Человечество Сына Божия Христа Иисуса

Разумея человечество Иисуса и говоря о нем, мы принимаем во внимание универсальную гуманность, сохраняющуюся в истории, позволяющую нам легко отождествляться с человеком Иисусом или иметь его образцом, не взирая на время, по прошествии 2000 лет. Таким способом практикуем платонический подход , согласно которому человечество Иисуса есть Идея гуманности, или сама Гуманность как платоновская идея. Однако этим мы уничтожаем конкретную историчность, персональность и индивидуальность Иисуса из Назарета.  Превращаем историю в миф, и конкретного – в людях, времени, и пространстве, – человека Иисуса в мифического героя.

Между тем дуофизичность (двуприродность) Христа Иисуса является важнейшим богословским догматом христианской веры, согласно которому человечество Христа  должно быть познано исключительно конкретно, как оно обнаруживается конкретной плотской исторической личностью, Иисусом из Назарета. Именно эта конкретность отличает Христа Иисуса от языческих полубогов, подобных Гераклу. Человечность христианского Бога бросает вызов язычеству как раз  обыкновенностью личности Христа, его плотскостью, страдательностью. Чтобы подчеркнуть человеческую заурядность и тем противостоять попыткам героизации Христа Иисуса, свидетели первых церквей рисовали Его некрасивым, низкорослым, хромым, косым, косноязычным и т.п.; говорили даже, что борода его скрывала заячью губу.  Хотели разве унизить они  своего Царя? Нет, но подчеркивали этим принципиальную важность Его человеческой конкретности (в том числе плотскости). Сказанное подчеркивание было частью борьбы с язычеством внутри самой церкви: борьба с попытками рисовать Иисуса сверхчеловеком, героем,  богатырем, или  гением, имеющим лишь видимость человека.

Отсюда делаем вывод, что, разумея человечество  Христа, мы должны руководиться не платоническим, но герменевтическим подходом, который предполагает вхождение в конкретную культурную  реальность человека и мира. В данном случае, в реальность еврейства последнего века Ветхого Эона. Ведь Иисус был евреем.
Историки и археологи помогают нам вчуже войти в эту историческую реальность и через это понять многие подробности евангельского повествования. Особенности религии, обычая и быта евреев того времени несомненно важны для ощущения конкретности личности Иисуса Христа, но гораздо важнее те существенные культурные отличия, которые позволяют яснее увидеть человеческую сторону ключевых событий земной жизни Христа.

Главнейшим из этих событий является Пасха. Я говорю не о еврейской, а о христианской «Пасхе». Мы видим ее в божестве Христа как космическую драму – принесение Богом в жертву Сына Первенца, ради искупления всего человечества от смерти как последствия первородного греха. Свидетельством Искупления и снятия с человечества проклятия Адама явилось воскресения Иисуса-человека из мертвых. Таким образом великое Деяние Бога о спасении всех людей от смерти стало явным для нас благодаря человечеству Сына Божьего.
По своему сакральному смыслу, христианская Пасха гораздо ближе к искупительной жертве за грехи, чем к памяти события освобождения из плена, каковой является еврейская пасха. Лишь косвенно и метафорически мы можем связать христианскую пасху с иудейской, трактуя освобождения человека от проклятия первородного греха, как освобождение из плена. Настоящее имя нашей «Пасхи» – Воскресение.  И лишь исторически, в силу календарной даты главнейшего события – жертвоприношения Христа, мы называем праздник Воскресения «Пасхой».
Казалось бы, зачем это чуждое имя? Зачем хранить связь с иудейством, которое столь же далеко от христианства, как и все прочие религии? Затем, что человечество Христа Иисуса неразрывно связано с иудейством и с пасхой,  в канун которой евреи казнили его. Однако календарное совпадение не говорит еще о космической связи Жертвоприношения Небесного (или христианской Пасхи) и пасхи еврейской.

Иисус был евреем, и жил еврейской жизнью, в том числе календарно-ритуальной. Исходя из этого, пасху последних дней можно было бы отнести к бытовым подробностям человечества Христа, если бы не значение пасхи для Израиля: если бы сам Христос Иисус не приурочил свою инаугурацию, свой въезд в Иерусалим к празднику пасхи.
Это приурочение означает Иисуса как нового Моисея, поскольку Он не просто царь в череде ветхозаветных царей, но – первый царь нового Эона, призывающий к жизни новый народ, новый Израиль.

Однако в качестве первого Царя и нового Моисея Иисус выступает только среди избранных и призванных в новое царство. Для всех остальных ветхозаветных евреев Иисус – очередной законоучитель-ересиарх и смутьян из языческой Галилеи. В Иудее никогда не было недостатка в подобного рода учителях, пророках и целителях – они часть народной жизни, и сами по себе не представляют опасности для общества. Если бы не Рим…
Верхушка иудейского общества боится религиозных радикалов, боится, что вдохновляемая ими фанатичная толпа может спровоцировать Рим на репрессии,  смену провинциальной власти и, даже на разрушение храма и Иерусалима, то есть насильственную эллинизацию Израиля.
Царь Ирод не боится эллинизации: он давно эллин. Напротив, свержение храмовой иерократии сделало бы царя полновластным властителем Иудеи. Теперь же он делит власть с первосвященником. Поэтому Ирод отказывается репрессировать Галилеянина.
Арестованного возвращают первосвященнику. Отныне политическое дело становится политико-религиозным: Иисуса обвиняют в богохульстве, в осквернении святыни, в попытке разрушения храма. Иисус мог оправдаться, прибегнуть к защите прокуратора, бежать с помощью своих приверженцев…. Он отказывается от этого. Так же, как поступил ранее Сократ, которого также  обвинили в непочитании богов, и создании нового культа. Свой отказ бежать из узилища Сократ объяснил тем, что как добрый гражданин не может подать пример беззакония. Хотя суд был неправым, формально все происходило по закону.
Более глубоким и личным мотивом Сократа была отцовская любовь к своим согражданам –  детям. Как педагог он понимал, что его бегство из-под стражи, позволит «детям» скрыть от себя свою неправду, в силу не наступивших последствий их поступка. Реальное следствие неправого суда – казнь невинного и почитаемого согражданина должна была вразумить их, пробудить совесть. Ради этого, ради этоса своих сограждан, ради их космичных душ, Сократ принес себя в жертву.

