Три

Часть 1

                Нико
               
                1

     Давненько в городе не видели такого урагана, гулявшего по черепичным крышам. Будто некто невидимый срывал черепицу вниз, на визжащих прохожих. Черепица ударилась об чью-то голову и разлетелась на куски. Послышались крики женщин и вой сирены скорой помощи. Кого-то убило.
     — Отойдите от домов! — закричал один из мужчин, но его голос вскоре потонул во всеобщем гуле и воплях.
     Ураган снова пронесся по крышам, оставив за собой град черепичных обломков и испуганных, кричащих, будто попавших в мышеловку, людей.
     — Такой сильный ветер был в последний раз тридцать шесть лет назад, — рассказывал полуслепой старик, размахивая клюкой. Рядом с ним упало огромное засохшее дерево. Люди стали говорить, что дед родился в рубашке, потому что его не только не убило, но и не поцарапало.
     — Да это настоящий торнадо! — заметил водитель автомобиля, разглядывая выкорчеванное с корнем громадное старое дерево, возле которого образовалась глубокая яма.
     Все спешили поскорее добраться домой, закрыться в своих комнатах и наблюдать за всем происходящим в окно, находясь в полной безопасности, если, конечно... крыша дома останется на месте.
     Таким вот ураганом встречал город красный, до блеска отмытый автомобиль, в котором сидел пожилой человек. Виски его посеребрила седина. Строгая черная шляпа роняла тень на испещренное морщинами лицо. все еще не лишенное привлекательности.
    — Проезжай, черт бы тебя побрал! — заорал водитель красного автомобиля на водителя другой машины, которая пыталась их обогнать, а сидящий рядом пожилой господин только улыбнулся белоснежными, без единой червоточинки, зубами.
    — Не нервничай так, мой друг, — спокойно сказал он, — себе дороже!
     Автомобиль застрял в пробке. А все вышло из-за того, что путь преграждало огромное дерево, свалившееся прямо на середину дороги.
     — Нам не проехать, — водитель повернулся к пожилому мужчине. — Придется ждать рабочих, на это может уйти весь день!
     — Не переживай, друг мой, объедешь эту вереницу глупых водителей, которые еще не научились беречь свое время.
     — Объедешь, объедешь, — подбодрил пожилой господин, заметив нерешительность водителя. Водитель выехал из пробки и двигался навстречу лежащему посреди дороги, дереву.
     — Куда он едет, этот шальной?! — кричали другие.
     — Там же дерево... — с раскрывшимися от ужаса глазами, промямлил водитель красного автомобиля.
     — Прямо, все хорошо, просто поезжай прямо. И все, — медленно проговорил седой мужчина. Его голос оказывал волшебное, гипнотическое воздействие. Наверное, под влиянием такого голоса, возможно совершить что угодно, даже самоубийство.
    

