Первое дыхание любви

                Благословляю сладость первой боли,
                И в сердце, и в судьбе переворот,
                И стрел любви рассчитанный полёт,
                Когда отбить удар не в нашей воле.
                Франческо Петрарка

       Хуже всего, когда большое светлое чувство приносит человеку беспредельную боль. Тогда его блаженная душа взрывается и рассыпается на мелкие осколки. И он не знает, как вынести это беспросветное страдание, куда укрыться от обжигающей тоски. В такие минуты опускаются руки, а сердцу хочется по-волчьи выть...
       Однажды случилось так, что Он испытывал нестерпимую душевную муку и остро ощущал ненужность всего своего дальнейшего существования.
       А в то ясное и тёплое утро жизнь, как и прежде, продолжала свой привычный ход. Пронзительно блистало небо бирюзой. Сияло солнце в вышине. Шептались липы меж собой, и щебетали ласточки в поющей тишине наперебой. Золотые лучи проникали в людей светом, возвращаясь отрадой и добром ко всему живому. И эта нетленная краса согревала людские души, заставляя верить в чудеса.

       Не далее как вчера ничто не угрожало Его блаженству. Безмерное счастье и великая радость переполняли всю Его суть, и Он отчаянно желал, чтобы этот миг длился всегда. Чистым, прекрасным казался вольный свет. Ярче горело солнце, небо было лучезарней и ясней, а воздух — теплее. Восхитительно цвели и благоухали цветы, веселей пели птицы, и даже люди казались значительно добрей. Он летел в полном восторге на лёгких крыльях, со всей самонадеянностью первой, безмерной надежды. Летел, летел, летел!..
       Но сегодня, когда всё Его существо ещё дышало вереницей этих блаженных дней, жизнь сделала резкий поворот. Светоносный мир внезапно опустел и заволокся беспросветной тучей. Всё разделилось на «до» и «после». Только вчера в душе своей Он баюкал восхитительные грёзы, а теперь они растаяли, как смутный сон. Буря, разразившаяся в сердце, была так неистова, что не хватало сил бороться. Растерзанный и разбитый, Он страдал мучительно. На глаза наворачивались слёзы, за которыми Он не замечал ни света божьего, ни тьмы. И все попытки вырваться из этой неразрешимой западни были тщетны.
       В мозгу от безысходности билась одна и та же мысль: «Но почему?» Ответ не приходил. Это ранило ещё сильнее, заставляя крылья умирать.
       Казалось, не было такой пытки, которую Он не согласился бы претерпеть ради того, чтобы каким-нибудь чудом остановить время. С какой радостью Он готов был совершить любой героический поступок, пойти на любое испытание или, не задумываясь, умереть хоть завтра — если бы только сегодня было в его воле доказать, убедить, излить свои мучительно-восторженные чувства! Это становилось необходимее и важнее самой жизни.
       Но Он слишком живо ощущал, что все старания изменить что-либо напрасны. И когда надежды совсем не осталось, Его охватил ужас, что это безмолвное мучение — навсегда.
      
       И было только одно высшее существо, способное Ему помочь и спасти Его. Прекрасная девочка, которую Он полюбил своей первой, отчаянной любовью — из тех, что Божий Ангел приносит из рая лишь один-единственный раз. Но Она почему-то не спешила на помощь. Больше того, Она смотрела на Него спокойным взором ангельских глаз, примирительно смеялась звонким смехом и, кажется, не замечала Его всепоглощающего чувства. И — о Боже! — Она уезжала!..
       Её отъезд пробуждал в Нём острое чувство покинутости. «Или она меня не любит, или просто послушная девочка, — рассуждал Он, как умел. — Ведь если бы Она любила, то не была бы так покорна. А если бы и пришлось подчиниться, то подчинилась бы она с таким же отчаянием, в каком метался я».
       Неумолимо приближалась минута разлуки. Но пока из соседней комнаты ещё доносились Её волшебный смех и щебет, оставалась хрупкая надежда: вот-вот Она, запоздавшая, смущённая, войдёт и без всяких колебаний подарит Ему тот самый, первый взгляд. Или скажет долгожданное, драгоценное слово о том, что не сможет без Него жить, что отъезд отменяется и Она остаётся с ним навсегда.
       «Это прекрасно, — придя в восторг, скажет Он тогда от всего сердца. — Мне это очень нравится».
       Но время неумолимо шло. Часы вот-вот готовы были пробить положенный час, знаменуя конец всем прощальным обрядам. Он всё ещё тщетно надеялся, но вера таяла с каждой минутой. Он беспрестанно повторял про себя те особенные слова, какими наделила Его любовь, хотя прекрасно понимал, что это лишь бессильные звуки, неспособные изменить чужую волю. И всё же Ему казалось: повтори Он их сто, тысячу раз — и в один божественный миг свершится чудо. Непостижимый, единственный предмет Его мечтаний останется с ним навсегда, превратив их общий дом в самый приятный уголок в мире, в обретённый, несбыточный рай.
       Однако пора рассеять тайну и открыть, в чём же было дело.
       Оканчивалось лето — красное, прекрасное, а вместе с ним подходил к концу и отпуск Её родителей. Гостившие целое Божье лето у Его отца и матери, в то памятное утро они собирались возвращаться вместе с Ней к себе домой — в неведомый, далёкий родной город.
       Ему, прелестному юноше, в ту пору едва пошёл двенадцатый годок. Ей, очаровательной, хорошенькой девочке — исполнилось всего восемь. И Он любил её так, как брат любит сестру.