Ки Тиса - выкуп за свою душу

- Учитель!А это Моня-дурачёк. Вот посмотрите, если ему предложить на выбор монеты в пол-шекеля и в шекель, он выберет пол-шекеля, потому что она больше по размеру.
 После уроков учитель подходит к Моне и спрашивает:
- Моня, я не заметил, чтоб у тебя были проблемы с математикой. Ты понимаешь, что шекель больше чем пол-шекеля?
- Конечно понимаю.
- Так почему же ты выбираешь пол-шекеля?
- Учитель, как вы думаете, если я буду выбирать шекель, они станут давать мне деньги?!

         И сказал Г-сподь Моше так: Когда будешь делать поголовное исчисление сынов Исраэйлевых при пересмотре их, то пусть каждый даст выкуп за душу свою Г-споду при исчислении их, и не будет мора среди них при исчислении их.Вот что давать им, каждому, проходящему для пересмотра: половину шекэля, по шекэлю священному, шекэлю двадцати гэйр: полшекэля приношение Г-споду. Всякий, проходящий для исчисления, от двадцати лет и выше, должен давать приношение Г-споду. Богатый не больше и бедный не меньше полшекэля должны давать в приношение Г-споду для выкупа душ ваших. И возьми серебро выкупа от сынов Исраэйлевых, и отдай его на устройство шатра соборного; и будет это для сынов Исраэйлевых в память пред Господом, для искупления душ ваших.
С тех давних пор каждый еврей дает за выкуп своей души полшекеля ! «Ки Тиса» цель заповеди половины шекеля – искупление греха золотого тельца. В этом – объяснение такой необычной суммы ...
 
                И ОТ МАИФЕЯ 15:32-38 «Иисус же, призвав учеников Своих, сказал им: жаль Мне народа, что уже три дня находятся при Мне, и нечего им есть; отпустить же их неевшими не хочу, чтобы не ослабели в дороге. И говорят Ему ученики Его: откуда нам взять в пустыне столько хлебов, чтобы накормить столько народа? Говорит им Иисус: сколько у вас хлебов? Они же сказали: семь, и немного рыбок. Тогда велел народу возлечь на землю. И, взяв семь хлебов и рыбы, воздал благодарение, преломил и дал ученикам Своим, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков семь корзин полных, а евших было четыре тысячи человек, кроме женщин и детей».....Но как бы там не поручено нам,а жизнь вносит свои коррективы... Что это? Это вход в новый квартал в Северном Тель-Авиве, где поселятся самые состоятельные израильтяне, будет разрешен только жильцам этого квартала.  Среди людей, которые уже выразили намерение купить квартиру в квартале 'Савьоней Рамат-Авив' - владелец софтверной компании  Гиль Швед и другие руководители  всяких компаний, генеральный директор одного из банков, известные адвокаты. Вот уже ровно девять дней, как этом "выдающемся" квартале царит суматоха. Что же стряслось? Оказывается, супруга главного директора, мадам Бася Швец, намерена отправиться в южные районы города Тель-Авив с благотворительными, так сказать, целями.Ки Тиса - выкуп за свою душу .

Южный район это район старой автобусной станции – квартал красных фонарей Тель-Авива. С годами его населили, в основном, иностранные и нелегальные рабочие. Здесь прошло несколько терактов во время конфликта между Израилем и Палестиной. Сейчас это худший район Тель-Авива – мир проституции и наркотиков с высоким уровнем преступности.
Некоторые проститутки, работающие в этом районе, спят прямо на улице. Это одно из тех мест, где они принимают наркотики и общаются с наркодилерами.
Район, где собирается дно общества: наркоманы, проститутки, нелегальные рабочие и бомжи. Здесь все разваливается на части, в том числе и здания. Повсюду грязь, мусор.....
Все жители квартала, начиная с лавочников и кончая слепыми и плешивыми нищими, не перестают обсуждать эту новость, передавая её друг другу, как футбольный мяч, то длинными, то короткими пасами.
—Ну,как вам,шантропа голодраная, небось уже слышал? — обращается бакалейщик к соседу.— Наша то мадам директорша направляется в южную часть города…
— Как же, как же,— перебивает его слегка кошерный мясник,— их слуга приходил ко мне за мясом и предупредил: дескать, оно для бедняков из южного квартала и мадам Бася наказала, чтоб отрубили поменьше костей и побольше мякоти…
— Сегодня и я отправил в дом господина главного директора баклажанов на целых двадцать пять шкалим,— сообщает зеленщик булочнику.— Говорят, мадам Бася собирается заняться благотворительными делами и по сему случаю собственноручно снимала шкурку с баклажанов…
— Послушай, Зухра, тебе, конечно, известно, что нашей мадам директорше взбрела на ум новая затея: бедным помогать. По этому поводу в доме такой тарарам подняли, конца-края не видно,— говорит одна горничная другой.
— Только Бог знает, что там задумали,— отвечает Зухра.— Наша бабёнка на все способна! Ты не слышала, говорят, госпожа обед дала? Поскольку у неё одни девочки родятся, так она поклялась взять на воспитание ребёнка с улицы, если на этот раз будет мальчик. Вот чего баба затеяла на старости лет.А не грешно ли о подобных делах думать!.. Если у мадам Баси все остальное в порядке, она тоже может быть умной.
