Самая темная ночь... -16- глава

                -16-




…Ночью выпал снег, первый искристый, он поземкой завеял студеный свой перламутр во все закутки старого города.
Зима оказалась ранняя, в одно мгновение, она прекратила существование серой и унылой осени, от чего стало светлее не только на городских улочках,
но и на душах людей.
Ожан со своей бессменной улыбкой вошел в палату.
Шесть человек в повязках на лицах, повернулись к нему.
 
- Ну, чьто сегодния в зеркаля смотрелись?
Поинтерессовались: «Кито на светье всех милее?»
Без ссомнения сеготния ви виглядитье лучише, чием завтрия ещие.
 А вчиера, чием сегодния. Ой, нет, я опиять чито-то напуталь.

- Больные рассмеялись, придерживая свои рты ладонями.
Затем еще больше, захихикали, глядя друг на друга, как они морщатся и постанывают от боли в заразительном смехе.
Они уже знали, что их доктор, почему-то сегодня особенно волнуется, раз так сильно слышен его восточный акцент.
 
Ожан подходил к каждому пожимал руку, осматривал повязки.
– Почиему такь грустить сеготния?
Випал первей сньег, нато бросатися на зторофие. -
 Его речь никто не поправлял, ему просто улыбались и пожимали с удовольствием его руку.
Наконец закончив осмотр и сделав пометки в картах, Ожан подсел к своему
" крестнику".
- Ну, брать, ты сеготния, читото злёй. Не огоричаися, La nuit, tous les chats sont gris - толико ночию фсье кошьки сьерие. Но, обьязатилино бутьеть утьрё...
У Макссима Вассилиевичия биль? Энцифолёграму прохотиль?
Чито док сказаль? Чито все в порятьке с твоими мозгами.
И памьять можьет вернуться в любая минута, так чито не расстраиваися.
Виктор Алекссеевичь  провотить заниятия?
Провотить. По всьем показательям ти здорофь.
Отьець Николя биль? По душямь говориль?
Говориль. Ти ему верьишь? Верьишь.

... А каккое имья ви выбираль, чито би тьебя уже по имьени называть,
а то брат да брат? Етто мине, ти брат.
А остальньим? Неизвестиний. ...Болиной.
Неизвестиний – етто унижжает.
А, болиной - угнитяет. Так как…
«имья твоё, брат? Имья, брат…?»

Ожан ловко спародировал фразу из кинофильма " Три мушкетера".
 Чем вызвал очередную дозу смеха.
" Брат" тоже загоготал, приложив обе ладони к своему рту, словно он собирался кричать "ау". Немного успокоившись, он ответил:
- Отец Николай говорит, что я в день святого Луки, второй раз родился, вот и решили, что будут теперь называть меня Лукой.
...А мне все равно, хоть Тузиком назовите. -
Настроение у новоиспеченного Луки резко поменялось.

- Так! ... Госпота, кисельеванные бариишни.
 Кито в палату инффекция пиринес?
Кито, заразил всьех унинием?
Сейчьяс расспорьяжусь в гиниекологию перевессти.
Пусть вам там, процьетури поттелают.
... Можьет через то, мьесто поумнеетье.
Так, тружьна потняли свои попики, и повильяли ими в столовоя.
А затьем на музикальние процьетуры.
Я вам жизненний тонус потимать буту.
Не отного из вас красавицием тьелать не буту, пока не научьитесь ратоватися жизьни. -

Ожан стал поднимать, и бойко выталкивать своих больных в коридор.
- Я им тельефизорь приньес, Бетховена им испольняю.
А они нос в пузьерах тьелають.
... Вот рассержюсь и отрьежю ваши ети носы.
Тогта сразу боятися, и слушатися меня бутьете…

…Больничный зал заседаний, заполнили пациенты разных отделений.
 Но в основном травматологии и лицевой хирургии, те, кто хоть раз встречался с молодым доктором, сразу становились его поклонниками.
Но было много и тех, кто случайно заглянул на звуки музыки,
и остались в зале слушать, до глубины души тронутые удивительным исполнением молодого иранца композиций Бетховена, Моцарта, Вивальди.
Его часто приходили слушать медперсонал и родственники больных.

