Встреча с прошлым

 В начале 70¬х годов учительствовала я в Задонском районе, в селе Архангельское, и было мне в ту пору семнадцать лет. Жизненный опыт – маленький, и знаний тоже мало. После одиннадцати классов, окончив курсы технического переводчика, была направлена городским комитетом комсомола в деревню учителем немецкого языка. Я никогда не жила в деревне и мне было интересно испытать себя – смогу ли жить и работать так далеко от дома. Была середина октября, шли дожди. В один из таких ненастных дней я приехала с направлением на работу в город Задонск, в отдел народного образования. Меня встретили приветливо, но очень удивились, что прислали из области несовершеннолетнюю учительницу. Наверное, руководство Задонска решило, что лучше – неопытная учительница, чем никакой, и мне надавали кучу методической литературы. Здесь же меня познакомили с пожилым директором школы, куда мне предстояло ехать, и, оформив документы, мы заспешили к автобусу. Дребезжащий автобус долго вез нас до села Калабино. Там, у средней школы ждала запряженная в тентованную двухколесную повозку, старая лошадь.
– А теперь поедем на дрожках, я сам смастерил этот экипаж. По нашей грязи только так и можно дое­хать – лошади не тяжело и грязью не забрызгает, – пояснил директор о своем странном сооружении.
– Запоминайте дорогу, от Калабино до Архангельского двенадцать километров. Наверное, на выходные домой ездить будете? Наши учителя вообще-¬то редко ездят, далеко от трассы мы живем. Познакомитесь с коллективом, у нас одна молодежь работает, но вы самая молоденькая будете, ученикам некоторым ровесница. Молодых учителей ученики любят, так что вас не обидят, да и я не позволю.
Так, разговаривая и рассказывая каждый о себе, ехали мы по грязной грейдерной дороге. В деревню приехали в сумерках, директор высадил меня у старенького дома, где уже ждали: бабушка и ее дочка Маша – лилипутка. У них я жила пока работала в школе. Прекрасные люди! Как много интересного я узнала от них о деревенской жизни за самоваром с душистым чаем. Познакомилась  и с новыми понятиями в русском языке. Через день после приезда посылает меня бабушка куда-¬то и говорит:
– Сходи, детка в выход, да принеси махотку, ужин уже готов.
Вышла я в сени и думаю, наверное, это и есть «выход», а что же это такое «махотка», наверное, что­-то маленькое, а для чего же оно предназначено? Посмотрела по сторонам и ничего не увидела, постояла, подумала, но так и не поняла, что же я должна принести, с тем и вошла в избу:
– Бабушка, нет там махотки!
– Ах, паралич их расшиби, украли, черти полосатые, это наши женихи с тобой познакомиться хотят! – и она шустро выскочила за дверь. Мы с Машей сидели и смеялись. Вошла бабушка с крынкой молока, поставила ее на стол и спросила:
– А, ты, где махотку искала?
– В сенях.
Она поняла, что деревенским диалектом я не владею и пояснила, что «выход» – это погреб, а «махотка» – это крынка. Еще много русских архаичных слов узнала я в тот далекий осенний вечер.
Возраст учителей был от 23 до 30 лет. Я быстро нашла с ними общий язык, да и с учениками тоже. Год восьмиклассникам не преподавался немецкий язык, и я занималась с ними дополнительно вечером. После занятий рассказывала страшные истории из Эдгара По. Ребята шли меня провожать. Даже второгодники, которые по несколько раз сидели в одном классе и были моими ровесниками, стали друзьями.
Дни и ночи напролет читала я все, что попадало в руки, особенно любила классику и книги о путешествиях. Чувства горячие и свежие переполняли меня, казалось, что жизнь будет длиться бесконечно, и все в ней я успею сделать.
По сей день живы во мне воспоминания о чудесных рассветах в поле, о проводах солнца в девственном лесу, о легком  деревенском воздухе, напоенном запахом цветущих трав, о первых моих шагах на учительском поприще в далеком селе Архангельское, названном так, наверное, по развалившейся церкви Святого Архангела. Богатство земли – это ее люди. Этот край богат добрыми, простыми людьми, они­ то и окружили меня теплотой и вниманием, посеяли добрые всходы в душе, помогли  узнать и понять мир человеческих отношений. Особенно запомнилась мне встреча с бабушкой Анютой, которая перевернула мои прежние представления о красоте и уродстве, о добре и зле. Вот об этой встрече мне и хочется рассказать.