     Водитель ехал, осознавая, что несется прямо на дерево, что его ждет скорее всего, верная гибель, но ничего не мог поделать — просто ехал и все.
     — Куда ты, чокнутый! — заорал ему вслед водитель другой машины.
     Водитель красного автомобиля, в котором ехал седой господин, пребывал будто бы в трансе. Где-то в подсознании он понимал, что они убьются, но поделать ничего с собой не мог, продолжая ехать, будто ведомый низким медленным голосом своего пассажира.
     Свист, улюлюканье и крики вернули водителя к реальности, когда дерево было уже позади.
     Многие выскочили из своих машин и кричали ему вслед.
     — Как это ему удалось, вы это видели?!
     — Парень буквально сквозь ствол дерева проехал, как такое возможно!
     — Вы все это видели и не говорите потом, что я спятил!
     — Вот это чудеса!..
     — Почему они орут? — спросил водитель, словно возвращавшийся к реальности пациент, отходивший от наркоза. Он ничего не понимал и не помнил.
     — Они орут от зависти, что наш автомобиль вымыт до блеска, а их машины в пыли и грязи, — пожилой джентльмен сухо усмехнулся, будто сам себе. — Поторопись, сынок, нам нужно продвигаться вперед.
     Голос пассажира полностью успокоил водителя, он приободрился и, что-то напевая, спокойно поехал по опустевшей дороге, даже не осознавая того, что пять минут назад действительно проехал сквозь ствол лежащего на дороге дерева. 
     Буря не утихала. Небо обложило свинцовыми тучами и они, казалось, совсем низко нависают над головою и вот-вот свалятся на голову с небес, придавив своей грязной пушистой мощью. Кроны деревьев раскачивались, будто в нелепом танце, издавая всевозможные скрипы, как в фильмах ужасов. Было похоже, что кто-то трясет их снизу, схватив дерево за ствол. Какой-нибудь злой карлик или гном, обладающий недюжинной силой, из сказок для детей.
     Вихрь закружил в воздухе мусор, заставив его заняться воздушным балетом. Пакет летел, раздуваясь, как воздушный змей. Стоило ветру на мгновение утихнуть, как мусор начал опускаться негодующим прохожим на головы.
     Было в этом всем что-то гротескное, а, может быть, даже комическое.
     В воздух поднялась банка из-под пива, орошая землю оставшимся содержимым. Воздушный десант, состоящий из мусора, снова взлетел над головой.
     — Что за чертова погода! — не выдержал водитель, разозлившись на то, что до блеска вымытое лобовое стекло его дорогого красавца-автомобиля снова загажено из-за мусора, летающего по воздуху. — Если дело пойдет так и дальше, вскоре мы сами взлетим, вместе с автомобилем.
     — Не нервничай, сынок, включи-ка ты лучше радио. Там Джим Моррисон как раз поет. Люблю Джима Моррисона, — сказал джентльмен.
     Водитель включил радио и действительно, играла группа Doors с Джимом Моррисоном на вокале.
     — Как вы узнали? — встрепенулся водитель.
     Пожилой человек, слегка запрокинув голову назад, беззвучно рассмеялся:
     — А я телепат.
     В конце концов, Моррисон мог часто играть на этой волне, старикан мог заранее заказать его, позвонив на радио, ну или просто совпадение, наконец. Мало ли в нашей жизни совпадений! Успокоенный этой мыслью, шофер обрел душевное равновесие.
     — Мало ли в нашей жизни совпадений! — будто театрально декламируя, выкинул руку вверх пассажир. — Ты веришь в совпадения, сынок?
     — Не знаю... — ответил тот, слегка вздрогнув, будто от укола.
     — Так сделай же волну погромче!
     Рука водителя потянулась к кнопке громкости:
     — Кто вы такой?!
     — Некто.
     Маршем раздавались звуки Doors:

     I tell you, I tell you, I tell you
     We must die...

     Потом, он не торопясь, вылез из машины.
     — А мы дальше уже никуда и не поедем. Мы, собственно, уже приехали, — он улыбнулся не по возрасту белыми молочными зубами, показывая длинным пальцем с подпиленным ногтем на вывеску: рок-бар "Крылья".
     — Тем лучше! — ответил шофер. — Извольте расплатиться!
     Джентльмен демонстративно достал новенькую бумажку. Это было вдвое больше, чем хотел потребовать водитель.
     — Если банкнота окажется фальшивой, я найду на вас управу, имейте ввиду! — сказал водитель.
     — И это ваше право! — джентльмен снял шляпу, слегка поклонился и приторно улыбнулся водителю.
     — Черт с тобой! — красный, уже не сияющий блеском и чистотой, автомобиль, отъехал в обратную сторону, а седой джентльмен со скрипом открыл дверь рок-бара, напевая:

       I tell you, I tell you, I tell you
       We must die...
      
     Было уже почти темно. Ветер разыгрался с новой силой, нагоняя надутые свинцовые тучи. Вдалеке блеснула молния. Водитель ехал той же дорогой со странным впечатлением на душе, которое оставил не менее странный господин. Водитель мог поклясться, что ему показалось, будто этот джентльмен читает его мысли.
     Это было почти все, что успел подумать водитель красного автомобиля. Послышался звук гнущегося метала, разбитых стекол и его собственный предсмертный хрип. Автомобиль разбился об то же самое дерево, сквозь которое сегодня чудесным образом он просочился.
     В последний раз взмахнув рукой, водитель задел кнопку радио. Послышались звуки песни:

      I tell you, I tell you, I tell you
      We must die...