— Есть такие грязные сплетни, что стыднее их слушать, чем повторять.
Как вам не стыдно чужие косточки перемывать? — вмешивается в разговор служанок нищенка, сидящая у забора.— Добрая, хорошая мадам Бася, да падёт её тень на головы нищих и голодных. Уж она никогда не пройдёт мимо, чтоб не подать милостыни обездоленному…
    Полицейский, что дежурит на перекрёстке, тоже в курсе всех дел. Среди стремительного потока машин он заприметил шофёра главного директора и, не отрывая повелительного взгляда от прохожих, своим тягучим голосом спрашивает:
— Адон Шмая, правду говорят, будто эта святая  женщина собирается навестить южные кварталы нашего не менее святого города? Что это за новый фокус? Чем ещё она собирается удивить нас?
Адон Шмая раскрыл рот, чтоб произнести слово «благотворительность», но пронзительный гудок промчавшейся мимо машины заглушил его голос.
Публика южного квартала Т.Авива убеждена в том, что мадам директорша обещала накормить целый двор в южном квартале, если одна из её дочерей выйдет замуж. А поскольку вторая дочь отхватила себе приличного жениха, то мать решила выполнить свой обет.
Но главным центром, где сосредоточивались все новости, были женские парикмахерские. Пожилая дама, вот уже целых два часа сидящая перед зеркалом в надежде, что румяна, пудра, кремы и другие косметические средства снимут с неё следы разрушительного времени и вернут её шестидесятилетнему лицу свежесть и краски двадцатилетней юности, говорит, обращаясь к причёсывающей её мастерице:
— Вы, верно, слышали, что жена главного директора готовится посетить южные кварталы? Один только Отец наш Небесный знает, какие ещё сюрпризы она готовит.
Парикмахерша, приподняв свои тонкие, выщипанные брови, тоненьким, еле слышным голоском отвечает:
— Я слышала, все это — ради благотворительности…
—Что вы такое говорите,мадам! Как бы не так! —- в ехидной усмешке обнажая золотые зубы, отвечает дама.— Лучше бы приглядывала за своими бесстыжими девками, чтоб они не совращали молодых людей с пути праведного, не запускали бы своих рук в их карманы…
Тут, не выдержав, в разговор вступает молодая женщина, сидящая слева, с накрученными на бигуди волосами:
— Пардоньте,пардонте, госпожа, что вмешиваюсь в ваш разговор, но вот уже много лет я близко знакома с мадам Басей и должна откровенно сказать, что это очень порядочная и добрая женщина. Все эти слухи, распространяемые о ней, сущая ерунда или, во всяком случае, большая их часть…
— А почему же тогда,— не дав договорить, сердито перебивает её молодящаяся дама,— эта порядочная женщина, забыв про свои годы, устраивает каждую неделю, по средам, приёмы и под видом игры в бридж и покер развратничает, отплясывает ча-ча-ча и оголяет свои цилюлитные ляжки?
— Ну и что из того? Разве это грех? У неё ведь тоже есть сердце! Зато поглядели бы вы, как по пятницам, когда к ним в дом приходит чтец Торы, она самозабвенно молится, обливаясь слезами.
— Пусть плачет, сколько ей влезет! Что эти жалкие слезы по сравнению с тем потоком виски, водки и вина, которые она поглощает на каждом приёме. Об этом-то всем известно! И вообще она — пройдоха и развратница.
— Да что вы говорите?! Кто же в наши дни не пьёт виски или водки? Зато могу вас заверить, эта благочестивая женщина никогда не пропустит ни поста,ни молитвы о праотцах,где сказано: «Бежали они исполнять Его волю, как лошади, выше своих сил, из страха погрязнуть в грехах, как от огня спасаясь от всего, что может помешать близости ко Вс-вышнему».
— С каких пор это стало называться постом? Вместо того чтобы внимать голосу равина, она читает свои молитвы под звуки радио!
— Так что ж с того? Сегодня, должна заметить, в каждом интеллигентном доме есть радио. И разве это плохо? Правильно говорят: все хорошо на своём месте. Когда приходит время поста, мадам Бася и все её близкие, вместе с прислугой, одеваются во все чёрное, и в доме даже не нюхают спиртного.
— Ну, а что вы скажете: в каком виде эта благочестивая особа появляется на улице? На ней навешано столько разных побрякушек-безделушек, что надень все это на верблюда,— не выдержит, упадёт…А Всевышний прямо говорил-не сотвори.....
— Все дамы замолкли! — вмешивается в разговор владелица парикмахерской, высокая, статная женщина.— Прошу в моем заведении не затрагивать политических вопросов. Я должна зарабатывать кусок хлеба и не желаю, чтобы прикрыли мою лавочку…
А у ворот особняка главного директора тоже раздаются голоса протеста. Убогий горбун-нищий, что регулярно приходит три раза в неделю к дверям дома за подаянием (кстати, ходят упорные слухи, что горб его не настоящий), не вытерпел и возопил:
— Здесь, на пороге её дома, я умираю с голоду, и урчание в моем пустом желудке доносится до небес, а эти господа с барабанным боем и литаврами собираются отправить на другой конец города кастрюли с пловом и рыбой гефилде фиш!.. О Боже, ты не дал им жалости, неужели ты лишил их к тому же и разума?..
