Цветы позднего лета. Сильвия Таунсенд Уорнер

     Сильвия Таунсенд УОРНЕР
     (Sylvia Townsend Warner)
     Рассказ относится предположительно к 20-30-м гг.
     Перевод с англ.- Ю.Ржепишевский






   - Я думаю, нет англичанина, который не обожал бы цветы.   
   Когда Фил Хардинг выговорил это в первый раз, Мэри Райан прямо-таки передернуло. Со временем она вздрагивала уже как бы по привычке, ведь он же не мог, увидев вазу с цветами, не сказать этого, а она, со своей стороны, жизни в Лондоне без цветов просто не представляла. Эту фразу он произносил с выражением невинного самооправдания, желая видимо сказать, что всякие там латиняне, кельты, иберийцы, татары и прочие, если и любили цветы, то не настолько, насколько самим цветам бы того хотелось, - в то время как вид его склонившегося к цветку носа, столь выразительного и столь совершенной формы, мог бы повергнуть розу в экстаз.
   
   Она повторяет эти его слова вслух, с его же интонацией, как вдруг одна из цинний, стоящих в вазе, с тяжелой головкой на упругом стебле, выпав из букета, валится набок, словно какая-то глупая истеричка. Сейчас как раз сезон цинний - цинний, поздних левкоев и ранних гладиолусов - сезон, когда цветочные магазины заявляют о себе с помпой и роскошью второй половины лета, когда Фил возвращается со своих обычных инспекций в Чешире и Ланкашире.
   
   Фил работает в "Мультибэв", смешанной фирме с ограниченной ответственностью, которая производит слабоалкогольные напитки и кондитерские изделия, заправляет недорогими ресторанчиками по всей Британии и по уши увязла в благотворительности и всякого рода благопристойности. Это ведь именно из-за "Мультибэв" Фил стал так редко оставаться на ночь. Разумеется, он женат: менеджер по социальному контролю в фирме, где работает столько молодых девиц, просто обязан быть женатым мужчиной, ни в коем случае не разведенным.
   
   Поначалу, когда она была еще влюблена безумно, "Мультибэв" казался ей молохом, мрачно пожирающим все живое, всю радость и всю романтику, перемалывающий молодые таланты и радости жизни в унылый фарш, в частности, перемалывающий Филиппа Хардинга, это чудесное воплощение гордой силы и надежды. Она винила "Мультибэв" во всем: в этой их осмотрительности, во всяческих ограничениях, в разочарованиях, в телеграммах, где стоит "ИЗВИНЕНИЯ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ", в письмах со штампом "секретно" или даже без него, но на которых стоит П.П.С. - "по прочтению сжечь", да и в будильнике, неумолимо тикающем у изголовья любовной постели, тоже был виноват "Мультибэв". Она винила фирму даже в известной склонности миссис Хардинг выходить из себя по пустякам. Ведь если бы "Мультибэв" не втиснул миссис Хардинг в эти шоры мещанской респектабельности, бедняжка, разумеется, смогла бы все понять и успокоиться наконец.
   
   Позже, в постыдном своем падении, она обнаружила, что готова видеть в "Мультибэв" даже некую нелепую разновидность Амура, слепо потворствующую их любви. Впрочем, из-за работы на фирме Фил становился занят все больше, одновременно проявляя все больший интерес к выходным и государственным праздникам, а также к своему палисаднику за городом. Почему и реже навещал ее - в основном, когда тому способствовали его инспекционные поездки. Да еще в разъездах между Лондоном и Сербитоном мог уделить ей пару часиков.
   
   Такая вот пара часиков ей как раз и предстояла. Поставив свой автомобиль в гараж (чтобы оставить его снаружи, не было, разумеется, и речи), Фил прибудет на автобусе, а затем уже пешком к Элворти Мэнсионс, после чего лифт вознесет его прямехонько к двери ее квартиры. Раздастся звонок (в свое время он отказался взять у нее дубликат ключа, и она выставила его прочь, трагедия была на целую неделю), дверь откроется, и он заполнит собою тесный коридорчик; потом - в зависимости от обстоятельств - он положит свой зонтик и поцелует ее, или поцелует и положит свой зонтик. После этого он захочет вымыть руки. Теперь-то, конечно, порядок может быть и другой: сначала зонтик, мытье рук, и только затем - поцелуй.
   
   - Веди себя смирно, и тебя будут обожать, хочется тебе того или нет, - строго говорит Мэри Райан циннии, водружая ее на место и поправляя букет в вазе.
   
   От внезапного порыва ветра занавеска на окне всколыхнулась. Зацепившись за колючки стоящего на подоконнике кактуса и вздувшись парусом вовнутрь, она потащила за собой и кактус. Горшок наклонился и грохнулся на пол. Она наскоро собрала рассыпавшуюся землю, растение, черепки горшка и тут же выбросила все это за окно. И сразу почувствовала себя значительно лучше - облегченной, умиротворенной, почти веселой. Однако тут же возникло чувство, будто чего-то не хватает. Она всегда держала на подоконнике какие-то растения, цветы - теперь же здесь не было ничегошеньки.
   
   За отсутствием горшков с цветами она попыталась поправить дело фруктами, затем стеклянным кувшином с водой, а после - подходя к вопросу чисто абстрактно - машинкой для приготовления фарша. Машинка для приготовления фарша смотрелась почти идеально. На подоконнике она выглядела беззаботно и дерзко, словно скульптура Пикассо. "Женщина, всходящая на эшафот", сказала она вслух. Впрочем, ни один из вариантов ее не устроил, так что ничего не оставалось, как только отправиться в магазин за новым кактусом.
   