                2


    Седой джентльмен присел за деревянный стол, за которым сидел какой-то полупьяный подросток, отбивая на своих коленях ритм песни и делая вид, что играет на барабанах. Он небрежно кивнул.
     Джентльмен заказал себе бокал красного вина. Заказал он вина и для юноши. Тот в первый раз обратил на него внимание, слегка смутившись.
     Джентльмен добродушно улыбнулся:
     — Пейте, мой друг. Я прекрасно понимаю, как паршиво на душе, когда заканчиваются деньги, а хочется выпить. Я сам тоже был молод, представьте!
     Подросток осмелел и взял в свои руки бокал.
     — А вы тут какими судьбами? — вырвалось у него.
     — Я отец Нико, — спокойно ответил джентльмен.
     — Это нереально. Мать и отец этой сучки недавно разбились в автокатастрофе.
     — Ну... то же был приемный отец... А я настоящий...
   — Вот уж не знал! — хмыкнул юнец. — Знаете, на ней хотел жениться мой брат и уже разослал приглашения. К церемонии готовились весь месяц, а перед датой свадьбы она сказала, что на самом деле лесбиянка и вообще она  парень! Можете себе представить, какому позору и унижению подвергла моего брата эта сучка! Уж не знаю, дочь она вам или сын, но эта стерва приходит в клуб переодетая парнем и говорит о себе в мужском лице, можете себе такое представить!
     — Какая злоба кипит в тебе, Александр! Ну можно ли думать о людях такие плохие вещи! — сказал джентльмен, пригубив вина.
     — Откуда вы знаете мое имя? Это она рассказала вам, эта богатенькая мужичка Нико?
     — Нет, — непринужденно ответил джентльмен. — У тебя же это на лбу написано!
     — У меня на лбу? — пьяный подросток залился хохотом.
     На сцену вышла группа, которая играла блэк метал. Раскрашенный под черного клоуна парень заорал гроулом в микрофон:
     — Ave Satana!
     Подросток принялся на все голоса подпевать вокалисту группы. Очевидно, что эта группа была его любимой, раз он с таким фанатизмом хлопал себя по коленкам и подпевал.
     — Классная песня, — спокойно сказал джентльмен, осушив бокал, и заказал еще.—И текст за душу берет. Вы тут все, небось, сатанисты?
     — Надеюсь, вы отличаете музыку сатанистов от дешевых трюков дьяволопоклонников.
     — Конечно-конечно,— улыбнулся джентльмен. — И Энтони Ла Вея я тоже читал.
     Подросток углубился в припев песни и подпевал, как только мог:

     Приди в полнолунье
     Ко мне, Сатана!
     Уничтожу с Тобой
     Слабый род я людской...
   
     — И тебе нравится текст песни? — полушутя спросил джентльмен. Его глаза заиграли так же, как и блики вина в бокале.
     — О, я его обожаю! — самозабвенно ответил Александр.
     — А зачем с Сатаной род людской уничтожить собрался?
     — Потому, что я — мизантроп. И людей я ненавижу!
     — А разве сам ты не человек? — снисходительно улыбаясь, спросил джентльмен.
     — Я не человек! — с гордостью ответил Александр. — И Сатана — мой отец! 
     — Ого! — усмехнулся джентльмен. — Ну ты крут, дружище! Прямо-таки Сатана твой отец?
     — Да, мой отец! — тщеславно ответил Александр.
     — И тебе не страшно такое произносить?
     — Нет.
     — Совсем-совсем?
     — Совсем.