Новый год учителя отметили в школе и разъехались на каникулы. Но праздничные дни пролетели быстро, пора было возвращаться на работу.
Автобус из Липецка приехал в Задонск с опозданием. На местный автобус до Калабино я не успела. Пришлось ехать на перекладных. Дальше решила добраться пешком до Архангельского. Знала, что по хорошей дороге, за два с половиной часа, можно дойти. Зимний день короток. Вышла я, когда солнышко уже садилось, и заторопилась, чтобы до глубокой темноты добраться до дома. Понемногу темнело. Через час начала мести поземка, а вскоре повалил такой снег, что не стало видно столбов. Сделалось темно, ветер гудел в проводах. Вперед идти страшно, дорогу заметает, а возвращаться – еще страшнее.
Думаю, будь что будет! Сумки с продуктами и одеждой я бросила. Еще с час иду, дорога уже не чувствуется, утопаю по пояс в снегу. Шла я долго. А метель разыгралась не на шутку, снежинки стали колючими, будто обрубили им мохнатые кончики, и поэтому они больно секли лицо. Ветер ревел не переставая, казалось, что он уничтожил все живое на земле и лишь я – маленькая песчинка, забытая им, – болтаюсь в этой снежной круговерти. От усталости подкашивались ноги, хотелось упасть и уснуть, но мысль о том, что мои ученики завтра будут меня ждать, заставляла продолжать путь.
Вдруг метра за два слева от меня возник черный силуэт какого-¬то строения, блеснул неяркий огонек – и опять все пропало в снежном водовороте. Я двинулась в этом направлении и уперлась в стену, ощупью обогнула ее, и перед глазами действительно замигал неяркий, но такой желанный огонек. Стукнула в маленькое оконце и опустилась на завалинку. Не было никаких признаков жизни. Я опять постучала. Наконец сквозь рев ветра послышалось, как где­-то рядом лязгнула щеколда. Открылась дверь, и голос из темноты прошелестел: «Кто тут?» С трудом поднявшись, доковыляла я до двери.
– Кого же носит в этакую непогодь? – опять донеслось из темноты.
– Скажите, это Архангельское?
– Что ты, Бунино это! Хуторские мы. Чай, в такую непогодь не мудрено и заблудиться! Да заходи же, что избе¬то стынуть! – пригласил все тот же голосок.
Я ступила в темноту и остановилась, боясь сделать неловкое движение и стукнуться обо что­нибудь. Вокруг меня что­-то шуршало, двигалось, громко скрипело и ухало.
Куда же я попала? Что за дикие звуки вокруг? Воля оставила меня. Ноги и руки одеревенели от надвинувшегося липкого страха. Было еще страшнее, чем на улице.
Из­-за шума я не слышала, как скрипнула дверь. Опять где­-то справа раздался голосок:
– Ну что стоишь? Пойдем в хату!
Дверь приоткрылась, освещая вход, и на меня пахнуло теплом, керосиновой гарью с примесью запаха ржаного хлеба и душистого сена. Я вошла. Передо мной стояла высокая, худая, но еще крепкая старуха. На вид ей можно было дать не больше шестидесяти лет, но по слабому шелестящему голоску, который бывает только в глубокой старости, я поняла, что ей далеко за семьдесят.
– А чья же ты в Архангельском будешь? – спросила старуха.
– Учительница я, бабушка, из города. В Архангельском недавно работаю.
Продолжая стоять у порога, мы в упор рассматривали друг друга. Старуха мне не понравилась: что­-то колдовское, темное было в ней, она казалась злой ведьмой из сказок моего детства. Все в ней было велико и безобразно: глаза, глубоко сидевшие в глазницах и чернеющие на лице большими ямами, длинный крючковатый нос, запавший рот, огромные руки, свисающие как плети вдоль туловища. Вся ее громадная фигура вызвала во мне неприязнь и суеверный страх. Но я ей, видимо, понравилась, и она пригласила:
– Раздевайся, голубушка.