Иисус находится в похожей ситуации, только общество другое. Это не эллинский полис: это  архаичное политическое тело.  Общность евреев – не гражданская, но – культовая, храмовая общность, с соответствующей ментальностью. В этой ментальности существует жертва очищения, искупительная жертва за грехи коммуны. Первосвященник обнажает эту ментальность: он проговаривается: «Лучше одному человеку умереть, чем погибнуть всему народу» – сказал  Каиафа, принимая решение о захвате Галилеянина. Этими словами он выразил преимущественную мысль большинства народа. Израиль страдает, Израиль в руках иноплеменников, вера попрана, храм осквернен, уклад отцов разрушен – это Божье наказание за грехи народа. Нужна искупительная жертва, возвращающая Милость Неизреченного. Таково содержание бессознательного всякого еврея той эпохи, которому Каиафа дал осознание, которое обнаружилось в его резонных  словах об Иисусе как искупительной жертве.
Христос Иисус, сам будучи евреем по человечеству, прекрасно понимает логику Первосвященника и толпы вокруг него. Он знает, что эта логика лишит его жизни.

Иисус – сын Божий, но тайна Божественной комедии сокрыта в Отце: Иисус не знает Его помыслов: он лишь исполняет волю Отца, обращаясь к Нему, как Сократ обращался к своему демону. Он не видит Вселенской жертвы искупления человечества из плена первородного греха: ему, по человечеству, доступно лишь еврейское искупительное жертвоприношение, которое затеял Каиафа, и в котором Иисусу назначено стать «козлом отпущения».  Здесь в еврействе слова «сын божий» лишь титул помазанного царя олицетворяющего Израиль как Сына Божия. Когда евреи спрашивают Его: «ты сын божий?» - разумеют: «ты мессия?». Иисус знает, что он мессия, что его Отец – Ягве; но все это в рамках иудейства. От всех людей, в том числе и от Иисуса, как человека, сокрыто Дело Отца всех человеков: Предвечное Жертвоприношение Сына, на котором стоят все веки человеческие. Нет этой жертвы и в Священном Писании, которое образует ментальность Иисуса из Назарета.  В лице Иисуса грядет, пока что новый Иерусалим, а не новое человечество. Пока еще нет христианства, есть лишь движение в иудействе. Эта ситуация следующим образом отражена в Откровении Иоанна, "Спас мой сокрыл мысленные следы свои, то есть божественность, ... яко лев, заметающий хвостом следы свои, чтобы охотники по следам не могли найти его логова..."

Иисус понимает народную драму, в которую вовлечен, но не понимает, почему именно он…? Разве он уже исполнил свою миссию воцарения помазанника и освобождения Израиля? Он сомневается, и спрашивает Отца. Отец молчит. Иисус правильно понимает Его молчание: кто же еще? Кто другой может стать жертвой за грех? Лучшая жертва – царь, представляющий весь народ в своем лице.

Таким образом две воли сходятся: нелегитимный первосвященник Каиафа собирается принести в жертву бунтовщика, Иисуса из Назарета. Помазанный царь Иисус готов со своей стороны стать жертвой за грехи народа, и совершить эту жертву как первосвященник по чину Мелхиседека, но должен испросить на это волю Помазавшего его. И вот, санкция получена, Воля подтверждена.  Участники мистерии жертвоприношения сакрального Царя определены и приступили к делу, но не знают пьесы, которую играют. Акторы исполняют волю первосвященника Каиафы – казнят смутьяна и самозванца, а сакральное жертвоприношение царя для них лишь фарс, шутовство, – что и выражается в шутовском облачении Христа Иисуса в багряницу, венчании на царство терновым венком, и шутовском поклонении ему, с оплёвыванием и заушанием. 
Для Иисуса же, знающего свое подлинное царское достоинство, все было всерьез. Именно искупительная жертва царя за грехи Израиля и явилась кульминацией человечества Иисуса, высшей конечной точкой его земного восхождения. Эта мистерия, в отличие от циничного жертвоприношения, устроенного Каиафой, трансцендировала в Небо через общение Иисуса с Отцом. Благодаря этому она была истинно священной, но, тем не менее, земной и человеческой.
Божественная комедия, в которой участвовало божество Иисуса Христа, оставалось скрытой. Иисус узнал о ней, лишь воссев одесную Отца на престоле славы. На земле Божественная комедия открылась апостолам в день Пятидесятницы. В этом Откровении родилась  христианская церковь из еврейской секты.

P.S.  О Пятидесятнице привычно говорят как о сошествии Святого Духа на апостолов, как если бы они были позднейшими монахами, стяжателями духа свята. Между тем, Пятидесятница это прежде всего Откровение – генеральное открытие смысла и значения всего, произошедшего с Христом Иисусом и с теми, кто был с ним. В этом откровении родилась христианская церковь.
И второе: со словом Христос (Мессия, Помазанник) мы привыкли соединять божество Христа. Между тем, титул Христос относится к человечеству Сына Божия Иисуса: и не к абстрактной гуманности, а к конкретно-историческому иудейскому человечеству, в котором и существовал царь-помазанник и его ожидание народом Израилем.