Когда мы повзрослели глава 11

Глава одиннадцатая
С января 2004 года мы полюбили путешествовать.
Не по-настоящему. Настоящие путешествия нам теперь были не по силам. Мы путешествовали лёжа в одной комнате, иногда даже не вставая с кровати. Раскладывали на одеяле старый атлас, энциклопедию, несколько журналов и альманахов, которые я покупал в киоске, и выбирали место, где проведём сегодняшний вечер. Иногда спорили, иногда бросали монетку, иногда Лейли просто закрывала глаза и тыкала пальцем в карту.
Непал. Гондурас. Конго. Канарские острова. Всё это было только разогревом.
Мы успели побывать в десятках стран, в которых никогда не ступала наша нога, и, наверное, знали их лучше, чем многие люди, действительно там побывавшие. Мы знали, где в Антарктиде холоднее всего, почему в Амстердаме столько каналов, где живут самые большие черепахи и сколько километров отделяет один конец Сахары от другого. Лейли могла за пять минут придумать маршрут через три страны, а я должен был немедленно становиться её проводником, переводчиком, носильщиком и иногда — экскурсоводом.
Вчера мы играли в прятки в Сан-Марино. Лейли, конечно, нарушала правила. Она постоянно перебегала границу и пряталась уже на территории Италии, после чего утверждала, что это я плохо знаю географию.
Я делал вид, что возмущён. Она смеялась. Потом несколько минут не могла отдышаться и сердилась на собственные лёгкие за то, что они портят игру. Я тогда отвернулся, будто мне стало смешно смотреть на улицу.
Может быть, именно эта игра и помогла ей продержаться ещё один месяц.
Я иногда думал, что болезнь не столько убивает человека, сколько пытается завладеть его вниманием. Ей необходимо, чтобы о ней думали каждую секунду, чтобы каждое движение, каждый вдох и каждый взгляд напоминали о ней. Стоит перестать слушать — и она начинает стучать сильнее.
Поэтому мы путешествовали. Нам нужно было занять пространство внутри головы чем-нибудь другим.
Сегодня выбор пал на Норвегию.
За окном ветер трепал голые ветви тополя. Они постукивали в стекло, будто кто-то просился внутрь. С севера пришёл хазри — резкий, ледяной, с той особенной влажностью, которая заставляет Баку на несколько дней забыть, что он вообще-то южный город. В комнате было прохладно, но мы не обращали внимания.
Мы лежали в Бергене. Перед нами поднимались деревянные дома Бергена — тесно прижавшиеся друг к другу, разноцветные, немного кривые, с тёмными окнами и черепичными крышами. Я рассказывал Лейли всё, что успел вычитать о городе летом, когда мы ещё надеялись получить визу. Она слушала вполуха. Ей всегда было интереснее смотреть.
Лейли вообще смотрела на мир жадно — не потому, что ей было любопытно. Теперь я понимал другое: она старалась запомнить. Не города даже — мелочи: цвет двери, вывеску, лодку у причала, человека в красной куртке, который прошёл мимо и через несколько секунд исчез за углом. Она будто собирала мир по кусочкам, заранее понимая, что когда-нибудь ей придётся оставить его.
Я заметил это слишком поздно.
— Тим, а что там такое? — спросила она.
— Где?
— Вон там, справа.
Она показала рукой.
Я посмотрел и сделал вид, что знаю ответ. Лейли часто задавала мне вопросы о вещах, о которых я понятия не имел. Причём спрашивала с такой уверенностью, будто ответ у меня уже был и я просто обязан был его достать. Если не знал — придумывал.
Иногда мне казалось, что вся эта игра нужна ей не столько ради путешествий, сколько ради моего голоса. Ей нравилось слушать, как я превращаю незнакомое место в настоящее.
— Рыбный рынок, — сказал я.
— Чудесно. Пойдём.
— Мы уже идём.
— Тогда быстрее.
Я улыбнулся.
— Зачем тебе рыбный рынок?
— Потому что мы в Бергене. Было бы странно приехать сюда и не посмотреть на рыбу.
— Логично.
Она огляделась.
— И здесь всё красное.
— Не всё.
— Почти.
