Пётр Васильевич

1
Так бывает, просто не хочется думать, мысли полностью покидают голову  и долго долго не возвращаются, чаще всего глаза при этом принимают вид окружности, а зрачки и вовсе перестают реагировать на свет. Именно в таком состоянии, я увидел в тот вечер Петра Василевича. Он сидел на старой кушетке, уставившись в пол. Рядом с ним крутилась маленькая Агата, топая маленькими ножками по дощатому полу, и дергая то и дело дедушку за потертую куртку. Подул ветер и распахнул настежь громоздкие окна, покрашенные на скорую руку нелеповатой бежевой краской. Ветер холодной струёй дунул в комнату, Агата засмеялась, а я, свидетель такой необычной картины, выронил папку. Мой учитель очнулся и медленно, не торопясь, повернул голову в мою сторону. Кивнув мне, неторопливым движением руки, пригласил сесть напротив себя в продавленное кресло. Я повиновался. Петр Васильевич прогнал Агату, и она с недовольным выражением лица, вылетела из комнаты. Я протянул ему папку, в ней как мне казалось, были собранны мои лучшие работы: пейзажи моего родного города, портрет деревенской учительницы, вид на реку с холма, полная дама на центральной улице и многие другие труды. Пётр Васильевич шумно втянул воздух и начал перебирать быстрыми движениями пальцев мои картины. Он всегда умел вносить разнообразие в мой творческий процесс, то и дело критикуя по поводу и без мои работы. Казалось он просто не может быть доволен. Я конечно, очень обижался, бывало даже по нескольку недель не разговаривал с Петром Василевичем, а он и не спешил со мной мириться. Мой учитель решительно не понимал, почему я так отношусь к критике, а мне было дико слышать его придирки. Но я уже привык к его аргументам, а он свыкся с моим скептическим настроем по поводу его критики. В общем, Петр Васильевич никогда не отличался многословностью, чаще всего едва раскрыв рот он обрывал себя на полуслове, когда же я спрашивал его, почему он так поступает, он говорил, что человек рождён не для пустых слов, а для дела. Несмотря на черствый характер, художником он был от Бога. Впервые увидев его работы, я действительно раскрыл рот, столько в них было душевности и пронзительности, столько скрытых чувств, даже в старом здании его исполнения я видел всю свою жизнь, настолько у него были поразительные картины. Однажды на выставке, в его старой квартире на Садовой, один человек сказал мне, что «всю душу, он картинам своим отдал»,   иногда мне так и казалось, но Пётр Васильевич был из тех людей, которые едва в чём-то убедив, могли легко переубеждать.
Отложив изрядную стопку моих трудов на поругание, он остановил взгляд на картинке, написанной на плохенькой бумаге, угольным карандашом. На ней была изображена маленькая девочка сиротка из небольшого поселка, она сразу очаровала меня, у неё были большие глаза, которыми она с интересом, не свойственным взрослым, наблюдала за всеми из под чёрных ресниц. Я посчитал, что эта девочка стала последней каплей его негодования, я уже слышал его слова: « Ну как, можно было не воспользоваться такой прекрасной натурой…». Но я не услышал ничего подобного, он просто сказал:
-Молодец.
 Встал, медленно подошёл к окну и закурил, я увидел в пепельнице причину его спокойствия.
 -Зачем вы опять,- только сказал я.
- Слабые мы – люди, - выдавил он из себя ответ.
Не любил я его пристрастия, оно, по словам самого Петра Васильевича, притупляло как боль, так и разум, но не редко большее воздействие получало именно второе. Он не раз отказывался от пристрастия и снова возвращался к точке отсчета. Я просто не мог поверить как такой умный и рассудительный человек, мог так запросто себя губить, но он мог.
- Ты, иди, я позже посмотрю.
- Но, Петр Васильевич, вы разве сейчас…
Я осёкся, его тяжелый  пытливый взгляд упал на меня. Не выдержав напряжения, я отвернулся и, не дожидаясь повторного приглашения выйти, встал и вылетел из комнаты.