Наконец настал долгожданный день и мадам Бася, собственной персоной, направилась в южный квартал города.
Все жители высыпали на улицу, точно в годовщину дарования Торы, и застыли в ожидании, когда знаменитый автомобиль, который в народе прозвали « Дать отвёртку ?», выкатит из гаража, а госпожа директорша, словно жирная гусыня, соизволит выплыть из дверей особняка.
А в это время из дома уже вынесли две огромные кастрюли, судки, несколько больших и маленьких котелков, круглые блюда, медные тазы, фаянсовую посуду, скатерти с разными сортами хлеба и ещё две большущие корзины, в которых были уложены яблоки, огурцы и грецкие орехи. Потом пронесли чемоданы, набитые подержанной одеждой, которую мадам собственноручно приобрела на базаре у старьёвщиков.Все это торжественно погрузили в багажник автомобиля.Толпа зевак и бездельников уже окружила автомобиль. Послышались шутки, остроты:
— Ну, и что вы думаете, видно, ворованное добро требует, чтобы долю его выделили в пользу бедных,— ехидно засмеявшись, сказал щуплый старичок с крупным носом и козлиной бородкой.
Другой старик, худой, как палка, с желтоватым цветом лица, перебирая чётки, добавил:
— Сто таких походов не стоят и половины дохода, который получает господин главный директор за один день. Вы уж спросите у меня, я вам все расскажу!
Какой-то тип, в грязной кипе, покашливая, громогласно произнёс:
— Эй, вы, Богом избранный народ, зачем злословите? Не берите греха на душу! Лучше воздадим хвалу Отцу нашему Небесному…
В это время двери директорского дома распахнулись, и преданные помощники кинулись расталкивать столпившихся зевак. На пороге появилась процессия: впереди следовала мадам Бася, за нею — её вдовая сестра, три дочери, служанка Офра и шофёр Нисим. Они с трудом разместились в огромном автомобиле, и шофёр, посылая проклятья бездельникам и бесстыжим ротозеям, завёл машину.
Миновав широкие проспекты, улицы и базары, машина проследовала мимо мрачных и тёмных лавчонок, содержимое которых, вместе взятое, не достигало даже стоимости одного только автомобиля главного директора.
С трудом продираясь по узким, кривым и тёмным улочкам, машина наконец подъехала к переулку, в котором родилась и выросла служанка офра. Это и была конечная цель поездки.
Однако, увы, размеры автомобиля не позволяли въехать в переулок. Бедный шофёр в растерянности перебирает рычаги, меняет скорости и отчаянно крутит баранку, но машина не двигается с места. Позабыв о своём высоком положении и благочестивых намерениях, мадам директорша, вне себя от ярости, обрушила на голову шофёра потоки брани:
— Козел! Болван недоделанный! Твоё место в конюшне! Ты что, не знал, куда мы едем? Почему не догадался взять маленькую машину? Чтоб вам всем подохнуть с голоду! Горе вам — все вы невежды и дураки! И все равно никогда не станете людьми! Придурками родились — ими же и помрёте!..
Онемев от стыда и страха, шофёр думает про себя:
«Ну что ответить этой ведьме? Пусть уж Боженька ей ответит…»
Пот льётся с бедняги в три ручья, но проклятая машина — ни с места.
Вокруг автомобиля уже толпа зевак. Шутками и смехом они подзадоривают расходившуюся матрону.

— Госпожа,— наконец не выдержав, в сердцах выпалил шофёр,— вы же не говорили мне, куда, в какой переулок, в какой дом, в какую чёртову дыру собираетесь ехать! Не мог же я гадать по вашей ладони! Если бы вы заранее предупредили, то я бы обо всем и позаботился. Да будь моя воля, меня бы силком сюда не затянули…

Слова шофёра только подлили масла в огонь — директорша распалилась ещё больше. Она впала в состояние, когда хочется всех убить, всё испортить, разрушить, уничтожить, отомстить...
-Тощий с носом и в кипе прыгал и напевал:- Кто здесь крайний? Я за вами.
Ше дают у ЦеРеБКоп?
- Цурис, макис, мит халоймес
Это будет ваш паек!
— Штопаный мудак! Бестолковая твоя рожа! Всему городу известно, что я еду в южный квартал с благотворительными целями, а что там развалины, узкие проходы и кривые переулки, ваша светлость, оказывается, этого не знает!.. Ей-богу, ты заработал затрещину. бог дал ум четвероногим, а вас, дураков, его лишил начисто. Боже мой, что бы вы натворили, если бы у вас была ещё и голова на плечах?! Вы бы устроили всемирный потоп! А ну, давай, поворачивайся! Действуй!..