Когда я сняла набухшее от снега пальто и заледеневший пуховый платок, закрывавший лицо до бровей, она удивленно промолвила:
– Ах­ти, да какая молоденькая учителка! Садись, голуба. Я, дурища старая, тешу глазоньки свои, а ты, чай, голодная. Сейчас я за махоткой сбегаю, покормлю тебя.
Она действительно бросилась к двери – громоздкая неуклюжая фигура исчезла в черном проеме, впустив густое морозное облако. Оставшись одна, я огляделась. Старая избушка состояла из чулана, как называют в этих местах кухоньку с русской печью, да одной комнатки, увешанной фотокарточками в рамках, пучками разной травы и большим количеством икон. Я как раз сидела на большой деревянной лавке за столом, на так называемом «красном месте». Стол и лавки были чисто выскоблены и ничем не застелены, чувствовалось, что хозяйка опрятна, но аскет, и жилье ее скорее напоминало монашескую келью без лишних тряпок. Над столом, под самым потолком коптила керосиновая лампа, бросая неровные тени. Меня по¬-прежнему не покидало чувство страха. И я уже пожалела, что постучала в первый попавшийся дом. Но вот опять с облаком морозного воздуха в избу ввалилась старуха. Она поставила на стол кувшин с молоком и достала из стола завернутый в полотенце большой каравай хлеба. Вот тогда я поняла, что это он издавал такой душистый ржаной запах.
Из печи она вынула небольшой чугунок и тоже поставила на стол, потом сбегала в чулан, погромыхав там, принесла две деревянные миски и ложки. Все это она делала быстро и весело. Я удивилась: откуда у старухи такая молодая прыть?
– С устатку-­то покушай щец, томленые оне, ох и вкусные! А молочко­-то остыть не успело, вечерешник, дочка принесла, кушай, голубка, да и я с тобой повечеряю, – приговаривала старуха, то, подливая мне щей, то отрезая хлеб. До сих пор помню я чудный вкус того хлеба, ни до этой встречи, ни после не ела я такого. Был он так душист, что мне показалось, будто в опару его добавили мелко молотый чабрец, мяту и еще какую¬-то неведомую травку, а потом выпекли его на березовых листьях, потому что ржаной дух мешался с березовым, какой бывает в бане от распаренного березового веника. Я ела, а сон подкрадывался и подкрадывался незаметно, слышно было, что старуха что­-то говорит, но до сознания не доходил смысл сказанного. Старуха еще что­-то спросила, я кивнула, закрыла на минуту глаза – и провалилась в сон. Потом я чувствовала, как чьи­-то заботливые руки раздевают и разувают меня, ведут куда¬-то и, подталкивая, помогают мне лезть вверх.
Проснулась я ночью будто от толчка и поняла сразу, что сплю на русской печи. Было душно и жарко, пахло овчиной. На улице по¬-прежнему выл ветер, отзываясь в печной трубе то гулкой трескотней и шипеньем, то злобным завыванием. В углу, освещая лики святых, горела лампадка, а на полу в белой рубахе, с длинной, черной, распущенной по спине косой, поминутно кланяясь и что-­то шепча, стояла на коленях старая ведьма. Нет, не зря она показалась мне безобразной и страшной, в ней действительно было что-­то не от мира сего.
Чтобы как-то успокоить себя, я негромко спросила:
– Бабушка, вы, почему не спите?
Она ответила тоже тихо:
– Спи, голубка, спи, сейчас и я к тебе лягу!
Ко мне ляжет? Нет, эта ночь для меня окончательно испорчена. Постояв еще немного, старуха поднялась с колен, влезла на печь и затихла около меня. А мне не спалось: то ложе казалось слишком твердым, то, что­-то неуловимое прыгало по мне, то ветер гудел в трубе. Ворочаясь с боку на бок, я, видимо, разбудила в моей соседке любопытство. Она спросила: «Ты что, голуба, не спишь?» И продолжила: «У меня то все косточки болят, да от старости не сплю, а тебе спать надо».
Да какой уж тут сон! Я заговорила:
– Бабушка, а почему ваша деревня называется Бунино?
