Этот тихий городишко...

Видишь, видишь – всю эту картину… Этот крохотный американский городишко времён войны Севера с Югом… Его узкие, тянущиеся змейками, улочки, по бокам которых – там и сям рассажены одноэтажные булочки-домики, в которых живут добропорядочные американские граждане… А вот одна из этих улочек – взбирается в гору, и что там за нею – остаётся пока неясным… А там – наверное – протестантская церковь… Где каждое воскресенье все жители этого городишки – собираются на утреннюю проповедь пастора Мэттью … И вот уже вижу двух загорелых мальчишек-друзей, забравшихся на самую высокую точку в городе – холм Четырёх Сосен… Отсюда – как раз замечательный вид на все окрестности.. Вон – их школа для мальчиков, деревянная, двухэтажная, с залатанной крышей – тихо спит вдали, окруженная зарослями высоких кустов… Воскресенье – какая там школа? Воскресенье – школа Господа… Звенят колокола… Открываются двери церкви… Сейчас – наши друзья сбегут со всех ног с холма, и как раз успеют на начало проповеди… Но самое интересное их ждёт в её конце… Когда Джоанн – глава местного Совета, истово следящего за соблюдением  моральных норм поведения своих горожан, в особенности это касается подрастающего поколения  - Джоанн, высокая и худая женщина средних лет, чем-то напоминающая добрый хозяйственный утюг, но при этом имеющая в городе высокий авторитет благодаря своему месту в Совете – помпезно продолжит вгоняющее  в сон выступление Мэттью, торжественно  выйдя в центр сцены с отворенной книгой в руках,  и, тщательно выговаривая каждую букву,  зачитает имена барышень, замеченных Советом в непристойном поведении на прошедшей неделе.  Барышни - впрочем, изредка в этот список попадают и молодые люди - должны будут попросить прощение у Господа, своих родителей и всех-всех жителей города за свои прегрешения, после чего их всех, каждую по очереди, высекут в специально отведенной для этого тут же  комнатке, вход в которую задрапирован шторами так, чтобы скрыть от глаз зрителей  непристойную наготу девиц, однако при этом – оставить на всеобщее лицезрение их лица. Глаза – зеркало души. И пусть каждый из собравшихся увидит, как очищаются эти заблудшие души под пляс, рассекаемых с громким свистом, розг. Акустика в церкви – дай Боже! И яростный  визг розг, и последующие за ними стоны девушек – все могут услышать очень хорошо.

Наказание Джоанн, как правило, выносит самолично, лишь в самом крайнем случае доверяя это почётное право – кому-то из членов своего Совета, так как считает, что она и только она – может донести провинившимся барышням осознание всей непристойности совершенных ими поступков.

И вот сейчас, в это воскресное утро – наступает её время. Так, гулявшей в прошлый вторник в вечернее время с мужчиной Патриции, дочери учителя в школе для мальчиков, девушки еще незамужней и слишком молодой, чтобы оставаться один на один в обществе мужчины – Джоанн, от имени Совета,  как за проступок исключительно серьёзный, назначает все три сотни розг – максимально возможное наказание для девиц. Для мальчиков – это цифра равняется 400. Впрочем, ни один из местных сорванцов – до сегодня по неизвестной причине пока не получал максимального наказания. Да, надо сказать, что и вообще -  мальчиков Совет ловил, куда как реже, чем барышень. То ли мальчишки умеют быть такими осторожными, успешно заметая свои следы, то ли просто Джоанн – гораздо больше приходится по душе перевоспитание барышень, а может и по еще какой-то причине – но факт остаётся фактом: только где-то раз в месяц попадался какой-то напроказничавший мальчишка, как правило, из бедной семьи… Так, последним из провинившихся юнцов был сын местного конюха, Дональд, пойманный одним из членов Совета на горячем: тайком разыгрывал  пантомиму в адрес всеми любимого и уважаемого пастора Мэттью.

Да, Патриции, уж конечно, досталось по полной!  Удивительно, но это было её первым посещением  «специальной комнаты» в церкви… До того – она только приходила вместе со всеми на проповеди, усердно молилась,  и после видела лица своих подруг, так явственно выражающие стыд, боль и страдание, что это передавалось и ей, и она не могла смотреть за этим процессом «отпущения грехов» без содрогания… И вот – настал и её черед. Теперь уже её подруги, да и что тут греха таить, – некоторые из её ухажеров, с которыми она танцевала на публичных вечеринках, правда-таки, в присутствии родителей, - были тут. И Патриция твёрдо решила, что будет вести себя мужественно, и во что бы то ни стало – но не выкажет лицом своего страдания. Просто – до этого Патрицию никто не порол, и молодая барышня – еще какой-то годик– и ей стукнет 18, и можно будет уже вовсю думать о замужестве – не знала, как это может быть больно. Нет, она конечно видела в церкви лица своих подруг, но ей казалось, что они просто распускают нюни, и что если собрать волю в кулак – то без всех этих кривляний и стонов – можно вообще обойтись. В доме – её не пороли из-за матери, запретившей своему мужу применять по отношении к своей дочери метод воспитания, который он ежедневно применял в своей школе для мальчиков. «Гляди – распустишь свою любимицу!» - частенько говаривал отец матери,  «Потом   вырастет – и пожалеет, что без отцовской руки росла!»