Тут за шофёра вступается вторая дочь главного директора, Цыца,— она вернулась недавно из Европы, где усвоила светские манеры. Будучи ярой феминисткой и вообще сторонницей демократии, Цыца теперь не бьёт даже кошек и собак, а к слугам обращается не иначе, как на «вы».
— Мамочка,— говорит она вкрадчивым голосом,— он же не виноват, что машина такая широкая, а переулки такие узкие. Ведь эти переулки не предназначены для таких машин…
— Ты бы лучше заткнулась! — с яростью раненого тигра огрызается мать.— Что лезешь в чужой разговор? Бесстыжая девка! Побывала в Париже, так думаешь можно забыть об уважении к родителям! Ни стыда, ни совести у тебя нет! Не нравится слушать, проваливай из машины! А ну, марш под крылышко к своему беспутному дурковатому отцу!
Пришлось наконец вмешаться сестре Цыцы:

— Сестрица, зря ты нервничаешь, стоит ли тратить своё драгоценное время… Вся эта история яйца выеденного не стоит! Шофёр не виноват. Господь бог наказал его. Пусть делает своё дело. Помолись, и машина сама тронется. А ты, Цыца,— обратилась она к племяннице,— спятила, что ли? Посреди улицы ни с того ни с сего — мать учить?! Всему своё место и время. Иди извинись, поцелуй руку матери. Пусть она тебя тоже поцелует и перестанет сердиться…
Только разве такими словами Цыцу успокоишь? Словно вода в кальяне, она продолжает бурлить и выпускать запахи:
— Все они с-с-сукины дети!.. Уж теперь-то мне совершенно ясно, что они водят нас за нос! Прикидываются голодными да бездомными, милостыню клянчут, а сами живут-поживают не хуже нас!.. Уж такие они жалкие, такие несчастные, а сами в матрацы золото да серебро прячут… Посмотрите-ка на их сытые рожи! Они же издеваются над нами… А я, глупая баба, разжалобилась, клюнула, попалась на ихнюю удочку! Сукины дети! Все они сволочи!.. Лучше бы я не приезжала сюда… Это во всем проклятая Офра виновата, командует нами, как ей заблагорассудится… Ну, теперь уж я дам зарок не делать подобных глупостей! Нет, меня больше не проведёшь! Это мне урок на всю жизнь…
Тут, как на грех, мадам Бася обнаружила, что, вылезая из машины, потеряла сумку. Поток ругани понёсся с новой силой:
— Ой держите меня, куда пропала моя сумка?! Наверно, её упёрли эти бесстыжие зеваки. Черт с ними, с деньгами, но там ключи!.. И золотая пудреница, подарок мамочки! Кто украл мою сумку? Все, все они сукины дети! Уж я им покажу! Вот увидите…
— Госпожа, успокойтесь,— говорит шофёр.— Сумку вы забыли в машине. Не волнуйтесь, никуда она не денется.
— Что ж ты тогда не даёшь её мне? Ждёшь, пока эти голодранцы стащут её и улизнут. Ну-ка быстрей, поворачивайся! Право, ты глупее бездомных собак, которые виляют хвостом, все ждут, что им бросят кость…
Наконец все приехавшие вылезли из машины, и мадам директорша, нахлобучив поглубже шляпу на голову и вцепившись покрепче в свою сумку, двинулась вперёд как командующий армией благотворительности. За ней по узкому зловонному переулку двинулась остальная компания, с трудом перебирая ногами в туфлях на высоком каблуке. За процессией неотступно следовала толпа зевак и бездельников, жужжа, словно рой рассерженных пчёл. Само собой разумеется, все собаки квартала не замедлили примчаться сюда и присоединились к этому каравану. Шуткам и остротам не видно конца:
— Невесту ведут, а приданое забыли в машине!..
— Да нет, сюда пожаловали, чтоб в жертву козла принести! Видишь, впереди шагает…
— Ни то, ни другое! Это прибыло войско, хочет наш вонючий район оккупировать!
Жаль, не оказалось кинооператора под боком: занятный получился бы фильм. Ей-богу, только у нас бывает такой шум и гвалт. Чужестранцу этого не понять!
Вдруг над толпой взметнулся горестный вопль мадам Баси:
— Боже мой, куда делось моё котиковое пальто?! Горе мне! Пальто стоит тридцать тысяч! Офра, умоляю тебя, найди скорее пальто! У меня от волнения подгибаются колени, я не могу дальше идти.
— Никуда ваше пальто не делось, осталось в машине, не надо так волноваться,— стали успокаивать мадам её спутники.— Пальто тяжёлое. Мы думали, вы не станете демонстрировать его перед этими несчастными. Пальто заперто на ключ в машине и находится в полной сохранности.
— Что значит, находится в полной сохранности? Эти люди зубами кожу сдерут. А вы говорите, в полной сохранности! Ничего не соображая, бросили в машине котиковую шубу, стоимостью в тридцать тысяч, и потащились за мной. Здесь никому верить нельзя! Эти люди дадут сто очков вперёд.Еще Овадья Климовский сказал: Еврейские пройдохи используют наследственный разум в личных целях…
 Они не только шубу или автомобиль украсть могут, да они израильскую крепость Аполлония подожгут! А ну, быстрей, бегите и принесите её сюда! Пока своими глазами не увижу — не успокоюсь! Это пальто сам господин министр привёз мне в подарок из Европы. Оно мне дороже жизни! Я хочу его надеть, чтобы все видели. Мои наряды — моя гордость! Всем назло наряжусь! Пусть сдохнут от зависти…
Пришлось достать пальто и накинуть на плечи госпоже.