В стенах клиники такая музыка звучала по-особенному, она не оставляла равнодушным никого.
Ожан играл вдохновенно, его изящные пальцы скользили по клавиатуре, исполняя торжествующие и лирические произведения.
Весь его репертуар, конечно, зависел от настроения, от погоды
и главное от исхода ежедневных операций,
но в любом случае музыкальные произведения в исполнении Ожана всегда были жизнеутверждающие.

Закончив одно, он, размяв пальцы, сразу начинал другое,
и так в течение часа без перерыва.
Многие зрители плакали, тихо вытирая слезы.
И не было слышно ни аплодисментов, ни шепота, ни скрипа.
Создавалось впечатление, что каждый сидящий в зале слушал в одиночестве,
и музыка звучала только для него.
В завершении своих «репетиций», как он называл эти импровизированные выступления, он всегда играл одну и ту же сонату.
Затем, поклонившись инструменту, он тихо опускал крышку, складывал на нее руки
и так и седел неподвижно пока зал не покинет последний из слушателей,
но его зрители тоже, какое-то время сидели, не шевелясь,
затем все так же тихо расходились по своим местам.

И сегодня подчиняясь безмолвному маэстро, все еще находясь под впечатлением, слушатели покинули зал.
За исключением одного Луки.
Он остался сидеть, наблюдая, как иранец гладит рояль
и что-то ласковое нашептывает ему. Посидев немного, Лука, стараясь не шуметь, подошел к Ожану.

- Доктор....
- Тебье, можно просто Ожан.
Ти же мине брат.
- Хорошо, Ожан….Твоя музыка.
... Она мне... В общем, мне кажется, что раньше я не когда не слушал, такой, музыки.
После такой музыки хочется не только плакать,
а бежать к отцу Николаю и исповедоваться даже в том, что я не делал.
Вернее я не помню, что я делал, но исповедовать мои былые грехи хочется.
Твоя музыка, она очищает душу…
 
- Ето не моя музика, Люка.
Ето бессмертние произфетения великих композитороф.
И ти не мох их не слишать. Ти проста не помнишь.
Но инохта, чьелёвек в разние етапи своей жьизни слишит одно и то жье произфетение поразному.
И ему кажиться, чито он его раньшье не слишаль, или оно звучалё потругому. Челёвек, которий прошель чьерез какуюта трахетию,
вообчье становиться более восприимчьифим.
Он софершенно потругому, чуфствует и принимаеть етот мир,
и фсе чьем он напол-ньен....

- Ожан, а почему ты решил стать врачом, а не музыкантом?
- Понимаешь. ... Я, мусульманин,у нас в Иране не принято играть такую музыку.
У нас в музикальних шьколах, игирают на наших нацьиональних инстьрюменитах,kamancheh-КАМАНЧЕ-небольшой смичок по вашиму, гайчак- ето один из тревнеийших музикальних инстрюмьентоф Персии, а мине наравитися ; queue, рояль по вашиему.
 Мои ротительи мечитали, чито я стану врачом.
Я приехаль ваша страна, поттому чито стесь тешефле.
И за те теньги, чито висылают мине ротитьели, я могу учитися и музике тожье. У менья большая семьия, но не очьень бохатия.
Я тольжьен виучиться и потом много работать.
Посилать теньги моим братьиям, чито бы они тожье могли учитьися.

Но я фсехта мечитал, учитися играть музику, учитися её сочиняять.
Поетому я жьиву в обшежжитии, читоби економить.
...Мой проффессор говорить, чито я способний, и если би училься с тетьстьфа, то уже би сталь композиторь.
Когда я езтиль с мамой во Франция, моя мама на полёвину арапка, а на полёвину францюжьенка. Так воть кохта я жиль во Франция, я полюбиль ету музику и тохта я тайно стал мечитать научитися её играть. ...

- Ты, наверное, очень скучаешь по дому? -
С нескрываемой грустью спросил Лука.
- За родными?
- Да, мине очьень грусьтьна, за моими ротиними.
... Но ещье грусьтинее, чито там я не смогу играть на моем люпимом инструмментье. -
Ожан снова заиграл, на этот раз грустную мелодию с арабскими мотивами.
Когда последний звук умолк, они оба печально вздохнули.
Помолчав немного, Ожан снова продолжил разговор:

- Ти не расстраифайся, Люка. Вьсе налатиться у тепья.
... Можьет в твоей жьизни, читото не софсем хорошее било.
Вот Всевышний и решиль, отобрать у тепья прошлое.
Тать фозможиность начить нофая, прафильная жьизнь.
... А тьеперь итем, я тебье перевяску стеляю, читоби ти в прафильную жьизнь с прафильним лицом пошёль.
Путемь телать тебье лицо налифное.