Красный был её цветом с детства. Когда мы были маленькими и проезжали мимо кладбища, ещё не понимая толком, что это такое, Лейли однажды сказала родителям, что когда-нибудь будет там жить. Ей нравилось, что там много деревьев, зелени и тишины. Но больше всего ей нравились красные ленточки, привязанные к ветвям. Они колыхались на ветру, как маленькие праздничные флажки.
Смерть тогда была для неё просто красивым местом — она ещё не знала, что однажды ей придётся смотреть на неё совсем иначе.
На рынке Лейли немедленно начала вести себя так, будто родилась в Бергене. Потрогала рыбу, долго рассматривала омара, попыталась сторговать его цену и минут пять объясняла мне, что торговаться можно в любой стране.
— Торг уместен на всех рынках планеты, — заявила она. — Особенно если это весело.
— А если продавцу не весело?
— Тогда ему надо менять профессию.
Я засмеялся. Она тоже.
И на несколько минут мы забыли, где находились на самом деле. Потом вышли на улицу.
Мы шли по узким улочкам, вымытым дождём. Дома стояли так близко друг к другу, будто могли разговаривать через окна. Над городом поднимались горы, а воздух пах водой и деревом.
Когда начался подъём, Лейли стала идти медленнее. Я тоже замедлился. Она заметила.
— Не надо.
— Что?
— Не подстраивайся.
— Я просто не спешу.
— Врёшь.
Я улыбнулся. Она тоже. Мы продолжили подниматься.
Болезнь не отпускала её даже в наших путешествиях. Она тащилась следом по выдуманным норвежским тропам и всё равно заставляла её прихрамывать. Я делал вид, что не замечаю. Она делала вид, что не замечает моего взгляда.
Мы оба стали очень вежливы друг с другом — слишком вежливы. Играли в здоровую жизнь с таким упорством, будто стоило нам не назвать её слабость слабостью — и она исчезнет. Будто если в Бергене она сможет подняться на гору, то в Баку её тело тоже на несколько часов забудет о том, что с ним происходит. Мы берегли этот хрупкий обман, как фарфор с трещиной: осторожно, двумя руками, боясь лишний раз коснуться.
Когда подъём стал круче, она остановилась.
— Ульрикен?
— Ульрикен.
— Тогда наверх.
— Ты уверена?
Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей не гору, а перейти улицу.
— Тим, мы же путешествуем.
— Хорошо.
И мы пошли.
Город постепенно остался внизу. Дома становились маленькими, улицы — тонкими, люди исчезали. Ветер становился сильнее. Перед нами открывалась Норвегия, которой мы никогда не видели и никогда не увидим.
Я рассказывал ей о фьордах, ледниках, водопадах и троллях. Иногда она задавала вопросы. Иногда спорила. Иногда просто смотрела.
На вершине она долго молчала, потом села на камень. Ветер перебирал её волосы.
— Здесь можно было бы остаться, — сказала она.
— Где?
— Здесь. Просто сидеть. И никуда не возвращаться.
Я посмотрел на неё. Она смотрела вниз, на город. Я ничего не ответил. Некоторые слова не требуют ответа — им достаточно того, чтобы их запомнили.
Мы посидели ещё немного, а потом отправились дальше. В нашей Норвегии расстояния не существовали. Мы могли за несколько минут оказаться там, куда в настоящей жизни добирались бы часами. Поэтому вскоре уже шли вдоль Гейрангер-фьорда.
Внизу была вода — тёмная, холодная, почти неподвижная. Горы поднимались по обе стороны, и казалось, будто между ними прорезали узкую дорогу к морю. У причала покачивалась небольшая рыбацкая лодка. Мы забрались внутрь и отчалили. В лодке лежали удочки.
— Будем ловить рыбу, — решила Лейли.
— Конечно.
— А если ничего не поймаем?
— Будем голодными.
Мы закинули удочки. Рыба не клевала. Я смотрел на поплавок. Лейли смотрела на меня.
— Она нас игнорирует.
— Кто?
— Рыба.
— Может, мы ей не нравимся.
— Невозможно.
Через некоторое время над водой появился орлан. Он кружил высоко над фьордом, почти неподвижно держась в воздухе, а потом вдруг сложил крылья и пошёл вниз. В последний момент вытянул лапы, словно шасси самолёта, и выхватил из воды рыбу. Лейли проводила его взглядом.