— Ну и чудище!..— послышались возгласы из толпы.
Мадам Бася, и без того тучная, теперь, в тяжёлом пальто, в туфлях на шпильках, с трудом передвигалась по грязной мостовой, переваливаясь с боку на бок. Кроме госпожи директорши, все остальные были худыми, длинными и на своих высоких каблуках напоминали хромающих аистов, занозивших ногу. Со стороны весь этот благотворительный караван выглядит очень смешно!
Одна Офра была обута в нормальные туфли. Только она знала дом, куда следовали эти люди, была знакома с его хозяевами и порекомендовала их мадам Басе. Теперь она проводник этого каравана.
—  Слава Тебе!Слава!Ну вот мы и прибыли! — остановилась она наконец около одного дома.
Дверь была такая же, как и во всех бедных домах,— старая, грязная, облезшая. Молоток то ли украли, то ли он сам оторвался, поэтому, чтобы кого-нибудь вызвать, нужно было бить в дверь ногой. Офра несколько раз постучала, но никто не ответил. Тогда она постучала сильней. Послышался женский голос:
— Ну!? Кто там?
— Открой, гости пришли!
— К черту всех гостей! Что вам тут надо? Не туда попали!
— Нет, именно сюда. Открой, Хавеле, разве не узнаешь меня? Я Офра, открой скорее двери, не рассуждай понапрасну. К тебе с добром пришли!
— Таки да? Не может быть, неужели это ты? Ох, ты моя милая! Прости меня, глупую! Сейчас надену туфли и открою.
Дверь открылась скрипя и постанывая, и гости вошли. Госпожа еле спустилась по ступеням старой лестницы. Двор был наполнен зловонием, которое поднималось от гниющей стоячей воды. Помойная яма, вырытая перед ступеньками в кухню, усиливала это зловоние. Два пыльных высохших стебля, не имевших ничего общего с цветами, были единственным украшением двора.
Дверь отворила Хавеле — молодая женщина, выглядевшая много старше своих лет, хотя лицо её ещё хранило следы былой красоты. Её густые, длинные, чёрные волосы были в беспорядке. Женщина была очень худа. Из-под покрывала виднелась белая, стираная-перестиранная нижняя юбка. В общем все в ней напоминало цветок, увядший от отсутствия влаги. И только тонкие дуги бровей — такую линию может провести разве что циркуль или чудесная кисть знаменитого мастера — да смеющиеся глаза и губы ещё способны были превратить любого благочестивого иудея в безбожника.
Увидя шикарно разодетых дам, Хавеле остолбенела. Потом быстрым движением руки закрыла лицо до самых глаз платком и ещё крепче прижала к груди ребёнка.
— Сестрица, что ты прячешься, точно от чужих? — воскликнула Офра.— Эта дама — моя хозяйка, жена главного директора. Она приехала навестить вас. А эта гостья — её сестра, а молодые дамы — её дочери. Я много рассказывала им о вас,— вот они и приехали с вами повидаться. Ну что стоишь как вкопанная. Скорей открой дверь в комнату, чтобы гости могли войти. Где твоя мать?
Хавеле не двигается с места.
— Добро пожаловать! — почтительно пятясь, наконец произносит она.— Мы не стоим такого внимания… Горе мне, из-за детей я даже дома не успела подмести. Разве эти проклятые дадут вздохнуть свободно? Вы уж нас простите, дорогие гости. Так уж стыдно. Так уж неловко получилось. Сейчас позову мать…
— А где сестрёнка Сара? Что-то её не видно? — спросила Офра, беря у Ханеле ребёнка. Тот почувствовал, что попал в незнакомые руки, сразу заревел, и матери пришлось его снова взять к себе.
— Разве ты не знаешь? Сара уже давно больна, лежит с высокой температурой, а мы с ума сходим.
Мать Ханеле, услышав голоса, выбежала из дому.
Это пожилая, небольшого роста женщина, так же как и её дочь, обутая в опорки. Но зато на ней длинное, до земли, покрывало и крашенные хной рыжие косы. Увидев Офру, она бросается к ней и начинает её обнимать и целовать.
— О, дорогая Офра, сестрица, ты ли это? Ненаглядная моя, добрая красавица! Благодетельница наша! Да будет благословенна земля, по которой ты ходишь! А я-то думала, ты там, в Верхних кварталах, забыла и думать о нас, бедных-несчастных! Пусть господь бог лишит меня языка за такие мысли…
— Кончай свои церемонии, дорогая сестрица! — перебивает её Офра.— Эти дамы пришли навестить вас. Вот это мадам Бася, жена главного директора. Они хотят поближе познакомиться с вами.