 И как в воду глядел. Первая порка – и сразу три сотни розг. Причём, не просто розг, а розг – Исполнительницы Совета, отличавшихся от простых школьных тем, что срезались в березовой роще на полпути в соседнюю деревню – Джоанн не жалела своего времени и сил на розги из самых лучших пород деревьев, отстаивала их несколько дней в деревянных кадушках в специальном растворе с добавлением соли. Конечно, не удивительно, что вся воля и намерение Пат достойно перенести первую в жизни порку – рассыпались пухом уже после первых же нескольких крепких ударов Руководительницы Совета. Джоанн пришлась по душе девственная белизна упитанной и округлой попки Дочери учителя, не знающей еще ни одного прикосновения розги. Уложив девицу на столик, и крепко связав, так, что она не могла вообще двигаться, Джоанн размеренно и с чувством величия исполняемого долга, удовлетворила волю Совета. 300 розг – пришлось четырежды идти к кадушке и менять ломавшиеся от старательного напора женщины розги. С каждым разом – всё более толстая и длинная розга появлялась в её опытной, не знающей устали, руке. И с каждым новым ударом – с уст Патриции срывался то ли стон, то ли крик, а то ли мольба прекратить наказание.

Уже после первых пятидесяти ударов, когда её попа из бледной – стала в весёлую полосатую зебру, с кое-где уже запекшимися по краям багровыми полосками ссадин – Патриция изо всех сил стала вырываться, пытаясь убежать, но – куда там: от её резких рывков верёвки только еще крепче впивались в тело. Да, ничего нельзя было поделать, кроме как рассчитывать на то, что Джоанн смилостивиться, и если не отменит оставшиеся двести с лишком ударов, то хотя бы не продолжит сечь с той же силой. И Джоанн – не продолжила. А стала сечь только еще пуще, весь свой неутоленный женский голод  в мужчине -  вкладывая в каждый замах длинного и разящего прута.

«Могу поспорить, - сказал один из тех самых, появившихся на холме, загорелых мальчуганов, Джек, своему школьному товарищу, - у этой тётки – внизу сейчас, верно, мокро, как после дождя.  Посмотри только на её лицо! С каким странным упоением  сечёт дочку нашего учителя!»

«Поспорить? Слова! Даже если мы поспорим – как узнать, кто из нас окажется прав?»

«А всё-таки, правду тебе говорю – мокрая она! Как раскуражилась! Не дай бог нам с тобой ей когда-нибудь под руку попасть!»

«Не бойся, не попадёмся!»

«Вот бестия – девчонка вся слезами изливается, а ей - удовольствие! Саму бы её – вот так высечь!»

«Ну, если ты однажды станешь во главе Совета… Тогда – какие проблемы?»

«Не дури башку, нечего мне больше делать! Я же тебе говорил, что  решил идти на корабль!»

«Ну да. А вот я – останусь здесь. И если, однажды, и не выберут меня в главу Совета, то, клянусь, вырасту, стану ковбоем, - и сам её однажды вот так вот… Наброшу лассо, верёвками – руки, и – на стол. Спущу с брюк ремень - и выдеру. Всё она тогда живо припомнит!»

Но вот, Пат, всю в слезах, уже отвязывают, и на её место становится другая барышня, - Клара.  Лицо у неё – круглое и красивое в своей простоте, глаза ясные, -  пока что не выражает таких бурных эмоций, но это – только пока. Совсем еще девчонка, дочь бакалейщика. Отец её, само собой, сечёт, и для неё - это всё не в новинку. Всколыхнулась ветка: кто-то подглядел как Клара – ишь, чего вздумала! - взялась загорать у реки в одном нижнем белье.

«И как не стыдно было тебе, дочь Господа нашего, оголять своё тело под небом, где каждый мог увидеть твой срам?»– поставленным, богатым на интонационную палитру, голосом увещевала Джоанн.

«Но я только хотела полежать под солнышком… Оно с утра было таким приятным!..»
«А разве не пришло тебе в голову, что нужно было в первую очередь подумать о людях, наших достопочтенных согражданах? Представь, в какой ужас пришла Хильда, увидев тебя почти в чём мать родила! Но это – Хильда. Ей в жизни со всяким сталкиваться приходилось. А если бы вдруг наш святейший пастор Мэттью – решил бы прогуляться к реке, помолиться там за наши грешные души, и вдруг – обнаружил бы тебя в таком виде! А ведь  тебе – уже тринадцать! Пора иметь голову на плечах и думать о Боге! Ну что, ты  раскаиваешься ты в своём поведении?»

«Да, мисс. Извините. Я поступила дурно. Простите все, кто собрался здесь».

«Хорошо. Вот это – уже поведение, вполне достойное такой уже взрослой барышни, как ты.
Однако три дюжины  розг помогут тебе укрепиться в твоём раскаянии. Мисс Хильда, попрошу Вас самолично провести урок воспитания с заблудшей дочерью нашей.  (Шепчет на ухо, подошедшей Хильде, наполовину немке, девушке тридцати двух лет, работающей у своего отца в местной аптеке) : «Только не жалейте, не жалейте её! Жалость –всегда  выходит нам боком».