– Ох, да не деревня это, а так, хуторок остался: всего восемь дворов – и те грозят снести, старики ведь одни остались. Ни света, ни магазина у нас нет, – проговорила старуха.
– Да как же так жить?
– А вот так и живем испокон века здесь. Куда же мы от своей земельки, от могилок своих?
– Бабушка, расскажите о себе, – попросила я.
– Ну, коль интересно, то расскажу. С чего же начать-¬то? А вот с чего! – так начала рассказ старуха, а я, поудобней расположилась и приготовилась слушать. И вот что старуха поведала мне…
«Деревня наша называлась Бунино потому, что жил здесь обедневший барин по фамилии Бунин, забыла, как звать­-то его. И выросла она, считай, в чистом поле. Привез он сюда своих крестьян. Они построили дома, распахали место, стали жить и сначала назвали это место Выселки. А потом поселился здесь барин со своей семьей. Семья его состояла из жены чахоточной и золотушной дочки. Стали они здесь жить, не выезжая никуда, и к ним никто не ездил. Бедно жили, землица скудновато рожала. Баре жили тоже по¬-простому – дом большой, а соломой крыт.
Жила я с матерью и тремя братьями совсем неплохо по сравнению с другими. Мать кухаркой поступила к барину, братья хлеб растили, а я вот хозяйничала, да иногда на поденку в барскую усадьбу ходила. Семнадцать мне стукнуло – стали ко мне сватов засылать из других сел: ехали и бедные, и богатые. Да братьям было меня жаль – молода еще, и сама-¬то я не хотела замуж. Однажды приезжает к нашему барину родственник его. Как сейчас помню, молодой, с баулом в руке, в светлом костюме, симпатичный такой. Я как раз матери помогала. Кто был в имении – высыпали во двор, толкаемся, на барина приезжего посматриваем, а он поклонился нам и в дом вошел. Прожил он у нас с месяц. Только редко мы его видели – все он в доме сидел и что­-то писал, но иногда уходил на целый день в лес. С собой брал кошелку, на дно книжку клал да кусок хлеба. А однажды приезжий барин внимание на меня обратил. Я грибы во дворе сушила и мух с них сгоняла, а он мимо проходил и воды попросил напиться – видимо, из дальней прогулки шел. Я напоила его, он присел на чурку и заговорил со мной.
– Часто я тебя в усадьбе вижу, ты матери помогаешь. Как же тебя зовут, красавица? А у самого голос такой ласковый, как будто гладит тебя. Я ответила, что зовут меня Анютой. Он опять спросил, училась ли я грамоте, умею ли читать.
– Нет, барин, не умею, нет у нас школы.
– Эх, и красивая ты, Анна, девушка! Обучить бы тебя да в город свезти – затмила бы ты любую барышню.
А хочешь ли ты, научу тебя читать? – спросил он.
– А зачем мне это? Мне замуж пора, – ответила я.
– Глупышка, да ведь счастье не в замужестве, а в познании мира сего, ты поймешь это. Приходи к вечеру в усадьбу.
Я пришла, когда солнце уже начинало садиться, он позвал в комнату. Сначала я боялась, но любопытство взяло верх, и я зашла. Он посадил меня за стол и сказал:
– Называй меня Иваном Алексеевичем, и давай договоримся: все, что непонятно, спрашивай.
С тех пор в течение двух недель я каждый день занималась с Иваном Алексеевичем.
Ученье мне давалось легко, и он был рад, когда я сама стала складывать слоги и читать. Потом он подарил мне книжку, не помню, как называлась. Стал читать стихи, и там были слова: «…посмотрит – рублем подарит». «Это про тебя»! – сказал он. А потом Иван Алексеевич уехал. Зимой меня отдали замуж за Кузьму. И когда барин приехал на другой год, то я уже была на сносях. Он спросил, не забыла ли я буквы. Я сказала, что Кузьма возит мне книжки из города, и я ему вслух читаю. Да еще сказал мне, что пишет книгу и там есть обо мне что­-то. С тех пор прошло много лет. Кузьму моего на фронте белополяки убили, остались у меня две дочки, они и сейчас живы.