— Дай Бог им долгой жизни! Добро пожаловать! Да будет благословенным ваш приход! Извините нас за нашу скромную обстановку! Боже мой, что же вы стоите посреди двора! Хавеле, ты что, ослепла, что ли? Открой скорей дверь в гостиную! Пожалуйста, заходите! Не заставляйте меня краснеть со стыда!
Дамы поднялись по ступенькам и вошли в так называемую гостиную. Комнату украшал старый, истлевший коврик, сквозь него просвечивал земляной пол. В углу лежали какое-то подобие матраца и подушки,— все в таком состоянии, что уважаемые дамы, конечно, не рискнули бы на них сесть. Стульев в комнате не было.
Госпожа директорша, задыхаясь от духоты, сняла пальто и взгромоздилась на стоящий около стены сундук. Сестра госпожи пристроилась на другом сундуке, а дочери и Офра остались стоять посреди комнаты. На подоконнике красовалось большое треснувшее зеркало, так засиженное мухами, что его можно было сравнить с лицом человека, переболевшего оспой. Мухи роились в воздухе,— видно, привыкли себя чувствовать здесь хозяевами.
Внимание гостей сразу привлёк низкий топчан, на котором с закрытыми глазами лежала очень бледная и худая девушка лет девятнадцати. Она лежала неподвижно, не замечая гостей, и было непонятно, спит ли она или бодрствует. И только по её вздохам и стонам можно было определить, что девушка ещё жива.
Хавеле и её мать уселись на полу около сундука. Молодая женщина укачивала ребёнка. Наконец госпожа директорша начала свою речь:
— Я и господин директор, мы очень сочувствуем жителям этого района, и, конечно, в первую очередь беднякам. Господин главный директор не жалеет сил и средств для оказания помощи нуждающимся, для улучшения условий их жизни. Он считает своим священным и национальным долгом бороться с нищетой, голодом и болезнями, что одолевают жителей бедных кварталов.
Мать Хавеле снова начала благодарить гостей, но госпожа не дала ей договорить:
— Ну что же сюда не несут угощение? Для кого его берегут? А ну-ка скорей, пошевеливайтесь!..
Госпоже объяснили, что Нисим уже пошёл к машине, и она успокоилась.
— Что с девушкой? — показывая на больную, спросила директорша.
— Это моя младшая,Сарочка,но....— ответила хозяйка.
— Я спрашиваю, что с ней, почему она здесь лежит?
— Чтоб удобнее было за ней смотреть, если позовёт — мы услышим. Да и ей тут не скучно: весь двор видит.
— Боже мой, какая прелестная девушка! Как она похожа на сестру! Что с ней?
— В этот пост ей исполнится девятнадцать лет. Она вечно будет служить вам!
— Чем она больна, спрашиваю? Боже, до чего же бедняжка бледна!
— Право, госпожа, не знаю,— говорят, лихорадка. Она у нас работала в ателье, на улице Пинкас, около посольства. Дорога дальняя, а идти туда и обратно пешком надо, да и еда какая — все всухомятку. Вот она слабеть да чахнуть стала, все больше и больше, пока не слегла. Какие только молитвы я не читала! Где только свечей не зажигала! А бедняжке все хуже,— с ума сходим!..
— Пошли Господи ей исцеление. Разве у вас врач не был?
— Приходил раз, выписал рецепт, больше мы его и не видели.
— Ну и черт с ним! Верно, ждал, что больше получит. Все они прохвосты!.. Почему же в больницу не везёте?
— Возили! Сначала не хотели принимать, все говорили, что поздно, надо было раньше её привозить. Потом наконец приняли. Уж мы так были рады, хоть дух перевели. Да тут нам извещение: берите, говорят, вашу больную обратно. Сколько я ни плакала, ни умоляла докторов оставить её, никак не соглашаются. Я их тоже хорошо понимаю! Кому охота, чтоб обречённый человек в больнице помер. Я им говорю: коли суждено ей умереть, пусть у вас будет… А тут, как на грех, новая беда приключилась — с нашим отцом. Он строительный рабочий, упал и ногу сломал вчистую. Дома лежит, кричит-стонет от боли… Ведь он у нас единственный кормилец. И вы не представляете себе, дорогая госпожа, какая у нас жизнь наступила, когда его не стало. Я не жалуюсь, упаси господь,— недовольный человек не может служить Богу. Через одиннадцать дней, после того как его тело из дома вынесли и слезы наши ещё не успели высохнуть, стучатся к нам, и мы видим перед домом карету Скорой помощи. Пока я сообразила, в чем дело, два здоровенных парня уже принесли мою дочь во двор, спрашивают, куда её класть. Я их умоляю, заклинаю всеми пророком,  а они слушать ничего не хотят. Положили и ушли. Пусть всевышний их рассудит. Вот и пришлось нам уложить её здесь. Нет в этом мире ни жалости, ни сочувствия…
— А какое лекарство вы ей даёте?
— Да благословит их Всевышний, хоть пачку разных лекарств оставили, когда из больницы привозили. Только пользы от них — никакой. Бедняга не ест, не пьёт, на глазах тает.Мадам Бася начала сердиться:
— Что за ерунда! Да я прикажу, чтобы её срочно увезли в больницу! Я им покажу! Я их в порошок сотру! Для чего же мы тогда нужны в этом городе!..