2


Всю ночь, я то просыпался, то просто проваливался, и неосторожно вскакивая с кровати, ударялся о низкий потолок дряхлой избушки. Под утро мне всё же удалось заснуть, и пролежав в постели до обеда, я лихорадочно оделся и побежал к дому Петра Васильевича.
Он уже ждал меня в гостиной. Подав, Вале, дочери моего учителя, пальто, я не смело, озираясь по сторонам, вошёл.  Моё внимание сразу привлекла разбитая пепельница, валявшееся в углу. Он, усмехнувшись, пригласил меня сесть.
-   Глянул я твои картинки.
-Да, и как они? – перебил я учителя.
- Я тебя не первый год знаю, с самого детства носишь мне мазню на поругание…
Я смолчал, не раз задавал я себе вопрос, а что собственно я к нему хожу, кто он мне, мать родная что ли, чтобы мне его выходки терпеть. Но я терпел, даже не то что бы терпел, я был рад каждому приливу эмоций, вносимых Петром Васильевичем в мой повседневный быт. Я никогда не чувствовал каких-то нежных чувств с его стороны, но я любил его всем сердцем, как родного отца и можно даже сказать сильнее, откровенно говоря отец мой был приличной сволочью.
- Что ж  вы все такие чувствительные? – заметил он мой отсутствующий взгляд – Ну, хватит.
Я успокоился и уставился на него.
- Значит так, вот это совсем не то, ну что это? Говорил же я, ты картины пишешь, а они говорят! А что, это? Вот что, это говорит? Этого хлама во времени много…. – он дошёл до сиротки и притих – Это, что?
- Моя картина…
- Молодец.
У меня непроизвольно раскрылась челюсть, это была уже не та пьяная  похвала, что и вчера, он впервые за всё мою жизнь похвалил меня по настоящему…
- Иди.
Сказал он, подавая мне работы. Но я не хотел уходить, многое оставалось недосказано, все же повинуясь порыву радости я встал на не твердые ноги и поплёлся к выходу.
На половине пути домой я остановился, что же, всё-таки, он нашёл в этой неказистой картинке? Я начал теребить молнию папки с рисунками, наконец, она поддалась, и на меня взглянула девочка, из под угольных ресниц. Меня вдруг передёрнуло, и из глаз непроизвольно выкатилась слеза, для меня всё перевернулось, моё творчество вдруг для меня потеряло всякий смысл. Я ведь всё это время рисовал бездушный хлам! Мне показалось что вся жизнь пронеслась перед глазами. Да, многие картины призваны, только лишь радовать глаз, но лишь единицы призваны волновать душу, и именно эти единицы будут жить вечно, будут жить, пока жив разумный человек, способный мыслить.
Вот чего хотел видеть в моих картинах Петр Василевич, и увидел в этой девочке.
3
Я просто не в силах был идти домой, ноги несли меня в мастерскую, нашу с Петром Васильевичем, общую. Он редко там появлялся, я же, то и дело бродил по выеденному короедами бревенчатому полу, и слушал скрип чердачных половиц. У нас на чердаке прекрасно размещался подпольный клуб. 
Несмотря на нетерпение, я выбрал самую длинную дорогу, через лес, мне хотелось немного проветриться, и подышать сосновой смолой. Я чувствовал себя так гордо и радостно, как никогда, меня пьянил запах соснового бора и мокрого мха. А звуки… что за звуки наполняли мой разум: и щебет маленьких птичек, и плач старых сосен, качающихся на ветру, и стук лекаря – дятла. Всё в лесу было моим.
Постепенно я подошёл к нашему домику, на краю города. На чердаке горели лампы, и было видно силуэты студентов, явно о чём-то спорящих. Я, покачав головой, вошёл в дом. Пахло крепким табаком, а дальней комнате качалось тусклое пламя, мне в голову пришла мысль, что кто-то из студентов по ошибке забрёл в мастерскую. И я, не долго думая, пошел на свет. У мольберта я увидел грузный силуэт с самокруткой в зубах. Человек обернулся, и я узнал в нём Петра Васильевича.
- Андрей, - со вздохом пробурчал басом мой учитель – держи – сказал он, протягивая мне кисть – рисуй.
