Ах, эта школа дорогая...

   
   Солнце уже зашло и над городом повисла предвечерняя мгла, когда Миша вошёл в школьный дворик. В свете электрической лампы, висевшей над входной дверью, стояли во дворе групки "студиозов", как иронично называл их Грубин , не забывая причислять и себя к их числу. Пацаны докуривали сигареты перед началом уроков. Кучковались они по общим интересам, по общим знакомым, или по общей "географией проживания". И разговоры велись изо дня в день одни и те же, давным-давно перетёртые, однако с каждым новым днём возобновляемые, будто не виделись друганы по крайней мере вечность. Вокруг Димки Тутышкина тусовались те, кто хоть косвено имел отношение к загранке. У Димки отец был каким-то "чифом" в торговом флоте и Димка был в курсах всего, что касалось валюты на чёрном рынке, цены на моднячие джинсы или на пачку "Марлборо", он знал какой последний диск выпустили "Роллинги". В этой тусовке Мишке ничего не улыбалось по той простой причине, что пределом его мечтаний был не "Грюндиг", а только что выпущеная отечественная "Спидола", которая стоила целую Мишкину зарплату. Рядом с Димкой тусовались "спортсмены", обсуждающие вчерашний матч ЦСКА с "Электросталью", а ещё рядом хохотали над новой комедией "Пёс Барбос". Услышав это название, и спортсмены, и Димкина тусовка подтянулась к "киношникам". Грубин вспомнил , как несколько месяцев назад впервые вошёл в этот дворик. Он обрадовался, увидев в этих стайках знакомые ещё по дневной школе или по соседней улице лица. Поздоровавшись со всеми, он спросил где находится его, "11-ый" класс. По винтовой лестнице он поднялся на третий этаж и нашёл нужную дверь. Первое, на что он наткнулся, открыв эту дверь, был изумлённый взгляд. Чёрные глаза на бледном лице, обрамлённом чёрными кудряшками, смотрели на него с радостным изумлением . -Грубин -!? А ты как здесь? - На смотрела Римка Дорина, с которой он проучился целых восемь лет в дневной школе. После 8-го класса Римка перешла в музыкальное училище и вот теперь судьба вновь свела их вместе. - Как-как, Родина-мать трудовой набор объявила, пришлось сменить название школы, - шутливо ответил Миша . - Грубин -, сидишь здесь! - безапеляционно заявила Римка, указывая на место рядом с собой. Грубин с радостной покорностью последовал то ли приказу, то ли просьбе. Он и не подозревал, какими коварными последствиями обернётся ему эта просьба-приказ. А пока, пока они оживлённо стали вспоминать бывших однокласников, бывших учителей и общих друзей. Дорина сле гка картавила и эта лёгкая её картавость, особенно когда она обращалась к нему "Грубин " безумно нравились Мишке . Вскоре до него дошло, отчего Римка встретила его с такой радостью. Теперь приходя в школу, он натыкался на Римкино: -Грубин ! В пять минут, срочно, объясни мне в чём разница между синусом и котангенсом? Михаил, которому объяснить разницу между синусом и косинусом представлялось неразрешимой проблемой, безропотно доставал учебник и пытался с помощью учебника и пальцев объяснить "тупой" Римке, чья голова забита сольфеджио и гаммами, что же такое за "чудовище" по имени тригонометрия. Иногда Дорина срывалась с "Грубинa" "Мишку". - Мишка! Какая же я дура, что списывала с тебя! Почему я на математике не села с Гришкой!? Из-за тебя, Мишка , опять "пара." - Грубин , а что у тебя? "Тройка"? Где справедливость, ? Но уже на следующей перемене звучало: -Грубин , в две минуты - 2-ой съезд РыСыДыРыПы! Господи, какой идиёт придумал такое название для партии? И уже шёпотом на ухо и оглядываясь: - Как ты думаешь, Грубин, чего хорошего могла сотворить партия с таким идиотским названием: РыСыДыРыПы? Это было уже полегче, чем "синус-косинус-котангенс". И уж совсем легко становилось Гурвичу, когда то ли перед уроками, то ли на перемене Римка по прив ычке взывала: -Грубин , У тебя 5 минут, чтобы объяснить мне, где же эта самая поэзия в строчках: "Я волком бы выгрыз бюрократизм!", ааа, вот ещё , Грубин: "Я достаю из широких штанин"!!! Где поэзия? И что, я должна этим "из широких штанин" восхищаться?