Нисим, отправляясь за едой и вещами, оставил дверь открытой, и толпа соседей без всякого стеснения набилась в комнату. Оставшиеся у двери вытягивали шеи, стараясь заглянуть внутрь комнаты и не пропустить ни слова. Люди громко переговаривались и бесцеремонно судили о приезжих.
— Ты видал, эта маленькая слониха еле пролезла в дверь! — весёлым ломающимся голоском заметил мальчишка со следами оспы на лице.
— Это же медведь, посаженный в мешок! — смеясь, ответил другой.
— Да укусит скорпион ваши языки! — возмутилась пожилая женщина.— Прибыли достойные уважения господа добрые дела творить…
Молодая женщина, с грудным ребёнком на руках, визгливым голосом закричала:
— Как бы не так, сестрица! Они приехали, чтоб задами крутить перед нашим носом и нарядами хвалиться! Видела на ней шубу? Сшита она из шкуры паршивой козы, а хвастает, будто из райского джейрана, и видите ли, привезла ей эту шубу не кто иная, как королева фей. А стоит она якобы дороже семиэтажного дома. Ох, взять бы спички да поджечь её, чтоб на веки вечные памятно было!
— Ты уж помолчи, не мели вздор! — цыкнула на неё простоволосая женщина, видно, выбежавшая второпях из дому без платка.— Тебя все знают, скоро от зависти лопнешь!
В сторонке шушукались две благообразные, богобоязненные старухи.
— Видать, у них денег куры не клюют! — сладким голосом пропела одна.
Другая, беззвучно перебирая губами, будто читая про себя заклинания, затрясла головой, потом ответила:
— Все перед богом едины, с собой в могилу деньги-то не возьмёшь!
— Ты все про смерть да про могилу твердишь. Уж надоело,— снова вставила первая.— Разве не видишь, сколько на них драгоценностей и золота разного навешано! Как они все это только таскают на себе? Ты погляди, вон кольцо на пальце у толстушки! Камень в нем не меньше голубиного яйца! Не иначе как бриллиант!
— Нет, сестрица, бриллианты такого цвета не бывают. Это рубин. А вот серьги, вишь, сверкают всеми цветами радуги,— это несомненно чистый бриллиант. О Господи, она под тяжестью этих драгоценностей, бедная, пыхтит и потеет, ну точно верблюд.
— Сестрица, а как ты понимаешь, откуда у них столько денег и драгоценностей?
— Все от бога милостивого, милосердного.
— Что ж он нас тогда обошёл?
— Верно, были тому причины. А ты вот её спроси, мне такое неведомо.
— Кто же будет муж у этой госпожи?
— Говорят, главный директор!
— Как это надо понимать, главный директор?
— Сидит там, в верхах, за столом, приказания отдаёт.
— Так какая же это работа?!
— А такая, важная. Каждый рождён для своего дела и своим умом деньги зарабатывает. Нас с тобой это не касается. Нас ведь не спрашивают?
— Зачем же тогда они приехали сюда?
— Говорят, угощения будут раздавать и одежду.
— Одной кастрюлей плова всех голодных не накормишь, верблюда напёрстком не напоишь! Тут нужна кастрюля величиной с самую большую в мире синагога Эману-Эль,которая находится в Нью-Йорке, да чтоб каждый день, да по два раза на день.
— Господь велик, не богохульствуй! Неблагодарный челове.
— Да что ты, сестрица, разве уста мои слова хулы произносят? Просто я ничего не понимаю…
Тем временем Хавеле с матерью отправились на кухню готовить чай, чтобы хоть как-нибудь угостить гостей. Госпоже директорше все уже порядком надоело, она ждёт не дождётся, когда же Нисан явится с кастрюлями и чемоданами, а пока ругает всех подряд, и больше всех, конечно, бедную Офру.
Больная вдруг очнулась,потянулась и с трудом приподняла веки, посмотрела на окружающих пустыми глазами, без любопытства или удивления, и снова закрыла их, и замерла в неподвижности, не то заснув, не то покинув этот уже непонятный для неё мир.
В ожидании угощения зрители опять принялись чесать языки, перекидываясь шуточками и остротами.
Наконец подоспел Нисан: с помощью ещё нескольких мужчин он притащил многочисленные кастрюли, котелки, корзины и чемоданы. В углу двора выбрали место, и работа закипела. От соседей принесли посуду: подносы, медные, глиняные, фарфоровые миски и тарелки.Офра и Нисан, вооружившись половниками, начали раздачу. Запахло мясом и рисом, горячим маслом, шафраном, баклажанами. Люди раздувают ноздри и глотают голодную слюну, однако из приличия никто первым не протягивает руки.
Мадам Бася стоит наверху в окружении своего штаба и, как главнокомандующий, отдаёт приказания. Половник опускается в кастрюлю, захватывает горсть жирного риса, куски мяса или курицы, а другой половник добавляет подливку из баклажанов…
Теперь уже слышно только дружное чавканье и похрустыванье…
Госпожа отдаёт новый приказ, и раскрываются чемоданы, начинается раздача одежды. Не забыты даже сидящие на крыше. Хавеле и ещё две девушки проворно поднимаются и спускаются по ступенькам и каждому вручают его долю.