— Вот это рыбалка.
— Нам до него далеко.
— У него преимущество.
— Какое?
Она посмотрела на меня.
— Он настоящий.
Я взялся за вёсла, и мы поплыли дальше.
Облака медленно двигались над нами. Лейли опустила ладонь в воду и провела пальцами по поверхности.
Я показал на водопады.
— Семь сестёр. А напротив — Жених и Фата Невесты.
Она прищурилась.
— Почему семь?
— Потому что семь.
— Неубедительно.
— Там есть легенда.
— Рассказывай.
Я отложил вёсла. Вода тихо билась о лодку.
— Говорят, жили когда-то семь сестёр невероятной красоты. Однажды пришёл к ним воин, чтобы выбрать одну в жёны. Но увидел всех семерых и не смог решить, кого любит. Тогда сёстры сказали ему: «Приходи завтра с фатой для той, которую выберешь». Он сел напротив и всю ночь смотрел на них. А утром так и не смог сделать выбор. Поэтому остался там навсегда. Семь сестёр продолжают ждать, а он всё ещё сидит напротив с фатой в руках.
Лейли долго смотрела на водопады.
— Дурак.
— Жених?
— Конечно.
— Почему?
— Потому что если ты не знаешь, кого любишь, значит, не любишь никого.
Я улыбнулся.
— Возможно.
Она снова посмотрела на водопады.
— И вообще, любовь разрушает красоту только в плохих историях.
— А в хороших?
Она повернула голову ко мне.
— В хороших любовь и есть красота.
Я ничего не сказал. Водопады шумели вокруг. Их шум почему-то напоминал мне дыхание человека, который спит.
Через некоторое время Лейли спросила:
— А сейчас в Норвегии бывает северное сияние?
И в этот момент Берген исчез. Исчезли фьорды, лодка, горы, водопады. Осталась комната.
Она лежала рядом со мной — бледная, худая, настоящая. Совсем не похожая на ту Лейли, которая несколько минут назад торговалась на рынке с норвежцем из моей памяти и спорила с ним из-за цены омара.
— Если ты сейчас там, — сказал я, — Норвегия точно сияет.
Она поморщилась.
— Не говори глупостей. Сейчас я совсем не сияю.
— Ты ошибаешься.
— В чём?
— Ты самая красивая женщина в этом мире.
— В каком мире?
— В моём.
Она закрыла глаза. Я продолжил:
— А если бы существовал конкурс «Мисс Сияние мира», ты бы заняла первое место.
Она тихо рассмеялась.
— Это только в твоих глазах.
Потом открыла их и посмотрела прямо на меня.
— Знаешь, я ведь действительно мисс Сияние мира.
— Вот видишь.
— Потому что твои глаза — мой мир.
Она сказала это просто, без всякого желания произвести впечатление. Именно поэтому я не нашёлся с ответом.
Лейли положила голову мне на грудь и некоторое время слушала моё сердце. Потом подняла руку и провела пальцами по моему подбородку, задержавшись на ямочке.
Так мы и лежали.
В Норвегии.
В Баку.
В одной комнате.
В двух местах одновременно.
— Жаль, что я её не увидела, — сказала она.
— Увидишь.
Она ничего не ответила. Я понял, что она больше не верит в мои обещания.
— Ты когда-нибудь поедешь туда, Тим. Я знаю.
— Вместе.
Она закрыла глаза.
— Нет.
Одно слово. Тихое, почти ласковое. Но оно ударило сильнее всего.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что я не хочу это слышать.
Она некоторое время молчала.
— Мне тяжело смотреть на тебя, когда я понимаю, что должна уйти.
Я отвернулся.
— Ты меня не покинешь.
— Тимур.
В её голосе появилась усталость.
— Не надо.
Я посмотрел на неё. Она подняла руку и неожиданно дала мне лёгкую пощёчину. Совсем слабую, почти символическую. Потом поцеловала меня в щёку — туда же, куда ударила.
— Вот теперь слушай.
Я молчал.