Я так пристрастилась к чтению, что сама в библиотеку в Архангельское записалась. И вот однажды взяла книгу «Суходол», прочитала: автор И. А. Бунин. Привезла книжку домой, стала читать. Ах, ты, божечки, да это ж он, Иван Алексеевич, мой первый учитель! Он, голубчик, говорил, что пишет книгу и что про меня там тоже будет. И точно, места свои узнала, дорогу нашу из Задонска, по краю которой растут старые дуплистые ветлы, и себя там узнала. Ну, точно живой он и говорит со мной. Взяла я эту книгу, да так и не отдала в библиотеку, сказала, что потеряла. С тех пор она на божнице лежит. А деревня¬-то наша совсем опустела, дома разрушились.  Одна дочь моя здесь живет, другая в Москве, все зовет меня к себе. Только как же я отсюда тронусь? Корни мои здесь зарыты, а вытащу их так и помру сразу. Нет, никуда я не поеду. Вот, дочка, как жизнь то моя сложилась. А ты не знаешь ничего об Иване Алексеевиче?»
К моему стыду, я несколько раз принималась за чтение книг Бунина, но, наверное, по молодости лет они мне казались какими-¬то сухими, много философствующими и поэтому не совсем интересными.
Биографию писателя я немного помнила, и рассказала, что в начале двадцатых годов уехал Иван Алексеевич за границу. Думая о Родине, более тридцати лет, жил он на чужбине. Рассказала о книге «Избранное». И вдруг старуха заплакала, с причитаниями и такой тоской, что мне тоже захотелось плакать. А она все причитала и причитала, и вся горечь и боль за свою нескладную жизнь, за тоску человека чужого, но ставшего ей родным и близким, умершего без Родины и ласки, – все выливалось наружу.
Я заплакала, а она обняла меня, прижала к себе: «Ох, доченька, как хорошо-¬то мне на душе стало, точно камень сняла, ведь не знала я о нем ничего. Найди мне еще его книжки, да о нем еще что­-нибудь разузнай».
Время было собираться. Моя, теперь уже близкая, знакомая слезла с печи, и пошла запрягать лошадь, чтобы отвезти меня в Архангельское к первому уроку. А я, наблюдая за ней, представила ее молодой и красивой. Высокая, статная, с тугими щеками и пухлыми алыми губками, с огромными черными глазами, с длинной черной косой, она была, наверное, очень красива. Как же я могла не заметить этого сразу? Ведь это ей подарил И. А. Бунин книгу стихотворений Некрасова, пред ее красотой склонил голову! Когда она пришла с мороза, я все еще сидела за столом неодетая и не знала, куда деться от боли.
– Да что с тобой, голубушка? – спросила она.
То ли оттого, что я плакала, понервничала, то ли так тому и быть – разболелись зубы, да так, что просто хоть волком вой! И нельзя было понять, какой же болит, казалось, что обе челюсти, и сверху и снизу, – сплошная рана. И все это произошло за какие­-то десять минут!
– Зубы, – еле вымолвила я.
– О, да это сущий пустяк! Я ведь заговариваю все хвори, меня здесь и в округе колдуньей зовут. Да какая я колдунья, просто слово знаю…
Опустив мою голову и поглаживая по щекам, губам, она, что­-то шептала про себя, потом перекрестила меня и набрав в рот воды из бутылки, брызнула. Боль действительно стала отходить и, наконец, совсем затихла. Старуха улыбнулась.
– Ну что, ведь прошло все? Вот когда заболит где­-нибудь, то приходи. Не все я лечу, лечу только душевные болезни, и если по моей части, то вылечу.
Потом она отвезла меня в Архангельское. Больше, я ее не видела. В начале лета, вспомнив о своем обещании, я пошла к бабушке Анюте, взяв томик Бунина «Избранное». Но ее уже не было в живых. Она умерла в конце зимы, совсем не болея. Об этом рассказала мне ее дочь, которая встретила меня как родную. И еще она рассказала, что мать очень ждала меня, каждый раз вспоминая подробности моей ночевки.
Как пожалела я, что не выбрала время встретиться с этой простой русской женщиной, в судьбе которой принял участие замечательный русский писатель Иван Алексеевич Бунин!