Наказывали розгами, если бежавший возвращался сам в тот же день. Если же его приводили полицаи или добровольцы*, то к розгам добавлялся карцер. Не наказывались мы только тогда, когда беглеца приводили мадьяры. Они сами так отделывали пойманного, что наказывать мальчишку ещё раз уже не было смысла…
Под карцер был приспособлен довоенный туалет. Даже меня, восьмилетку, и то однажды посадили на ночь. Было темно и страшно, из дыры вылезала крыса, так что после этого я стал заикаться. Заикание держалось долго, после войны ещё года три, но иногда и сейчас бывает минутка, вызывающая смех у моих жены и детей.
Сейчас я догадываюсь, почему за побег с парнем лет тринадцати, которого я выше назвал словом «друг» в кавычках, нас не наказывали. Наверное, такие побеги проходили с разрешения.
Мы ходили в «еврейский базар» и там пробирались в заколоченные дома. Находили сухари, муку, крупы, сахар-рафинад и заплесневелый сыр, который после обрезки можно было есть.
В некоторых домах мы обнаруживали других беспризорников, которые детдомовцами не были. Тогда мой «друг» доставал железную коробочку с блестящими пружинками и шариками от подшипников. Он обещал встреченным мальчикам подарить пружинку или шарик, если тот покажет свой писюн. При этом он говорил:
- Может быть ты больной и на пальцах у тебя микробы. Покажи писюн и я узнаю, не заразный ли ты.
За обещанное вознаграждение тот спускал штанишки. Если парень был постарше, мой «друг» выдавал обещанный шарик, ну а если подопытный был совсем малышом, то ему доставалась присказка:
- Обманули дурака на четыре кулака.
Вспоминая эти выходы, я намного позже догадался, что за страсть была у моего «друга» смотреть на те писюны. А тогда я и сам думал, что он боится какой-то заразы.

*) «Добровольцы» - так местные жители называли железнодорожную полицию.



На днях дочь позвала меня к телевизору:
- Папа, тут передача про детдомовцев на оккупированной Украине.

Показывали стелу в Макеевке на Донбассе. На ней – имена 125 детей-доноров, которые умерли от постоянных заборов крови для немецких солдат. Там, под этой стелой захоронено триста ребятишек. Самому младшему было шесть месяцев. Не все имена стали известны после освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Как я понял из передачи, речь шла о признании этих детей, в том числе выживших – жертвами фашизма.

- Папа, у вас немцы тоже брали кровь?
- Нет, дочь, не стану утверждать. Я такого не помню. Да и мал я был. Ты вот себя помнишь в возрасте 7 – 9 лет?
- Пожалуй, многое помню.
- Собственно, и я многое помню. Если бы у нас брали кровь – запомнил. Скорее всего, нас такое миновало.
- Но ведь для чего-то оккупанты содержали ваш детдом? Ведь они известны своей практичностью.
- Возможно, у них были какие-то планы относительно нас. Понимаешь, я все эти годы думал, что должен быть благодарен немцам, которые фактически спасли наши жизни, кормили…
- Ты, папа, рассказывал, что вас, детей, гоняли на работы. Или забыл?
- Ну, мы, малыши, собирали гусениц с капусты, и кидали их в ведёрки с жидким ядом. Еще обрызгивали какой-то химией растения. Это была не работа, - почти игра.
- Хорошая игра, работа с ядами таким малышам! Ты лучше напиши про это, чем писать про ваш детдом забавные рассказы!
- Зачем, кому это интересно…
- Как это – кому? Всем!
- Ну, так уж – всем…
- А вот видишь, что там, в Макеевке, написали на стеле: "Дай память всем, чтоб о прошлом не забыть"!

Ну, вот я и сделал то, о чем говорила дочь. И это все, что в моих силах.

В действительности многие советские детские дома отступающая Красная армия не успела эвакуировать, и они оказались на оккупированной территории. Кроме нашего детдома в Умани "под немцами" остались: детдом трахомых (трахома – инфекционное заболевание глаз); детдом глухонемых; детдом слепых. Я помню об этих детдомах потому, что их, как и наш детдом, немцы постоянно переселяли из одного места на другое. Мы, здоровые детдомовцы, несмотря на жестокие наказания за побег, все-таки убегали. Нас отлавливали и возвращали под "родную крышу". Так вот, мы часто знали обо всем, что происходит в городе не хуже, а то и лучше взрослых.
Несмотря на это, я не могу даже себе ответить на один вопрос: куда были переселены эти три детских дома так, что зимой 1942-43гг. они из города исчезли? Впрочем, если на этот вопрос и был получен ответ в первые послевоенные годы, то я об этом знать не мог. В 1944 году нашлись мои родители и в школу, сразу во второй класс, я пошел в другом городе…