- Наливными бывают только яблоки… -
С тоской в голосе изрек Лука.
- Воть, фитишь, а гофоришь, чито ничьего не помнишь, с памьяти прафильние весчьи не сотирешь. -
Ожан дружески похлопал Луку по плечу, и они направились к выходу.

Сидя в коляске, за дверью их поджидал Антон.
Настроение у него было радостное, он, показав на себя, похвастался:
- Вот, видите, как меня принарядили, как жениха.
... Выписывают меня завтра.
В два часа «санитарка» подъедет, и прощай больница.
На свой хлеб перехожу.

-Ну, чито жи Люка про-счиа-йся с трухом, а комне зайтешь позжие.
А тьебе, солтат Антон, я жьилаю.
… Нет! Я тожье, тьебья провотжать пойту!
Ожан крепко пожал руку Антону, и, сославшись на дела, поспешил в своё отделение.
А друзья направились в противоположную сторону коридора,
Лука помогал другу, тот только-только начинал осваивать новую для него технику, медленно двигаясь, они молчали.
Затем Лука спросил:

- Ну, и куда ты теперь? Кто за тобой ухаживать там будет?
- А зачем за мной ухаживать?
Руки есть, голова есть. Сам справлюсь.
Орест Иванович вот коляску с военкомата стребовал, а там глядишь,
и протезы будут готовы. Он, что надо мужик оказался, слов на ветер не бросает. До министра дошел ради меня партбилет швырнул ему в лицо.
…Вот за кого я бы жизнь свою не пожалел, так это за него, да кому она только нужна моя копеечная жизнь.
…Ты знаешь, почему он с армии ушел?

- После ранения говорят, комиссовался. –
Пожал не уверенно плечами Лука.
- После ранения, это точно, но не комиссовали,
а уволили по сокращению и без содержания, потому что двенадцать лет прослужил,
а не положенных пятнадцать…, да что ты об этом знаешь!
А мог ведь и в горячую точку не ехать, папаня у него всемирно известная личность в медицине.
А он мало того, что сам туда попросился, так
и отца своего для сложных операций несколько раз вызывал.

- А уволили чего ради, раз он такой геройский пацан?
- Сам ты пацан…, Лука.
А он…. А уволили, по тому, что кидал он этот свой партбилет без конца,
когда добивался таким вот как я калекам, протезы немецкие, коляски и пенсии.
А кто о нас тогда думал и сейчас кто думает, а?
Никто.… А, он думал, и будет думать. Он знаешь, что мне сказал?

- Что он тебе сказал, я не знаю, но то, что он мне говорил,
это я даже потеряв еще раз память, не забуду.
 - Вот, видишь…. В нем, что-то такое есть, что влияет на тебя
и одновременно меняет всю твою сущность.
Я его спросил как то, ты что док как с Афгана вернулся,
в Бога то уверовал, а он мне отвечает, нет, говорит еще, когда в союзе был.
И рассказал мне один случай, который с ним произошел в первый его самостоятельный день дежурства в госпитале….

Ну, что пойдешь к брату своему на перевязку или еще меня по-развлекаешь. – Переключился на другую тему неожиданно для Луки Антон.
 - Ничего с моей харей не случится и без одной перевязки, он
и так, что только лепестки роз мне туда не прикладывает.
Взялся изучать древние письмена только для того чтобы мази какие то вычитать.
Я ж у него тоже своего рода первенец.
…Не пойду, давай рассказывай, мне тоже это не терпеться узнать.
Я давно себе этим вопросом донимал.

- Ну, ладно, только давай подальше от поста отъедим, мало ли кто свои уши специально в этом отделении корректирует. –
Хихикнул Антон, и потолкал свой транспорт в дальний закуток коридора,
под огромные пальмовые растения.
Усевшись друг напротив друга, они помолчали, Антон, посмотрел за окно,
где порошило каким-то лиловым снежком, и тягостно вздохнув, вместо рассказа, задал вопрос.