- Петр Васильевич, вы куда… - прошептал я.
- Я тут. Всегда тут… - сказал он, выходя за дверь.
Мне показалось, что он вышел ненадолго, и я стоял в неком оцепенении, дожидаясь его. Но он не пришёл. Только тогда я выбежал из домика, но его уже было не видно, сгущались сумерки, и я решил заночевать в мастерской. Грустно и тихо стало после его ухода, я пошел к оставленному мольберту, и увидел на нём его, моего учителя и великого художника. Он навсегда остался у меня в памяти именно таким: лохматым, небритым, пораженным чем-то, позабывшим покой и в тоже время таким разумным и мыслящим, как никогда.
Я прилёг на кушетку, напротив мольберта, и долго долго, пока не догорела свеча, смотрел в его глаза, наполненные простым и до боли непонятным смыслом.
4
Не помню, как и когда я уснул, но примерно в два часа ночи меня разбудил голос Вальки, она выругиваясь, и, стуча в дверь ногами, требовала открыть. С чердака сбежались студенты, и, столпившись на лестнице, ждали, когда я открою. Я открыл, и прямо с порога на меня налетела разъяренная Валя.
- Что ты сказал ему, что ты сделал? – всхлипывая, прокричала дочь Петра Василевича.
- Я… я ничего не…
- Он уехал, куда-то, нагрубил и уехал. Это ты! Это точно ты!
Валька набросилась на меня с кулаками, она всегда отличалась непомерной силой и здоровьем, что сразу сказалось на моём носе, разбитом и потерявшим пригодный вид. Мой друг – студент Ванька Зимин, усмирил её кое-как, и согнал ребят на чердак, оставив нас одних. Валька, вся запыхавшаяся и румяная, такими изображали богинь войны языческие племена, косилась на меня из-под русых прядок, спадавших на лоб. Она уже успокоилась, но ещё  всхлипывала от едких мыслей приходивших на ум. Я вытер кровь рукавом и начал:
- Объясни, для начала, что случилось, я может помочь смогу.
- Да, – выдохнула она и начала – Отец, сегодня весь день как не свой. Мать до слёз довёл, мне нагрубил, а мужу моему вовсе, документы важные, по работе сжег. Он конечно всегда с причудами был, но это уж через чур! А как ты к нам зашел, вообще с катушек слетел! Сначала в мастерскую ушел, а по пути с моста паспорт свой сбросил, это мне тётя Нина из булочной сказала. А как вернулся, уж под вечер, весь перемазанный в краске масляной и будто покойника встретивший. Вещи, значит, собрал и ушел…
У меня глаза на лоб полезли от удивления, ну с чего бы он так… я ведь ничего такого не делал. Да и в нём я особых перемен не замечал.
- Ты прости, что я тебя… - начала извиняться Валька.
Я кивнул, мне, грубо говоря, было не до этого. Поднявшись на нетвёрдые ноги, я засеменил к портрету. Впервые я заглянул в его глаза с осмыслением, да я видел в этих глазах не просто блики света, эти глаза смотрели на мой угольный рисунок, и он отражался в их глубине.

Он научил меня видеть, понимая. Когда мы смотрим на красивую картинку у нас в голове встает цвет, форма ... но настоящее искусство - это прежде всего содержание. Все художники, поневоле, смотрят на оболочку, но только немногим открывается суть.
5
На следующий день я уехал, отдав ключи от мастерской Вальке. Она поняла, или так мне казалось, что Петр Василевич не вернется. Я наказал ей отдать ключи отцу, когда тот приедет, а она согласилась, но мы оба понимали, что этого не произойдёт. Прощались мы холодно, как чужие. Подъехал автобус, и я залез на мягкое сиденье со всеми моими небольшими пожитками. Машина забухтела и жёстко дёрнулась, оттолкнувшись от моих мыслей. А я ещё долго смотрел за удаляющейся фигуркой Вали... мне привиделась её протянутая рука над рекой, сжимавшая что-то, и вдруг рука отпустила это что-то в глубину.

С великими людьми не всегда прощаются так, как следует, а такие люди вообще редко с кем-нибудь прощаются.