   От Римкиных вопросов Мишку спасал звонок на перемену. Он выскакивал из класса, вылетал со школьного двора и заворачивал за угол. Там за углом был похожий школьный двор, так же тусовалисьпо интересам "студиозы", и разница между двумя дворами заключалась в том, что здесь "отстаивался молодняк" - с пятого по седьмой классы. И, хоть были среди них и отцы семейств, да вот - обрасзование подвело, приходилось навёрстывать упущеное. Вот среди этих "недорослей" Грубин отыскивал Орлова, который превратился уже просто в "Лёшу". Орлов упорно, стиснув зубы, одолевал шестой класс. Странно, Мишка замечал, что за рабочую смену они друг другу не надоели и даже ввечеру им есть о чём поговорить. Какой же разговор без сигареты? То Орлов угощал, то Мишка, но сигареты были обязательно или "Портагос", или "Лигерос" - братский привет от барбудос Кубы. А там - и новый звонок и новые Римкины "домогательства". Каждый вечер Грубин безропотно брал Римкину сумку с учебниками и провожал её домой. Им было не просто по пути - они жили на соседних улицах, и отделяли их дома проходной двор да заборишко. Вот и сегодня, Грубин без лишних слов ухватился за обе сумки и не спеша поплёлся за Дориной. Мгла из предвечерней превращалась в ночную и воздух задышал уже холодом. Прихватило морозом снег под ногами и идти приходилось осторожно. Римма оторвалась от Грубина шага на полтора и всё тараторила-тараторила про своё музыкальное училище, про сонаты-опусы, что обязательно надо было исполнять...("Вот, вот оно, ведь сколько раз Орлов тянул меня в Планетарий на лекторий музыкальный, что каждую субботу проходит, так нет же, "нам лениво!" - а разговор как поддержать? И что такое - опус, а что - соната?" - размышлял Мишка). А Римма перешла на замечательного вундера, что учится вместе с нею. "Гриша такой талантливый, а какие у него изумительные руки, никто не может захватить пальцами столько нот, как Гриша!" "Гриша - то, Гриша - сё, а где сейчас твой Гриша" - и Грубин с изумлением почувствовал: что-то кольнуло его и очень неприятно кольнуло. "Я - что? Я ревную, что ли?" - удивился он. И спросил: - Римка, а зачем ты мне всё это рассказываешь про своего Гришеньку?
   Римка ещё сделала машинально пару шагов, затем повернулась, подняла на Мишку удивлённые глаза и таком же удивлённым тоном спросила: - А кому мне ещё об это рассказывать? Тутышкину, что ли? И - словно догадка мелькнула в её головйнке: - Миша, ты ведь мне друг, правда же? Миша, ю ведь друг? - в голосе её послышались испуганные нотки, и Грубин, увидев её глаза и услышав её голос, поспешил успокоить: - Конечно же - друг, Римка, конечно же. Кто ещё тебе друг, если не я? - и оба улыбнулись. Они подошли к дому, где жила Дорина, попрощались, условившись, что завтра перед уроками Грубин наговорит ей "моральный кодекс строителя коммунизма", что непременно надо запомнить на английском языке. С тем и распрощались. Мишка пересёк проходной двор, перелез через забор и оказался в собственном дворе. Двор был узким, сплюснутым с двух сторон высокими корпусами домов. Грубин запрокинул голову, всматриваясь в небольшой островок ночного неба. "И неба в алмазах впридачу" - пошутил он, увидев действительно кусочек звёздного неба. Среди немногих ещё светящихся окон он увидел на пятом этаже и окно их комнаты. Представилось ему, как сидят вкруг стола отец с мамой, Венька. Отец небось читает репортаж с хокейного матча, мама - смотрит телевизор, а Венька ... Венька наверняка держит в руке коробок спичек и ждёт не дождётся, когда можно будет зажечь свечи на праздничном пироге, что мама испекла. Михаилу Иосифовичу Грубину исполнилось сегодня восемнадцать лет, впереди была целая жизнь.