– А ты умеешь машину водить?
Лука пожал удивленно плечами.
– Если сядешь за руль, то руки на автомате сами вспомнят, водила ты или нет.
…Так вот. Он говорил, что в тот день тоже как сегодня выпал первый ранний снег. Дороги были скользкие, их никто не почистил и не посыпал, да и водилы не успели резину сменить, тут-то все и случилось.
Госпиталь, где Орест дежурил, за городом стоит, там какой-то поселок
и часть еще есть и все, больше ничего только лес кругом,
до города километров тридцать будет.
Ну, вот, сидит он значит, в окошко смотрит,
и стишки сочиняет, по случаю первой своей влюбленности.

Когда звонок по внутреннему, с КПП звонит солдат и вместе
с какой-то женщиной одновременно в трубку орут, что мол, малец, какой-то умирает. А скорая в сугробе лежит, загорает, на повороте скувырнулась в кювет.
Мама сама ребеночка притащила, в халате
и в тапочках по морозу и снегу лесом перлась.
Сынок ее от высокой температуры, уже синеть начал.

Ну, Орест должен принять решение, отказать может спокойно,
не положено гражданских, да еще ребенка принимать.
А Орест говорит дежурному, давай в темпе сюда тащите,
и без пропуска прямо в хирургический кабинет заводит их.
Ну, мать естественно выставил, позвал медсестру,
и развернули они пацаненка, а он крошечный девять месяцев от роду,
и уже пульс слабо прощупывается.

Ну, Орест скомандовал сестре, сделать мальцу уколы какие-то,
он мне говорил какие, да я не понимаю в этом ничего,
ну не важно, а у дитя оказалась аллергия страшная на препарат,
и давай ребенок тот, от всего этого уже в конвульсиях предсмертных биться.
 Орест, рассказывал, что тогда у него у самого от страха конвульсии были,
а я и от его рассказа тогда похолодей даже.
Ну, вот стали они откачивать ребятенка, что не делают, никакого результата,
да еще он говорил, что у ребенка такие судороги в мышцах были,
что медсестре, что бы капельницы с растворами поставить пришлось вены искать
и ручки и ножки и голову колоть, выпрыгивала игла от этих спазм или чего там.

Ну, всего искололи, измучили, и наконец, привязали и ручки
и ножки к деревянным шинам и только тогда смогли ввести лекарства.
Но, ребенку все хуже и хуже. Мать в истерике под дверью бьется,
медсестра уже руки опустила, и пошла ее готовить к неизбежному.
Ну, а Орест, встал как вкопанный и на мальчонку того глядит
и от ужаса что он виновен в смерти этого крошечного существа сойти с места не может.
Взял он тогда, его посиневшую ручонку в свою руку,
и давай у ребенка прощенья просить за свой промах,
и так ему жаль этого детеныша стало, что плакать начал, льет слезы,
а сам думает, что все бы отдал лишь бы ребеночка спасти,
да кому отдавать то все это не знал, стал припоминать,
кому же обратиться с такой просьбой, и невзначай вспомнил,
что у отца в кабинете дома икона между книгами стоит,
а на ней старичок бородатый нарисованный, это за свое исцеление,
бате какой-то художник, картину своей кисти подарил.

А кто этот старичок и что за икона Орест и не догадывался даже,
потому что никогда он этим не интересовался, и разговора даже никогда
об этом у них дома не заходило. Ну, вот…, и стал Орест образ
из той картины в голове своей держать и у него просить спасение тому больному мальчику.
И так ему это трудно было делать, что он совсем из сил выбился
и присел на стул рядышком с ребенком, а руку его так и держал,
и тут его от перенапряжения даже в сон клонить стало, словно он пять суток
не спал, глаза сами по себе слиплись, и он даже не заметил,
как засыпать стал, будто под наркозом. И вдруг, он слышит,

что дверь открылась, и кто-то в кабинет вошел, но он головы не поднимает,
и сквозь сон думает, что это медсестра вернулась, а дальше, запах почувствовал, совершено не знакомый, но очень приятный, ну а, потом словно воздух рядом
с ним колыхнулся и такой мягкий и ласковый, словно с моря подуло,
что он даже умиротворение в душе своей почувствовал.

А потом еще говорил, что необыкновенное тепло прошло через всю его руку,
через ту, что он уже почти холодного ребенка держал, аж до сердца его дошло,
и абсолютным спокойствием наполнился весь его организм.
И все, больше он ничего не помнил, только то, что уже зашла медсестра
и его разбудила. А когда он открыл глаза, то увидел, что ребенок ему улыбается
 и пытается встать, а потом и вовсе ртом стал шмякать, кушать попросил.