   Выбор платья, в котором можно было бы выйти, доставил ей некоторое облегчение. Но едва оказавшись вне стен Элворти Мэнсионс, оглушенная тошнотворным запахом асфальта и режущих слух звуками автомобильных клаксонов, она почувствовала внезапное отвращение к себе. Ну конечно - всего лишь выйти, купить цветочный горшок!.. Во что она, в конце концов, превратилась, если не в состоянии сделать и двух шагов из своей клетушки? В старую деву, вот во что! Старая дева, старая дохлая курица... Исполненная горечи и злости, она вошла в цветочный магазин и, наскоро выбрав там бальзамин в горшочке, попросила продавца записать на ее счет.
   
   При выходе из магазина ее осеняет одна забавная мысль, и она возвращается обратно.   
   - Я бы хотела взять букет лилий, - говорит она, - да, и немного гладиолусов. Две дюжины, я полагаю, бледно-розовых. Или нет, сделайте, пожалуйста, три дюжины и положите туда немного желтых. И еще букет вот этих больших белых пионов, и дюжину розовых гвоздик, и дюжину желтых. А розы у вас есть? Какие?   
   Продавщица показывает ей тёмно-пунцовые розы и маленькие розы огненно-красного цвета, но они  тут же отвергнуты.
   - Розовые, - говорит она.
   Продавщица вспоминает о нескольких розовых бутонах, выставленных на витрине в виде декора.
   - Наверно, недавно доставили, - оправдывается она с фальшивой улыбкой. "Старая Англия", так их называют.   
   - Эти отлично подойдут, - говорит Мэри Райан. - Сделайте, пожалуйста, три букета. И еще мне нужна карточка-адрес.   
   На карточке крупными неровными буквами она выводит: "Привет-привет!"   
   - Вот, возьмите. Положите это к цветам и отправьте все по адресу: Глэнко, 19, Уистленд роуд, Сербитон, Филиппу Хардингу. Они должны быть там к пяти.   
    - Не знаю, можем ли мы обещать, - говорит продавщица. - Это довольно далеко от города. Обычно мы не доставляем цветы в Сербитон. Конечно, можно отправить их со специальным посыльным.   
   - Да-да, сделайте, прошу вас, - говорит она.   
   Окинув прощальным взглядом все это безумное свадебное великолепие на полках, она выходит из магазина.   
   - Ваш бальзамин, мадам! Не забудьте ваш бальзамин!
   
   По возвращении она ставит бальзамин на подоконник, туда, где до этого стоял кактус, и садится полюбоваться чистой, прохладной  зеленью сочных листьев, полупрозрачных, словно нефрит, и струящимся сквозь них светом. В недолгой своей богатой жизни бальзамин из всех цветов более всего целомудренно чувствен, причем целомудрия в нем столько, что об аромате, кажется, можно уже и забыть. Она все еще смотрела на бальзамин, когда раздался звонок у двери.   
   Она включила электрический чайник (ему, конечно же, захочется выпить чая - чем жарче было днем, тем сильнее Филу хотелось чая), а затем открыла ему дверь.   
   Он вошел, положил свой зонтик. Боже, до чего же он высок, до чего чудно сложен и как замечательно выглядит для своего возраста! Для "Мультибэв" было бы бедствием потерять его сейчас, когда в волосах у него появилась эта прекрасная седина. Впрочем, вряд ли это произойдет, ведь ни одна женщина - даже если станет в этом упорствовать - не сможет получить развод из-за пустячной корзинки цветов стоимостью в две гинеи и из-за какой-то непонятной записки. А миссис Хардинг вряд ли станет в этом упорствовать.
   
   - Могу я помыть руки? - спросил он.   
   - Конечно, дорогой. Прими ванну, если хочешь.   
   С замиранием сердца она прислушивалась, - как если бы к ней явился кто-то незнакомый, любовник совершенно новый и непредсказуемый, - краны открывались и закрывались, вода бежала из них и утекала прочь, и затем - строго отмеренная и бесконечная пауза, пока он вытирал руки полотенцем. Появившись в комнате, он первым делом направился к цинниям.   
   - Удивляюсь, как это им удается выращивать такие крупные экземпляры? У меня не получается. Они очаровательны, не правда ли? Взгляни на эту красавицу, что за оттенок! А эта?   
   - Вечно ты сразу бежишь к цветам, - говорит она с упреком.
   - Но они же приводят меня в итоге к тебе, не так ли? А кроме того... кто из англичан не обожает цветы? Хотя я, кажется, уже повторяюсь.   
   - Похоже на то.   
   - Боюсь, однажды ты от меня устанешь, - говорит он с смущенной улыбкой. - От меня, от моего зонтика, от всего, над чем ты так любишь подсмеиваться.   
   Она молчит, и он поспешно добавляет:
   - Но твоими цветами я готов восхищаться бесконечно. Никто не умеет делать такие аранжировки лучше, чем ты. А эти циннии, Мэри! Это же просто шедевр!   
   - Я могла бы и получше сделать, - ответствует она скромно.   
   Злость уже покинула ее совсем. Глядя на этого незнакомца с проседью в волосах, такого доверчивого, такого безобидного, способного даже к своего рода преданности, столь изящного и хорошо сохранившегося, она с удивлением спрашивает себя - как это у нее хватило сердца сыграть с ним такую скверную шутку на прощание.
   
   
   ****
  _