— Ты сейчас похож на этих меланхоличных подростков с интернет-форумов, которые пишут, что не хотят жить. Так и хочется им сказать: хотите умереть — поменяйтесь со мной местами. Мне хочется жить.
Я закрыл глаза. Она говорила спокойно, без пафоса. От этого было страшнее.
— В прошлый раз я сказала тебе, что болит только тело. Я соврала. Душа болит сильнее. Потому что я переживаю за тебя, Тимур. Иногда мне хочется заглянуть тебе в голову, но я боюсь. Боюсь увидеть там что-нибудь такое, после чего уже ничего нельзя будет исправить.
Она провела пальцами по моей щеке.
— Я знаю, тебе трудно. Иногда мне хочется поменяться с тобой местами. Не потому, что мне легче. Мне самой страшно. Я тоже хочу жить. Но ты не имеешь права превращать мою смерть в свою.
Я посмотрел на неё.
— А во что мне её превращать?
— В жизнь.
Я промолчал. Лейли вздохнула.
— Человек не всегда выбирает то, что с ним происходит. Но он выбирает, что с этим делать.
Она улыбнулась.
— Даже если сначала кажется, что после нас ты больше никого не сможешь любить.
— Я не смогу.
— Сможешь.
— Не хочу.
— Захочешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я знаю тебя.
Она немного помолчала.
— И ещё потому, что ты упрямый идиот.
Я улыбнулся.
— Спасибо.
— Не за что.
Она взяла меня за руку.
— Тимур, пожалуйста, женись.
У меня внутри всё сжалось.
— Лейли...
— Нет. Дослушай.
Она переплела пальцы с моими.
— Ни у одного из нас не было семьи. Настоящей. Со свадьбой, с домом, с детьми. Но это не значит, что её не должно быть после нас. У тебя должны быть дети.
— Ты уже всё решила?
— Да.
— Сколько?
Она впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему.
— Четверо.
— Четверо?
— Два сына и две дочери.
— Почему именно столько?
— Потому что меньше — скучно.
Я рассмеялся. Она тоже. Смех быстро закончился, но на несколько секунд комната снова стала прежней — такой, какой была до болезни.
— Назовёшь их нашими именами, — сказала она.
— Всех четверых?
— Конечно. Как-нибудь придумай.
— Это будет странно.
— Мне всё равно.
Она сжала мою руку.
— Пусть они будут нашими отражениями. Только лучше нас. Пусть проживут то, чего мы не успели. Пусть будут глупыми, счастливыми, влюблёнными. Пусть знают, что терять больно, — и всё равно не боятся любить.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Только не учи их бояться жизни.
Я долго молчал.
— Я постараюсь.
— Нет.
— Что?
— Обещай.
Я кивнул.
— Обещаю.
Она поднесла ладонь к губам, словно послала мне воздушный поцелуй, а потом положила её мне на грудь — чуть ниже ключицы, туда, где билось сердце.
— Я люблю тебя.
Я накрыл её руку своей.
— И я тебя.
Она улыбнулась.
— В прошлом.
Я поцеловал её пальцы.
— В настоящем.
Она закрыла глаза.
— В будущем.
У меня перехватило горло. Она почти беззвучно произнесла:
— В вечном.
Я укрыл её пледом.
— Теперь спи.
— А ты?
— Я рядом.
— Целую твои сны.
— И я твои.
Я выключил свет и вышел во двор. С собой взял бутылку коньяка.
Под виноградником стоял старый стол, за которым мы когда-то спорили, кому идти за мячом, кто первый начал драку и куда отправиться следующим летом. Теперь за ним сидел я один.
Ночь была глухой. Такой, в которую даже собаки не лают.
Я пил медленно, почти не чувствуя вкуса. Соседи видели меня. Наверное, осуждали.
Как можно пить, когда у тебя дома умирает близкий человек?
Очень легко.
Поживите рядом с человеком, который умирает. Просыпайтесь от его дыхания. Меняйте простыни. Держите стакан воды. Запоминайте, какое лекарство когда давать. Старайтесь улыбаться, когда хочется разнести стены голыми руками. Слушайте человека, которого любите, когда он говорит о будущем так, будто сам туда уже не попадёт.
А потом попробуйте не сойти с ума.