Ну, они вызвали санитарную машину с части и отправили ребенка
в детскую больницу, хотя мать потом приходила и говорила,
что они в тот же день домой ушли из нее, ничего врачи в той больнице
у ребенка не обнаружили и выписали почти здоровым, не считая синяков от иголок,
что они натыкали ему.
Вот, так… это было, я тебе почти дословно его рассказ передаю.

Дома Орест, конечно, прочитал, что было написано на иконе, старичком то этим оказался Николай Мирликийский Чудотворец,
это ему Орест в ту ночь пообещал, что всю жизнь будет бороться
за здоровье каждого своего пациента, больше чем за свою собственную жизнь.
 Вот с тех самых пор, Орест и стал верить и молится Богу, и обещание свое держать. Он весь Афган с этой верой прошел и ребят наших с этой верой он спасал.
Но, до сих пор Орест не знает чем этот его оживший младенец болел, все справочники перелистал, ничего убедительного не нашел, вот и все….

А его превращение с коммуниста да в христианина, искренно верующего,
в одну ту ночь и свершилось.
…Вот и я также хочу поверить в то, что и со мной такое
же чудо произойдет от сердечной моей молитвы, и я ходить научусь,
 и получше чем Маресьев. ... Летать, правда, не обещаю.

- Лука, не понимая о ком, идет речь, с удивлением уставился на старшего друга. Антон, даже рассердился.
- Эх, и что вы только читали в детстве? –
Потом, сообразив, стал объяснять.
- Во время войны летчик был такой, без двух ног остался,
так не только танцевать научился, а и летал потом.
- А как Орест сюда попал, в эту больницу? –
Спросил Лука, пораженный удивительным рассказом своего друга.

- Это и так понятно, отец Николай, его сюда перетащил,
к себе поближе, когда у того казенную квартиру, на дембеле отобрали.
- А семья, как же его? Как же он бес квартиры то остался?
- А я почем знаю, то мне не ведомо, да и не мог я ему в душу
уж совсем в сапогах лесть, что он мне рассказал,
то и я тебе поведал, а об остальном только догадываюсь, слышал, что вся его родня заграницу переехала, а он остался.
Сказал что человеку на одну его жизнь две родины, многовато будет.

...И я на свою родину поеду, к отцу.
Не буду я жене своей больше жить мешать.
И так ей крови попил достаточно.
Вместо того чтобы счастливой её сделать, я свои боевые воспоминания водкой заливал. А когда она меня не понимала, я бил её.
И из дома все на скупку перетаскал.
Эх! ...Только о себе и думал. А там когда был….
Каждый день мечтал, сколько я ей хороших слов скажу….

Таких, каких еще никто не говорил и никогда.
Да…, все мечтал, как я её любить и жалеть стану…,
все сделаю, думал, мне бы лишь только живым вернуться, а не «консервной банке». Даже стихи ей писал.
А приехал из госпиталя, после ранения….
Все наоборот и вышло…. Ни к чему не приспособился, и почувствовал, что обузой на шее у неё повис. И понесло… –
Антон долго и напряженно молчал, затем провел ладонью по лицу, словно стирая тягостные воспоминания, а затем уже заговорил с бравадой в голосе.

- Правду, отец Николай говорит. «Имея, не ценим - потеряем плачем».
...Я, вот что, я прощаться с тобой не намерен Лю-ка. –
Передразнил Антон Ожана. - Я тебя к себе ждать буду.
Деревня у нас конечно полный отстой, но все лучше, чем вообще ничего.
Вот я тебе адрес написал и как ехать.
Так, что я тебя жду камрад Люка.
И даже и не думай что я это к тебе из жалости.
Ты знаешь, как мне самому добрый друг нужен? Мои то, кто там уже…, -
он поднял глаза к потолку - а остальные от меня пропойцы гнусного, брезгливо отвернулись. -
Антон протянул Луке блокнотный листок, и повернулся к окну, шмыгнув носом.
- Что-то я совсем нытиком стал.
 Ну! Бывай, брат Люка!
Антон, не глядя на Луку, протянул ему руку, крепко сжал её, задержав ненадолго в своей руке, развернул коляску и покатил к лифту,
но по не опытности натыкаясь на углы и прохожих...