Торжество омрачают лишь осы и пчелы, слетевшиеся на запах еды со всех сторон. Они злобно жужжат и пытаются выхватить кусок прямо изо рта. Люди отчаянно отбиваются. Только и слышно: «Ой, она меня ужалила!», «Ох, она меня укусила!».
Однако вскоре кастрюли опорожнились, люди насытились и разбрелись по домам. Двор и крыши опустели. Кастрюли, миски и плошки тоже исчезли, и наконец гости и хозяева смогли свободно вздохнуть.
И вдруг в наступившей тишине раздался крик больной:- Пахнет мясом!- Хавеле и её мать кинулись к кровати и в ужасе запричитали:
— О, Бог, она умирает! Уже не дышит!Ой вейзмир! Она почернела! Дайте святой воды, скорее святой воды! Поверните её. Боже, она кончается…
В молчании и страхе все сгрудились вокруг постели. И тут послышался отчаянный стук в ворота. Офра бросилась открывать. Во двор влетел Мендель, личный помощник господина главного директора. С трудом переводя дыхание, обливаясь потом, он ввалился в комнату и хриплым голосом отрывисто произнёс:
— Мадам Бася, вы здесь сидите, а к вам пожаловала супруга господина министра.
Эта новость подействовала на мадам так, будто ей сообщили о конце света. Впрочем, её чувства можно было понять: ведь именно благодаря господину министру главный директор получил свою должность. Наконец, оправившись от потрясения, госпожа разразилась возгласами радости и сожаления:
— Ой вей!Что я слышу, возможно ли это?! Ко мне пожаловала госпожа министерша, а меня нет дома! Горе мне, теперь я навеки опозорена! Сама госпожа министерша! Так неудобно получилось! Да будь я проклята! Что теперь скажет мой муж? Как я смогу ему все объяснить? Пришла госпожа министерша, а хозяйки нет дома! А ну-ка немедленно собирайтесь! Горе мне! Горе нам! Сама госпожа министерша…
Забыв обо всем на свете, она начинает собираться в дорогу, подгоняя остальных:
— Что вы тут шворкаетесь? Шевелитесь быстрее!..
Её спутники в полной растерянности, не зная, что делать, топчутся на месте.
И в этот момент несутся крики Хавеле и её матери:
— Ой, доченька,Сарочка умерла! Сердце больше не бьётся! Руки похолодели!..
Мать и дочь плачут, стонут, прижавшись друг к другу. а мадам Бася, ничего не видя, продолжает командовать:
— Скорей к машине! Мендель, не дай бог мы опоздаем и госпожа министерша уйдёт. Бог мой-он свидетель, я покончу с собой и уничтожу всех вас…
— Не волнуйтесь, госпожа,— успокаивает её Мендель.— Сегодня вторник, и у вас бридж. Ваша подруга,мадам Шушана, как всегда, приехала пораньше. Я её попросил, чтобы она заняла госпожу министершу, а сам скорей в такси и вас разыскивать. Хорошо, увидел в переулке машину, иначе ни за что бы не нашёл.
Схватив под мышку котиковое пальто, госпожа Бася, красная, с вытаращенными глазами, мечется,— две плачущие женщины, склонившиеся над телом несчастной, преградили ей дорогу к двери. Но никакое препятствие не может остановить госпожу директоршу. Задрав юбки, она смело шагает через рыдающих над трупом женщин и кидается к выходу. Остальные следуют за ней. Только Мендель на мгновение задерживается перед постелью покойницы, смотрит в ещё открытые, неподвижные глаза. Выражение скорби и страха мелькает на какую-то долю секунды на лице "покойной" Сары. И тут она кокетливо отворачивается,встает, поправляет юбки и идёт вслед за матерью, тётей и сёстрами..... Все! Свою роль Сарочка сыграла блестяще!Какая актриса в ней погибла.
Сеанс благотворительности закончен.
Дом, двор и переулок опустели. Несколько сердобольных соседей зашли, чтобы выразить своё соболезнование несчастной семье. А потом озадаченные  и они отправились восвояси.
    И долго ещё жители квартала вспоминали этот исторический день.
— Бог свидетель,— говорит тётушка Ребека, обращаясь к старухе Песе, которая стирает белье,— с того самого дня, как госпожа с Верхних кварталов с таким шиком-треском приезжала навестить наш переулок, каждую ночь мне снятся кошмары и я в испуге вскакиваю…
— Ну, и что с этого?Смех просто!Уж лучше бы они вообще не приезжали! — глубоко вздохнув, отвечает старая Песя.
 - Жизнь – вещь грубая. Ты вышел в долгий путь – значит, где-нибудь и поскользнешься, и получишь пинок, и упадешь, и устанешь, и воскликнешь “умереть бы!” – и, стало быть, солжешь......
- Так вот,вы что бы знали:"Благотворительность превращает вещество в дух, обращает монету в пламя." -говорит часто наш Рэбэ и тяжело вздыхает......