Мы оба болели одной болезнью. Просто у неё был диагноз. А у меня — всё остальное.
Наверное, поэтому от меня и стали держаться подальше.
Теперь ко мне почти никто не подсаживался. Я одичал. Меня хватало только на Лейли. Для остальных я либо молчал, либо отвечал грубо, если вообще отвечал. Соседи, завидев меня во дворе, кивали и ускоряли шаг.
Я был им благодарен. Мне не хотелось, чтобы меня утешали. Не хотелось слышать «держись», потому что я держался. Просто уже не понимал, за что именно.
В детстве я думал, что сильный. Мне казалось, что мир существует для того, чтобы однажды уступить моему желанию. Я был маленьким, самоуверенным, обижался на друзей, если всё происходило не по-моему, и мечтал стать космонавтом.
Потом захотел стать путешественником. По сути, это было одно и то же. Мне хотелось улететь, смотреть через иллюминатор на Землю и думать: вот он я, смотрите, каких высот я достиг.
А вырос — и понял, что человек иногда оказывается дальше всего от самого себя именно тогда, когда ему кажется, что он наконец стал взрослым.
Эмиль смог умереть за Родину.
Каце своей цепкостью обеспечивала нас всем необходимым.
Лейли выдерживала боль, от которой я иногда не мог даже смотреть ей в глаза.
А я сидел за столом и пил коньяк.
Вот и вся моя сила.
Наверное, мной никто не был бы доволен. Кроме Лейли. Но она не считается. Я почти усмехнулся этой мысли.
Хотя нет. Пока она жива — считается.
Я допил и поднялся домой.
Лейли спала. Луна лежала на полу длинным прямоугольником света и доходила до кровати. Её лицо казалось почти прозрачным. Она улыбалась во сне.
Я остановился у двери, не стал включать свет, сел рядом и смотрел.
Наверное, никто никогда не смотрел на другого человека так, как я смотрел на неё в ту ночь. Не как мужчина смотрит на женщину, которую любит, и даже не как человек смотрит на самое дорогое, что у него есть. Я смотрел на любовь, когда она уже перестала быть чувством и стала частью тела.
Она была моими словами и моим молчанием, моими слезами и моей нежностью, моей силой и моей слабостью. Она была причиной, по которой я вставал утром, и единственным человеком, ради которого мне всё ещё хотелось дожить до вечера.
Я всматривался в её лицо. Улыбка не исчезала. Мне хотелось знать, что ей снится.
Море? Норвегия? Наш двор? Виноградник?
Может быть, она снова была маленькой и стояла возле кладбища, разглядывая красные ленточки на ветвях и думая, что это место похоже на праздник.
Мне хотелось забраться внутрь её сна, найти там всё, что делает её счастливой, собрать это в охапку и принести ей.
Пока можно.
Пока она ещё здесь.
Я слушал её дыхание. Сначала просто слушал. Потом начал считать.
Один.
Два.
Три.
Четыре.
Она дышала ровно, тихо, живо.
Я продолжал считать, сам не понимая зачем.
Одиннадцать.
Двенадцать.
Тринадцать.
Я остановился.
И вдруг подумал: а если однажды будет не тринадцать? Если одиннадцать? Десять? Пять? Если однажды я проснусь от тишины и пойму, что последний вдох уже случился, а я его не услышал? Если она останется один на один со своей смертью, а меня рядом не будет?
Я наклонился к ней, слушал. Она дышала.
Я положил ладонь ей на грудь и почувствовал движение. Ещё один вдох. Потом ещё.
И тогда мне впервые пришла в голову мысль настолько простая, что от неё стало страшно.
Если бы у меня был запасной вдох — хотя бы один, лишний, предназначенный только для неё, — я бы отдал его. Не задумываясь, я бы вырвал его из собственного тела вместе с душой и отдал ей.
Пусть забирает.
Пусть живёт.
Только бы дышала.
Только бы ещё один раз открыла глаза.
Только бы однажды утром снова спросила меня, почему я опять не сплю.
Я сидел рядом и слушал её дыхание.
И впервые понял, что человек способен бояться не самой смерти.
Он способен бояться утра, в котором жизнь продолжится без того, кто был этой жизнью.