     Позже с Александром начали происходить странные вещи. Он не понимал, где находится. Свой собственный голос он слышал со стороны, не осознавая, что и зачем говорит, а голос звенел, как колокольчик. Александру показалось, что кто-то проник к нему в мозг и начал говорить внутри него. Вся остальная реальность для парня прекратила свое существование. Действие развивалось изнутри.
     — Да знаешь ли ты, что это за силы, о которых ты говоришь?? — молотком стучал голос у него изнутри. Тот, кто залез к нему в мозг, принялся ворошить его память и прошлое, перебирая все страхи и комплексы. Александр будто бы сжался.
     — Не надо, я не хочу!
     Перед его глазами пронеслись образы и картинки. Он увидел здорового осклабившегося мужика с бульдожьей физиономией, который пытался его изнасиловать, когда ему было десять лет. Александру показалось, что этот мужик залез к нему в мозг и захватил все его существо.
     — Нет, не трогайте меня! — кричал парень.
     Мужик схватил его за руку, вцепившись в нее мертвой хваткой.
     — У меня есть к тебе предложение. Ты хочешь денег? — в который раз повторяла наглая рожа насильника. Подросток сильно боялся, что об этом случае кто-то узнает. И вот, кто-то узнал...
     Тот, кто залез к нему в мозг, узнал... Стыд и Страх стали играть внутри него в карты.
     Стыд начал пожирать его изнутри. Затем, он передал свои полномочия Страху, который закружил парня в водовороте страстей.
     Предстало лицо мертвого деда в гробу. То, чего он так сильно испугался в пять лет. Оно приближалось. Александр хорошо мог просмотреть отвратительный мертвецкий оттенок его лица.
     — Алекс, хочешь, пойдем со мной в могилу? — прошептали синюшные губы деда.
     — Нее-т! — он убегал от себя и от своего сознания. А образы, лица и голоса злобно смеялись над ним.
     — О-о-о, трус! — хохотали все.
     — Это не мужчина, это баба!
     Будто бы он, пытаясь спрятаться, залез в спичечный коробок. Чужой смех не давал покоя.
     — Думай, прежде чем говорить, знай, что за силы призываешь ты в своих песнях! — послышался голос.
     — А!!! — взревел подросток. — Дух нечистый! — и ударился головой об столик.
     Все, кто слышал его вопль, удивленно обернулись.
     Александр открыл глаза. Джентльмен заботливо поглаживал его по руке и от этого теплое спокойствие разливалось по всему телу. Но спокойствие это было странным. Оно, казалось, в любую секунду могло смениться тревогой.
     — Просто маленьким мальчикам нельзя пить столько много вина. Все будет хорошо. А сейчас пойди позови мне Нико, хорошо?
     — Хорошо, — как зомби, ответил Александр, находясь будто в помешательстве.
     — Вот умница, иди же!
     На ватных ногах, будто тело ему не принадлежало, Александр пошел в толпу, словно заранее знал, где будет стоять Нико, запрограммированный кем-то.
     — Там, за столом, человек... — пробубнил подросток. — Иди к нему!
     — Ты чего, Алекс, снова перепил? — спросила Нико. — А фейс у тебя бледный, как стена, тебе не плохо, а?
     — Подойди к столику! — он указал на джентльмена и пошел дальше, будто в состоянии гипноза.
     Вначале Нико не придала его словам никакого значения, думая, что мальчишка несет пьяный бред, но что-то ее заставило еще раз взглянуть на того джентльмена. Он смотрел именно на нее и даже сделал кивок головой из-под шляпы. Его глаза казались такими странными, как два зеркала, в которых она отражалась. Ей казалось, что эти глаза ее читают.
     Мужчина сделал пригласительный жест рукой и Нико не удержалась и подошла.
     — Чем могу быть вам полезен? — спросила Нико.
     Мужчина с загадочной улыбкой оценивающе разглядывал ее.
     Нико была немного выше среднего роста, буквально на несколько дюймов. Она была стройна, но отнюдь не казалась худой. Длинные, выкрашенные в шоколадный, пряди волос, струились по плечам, слегка напоминавшим мальчишеские. На щеки, напудренные театральным гримом, падали две выбеленные снежно-белые пряди. Глаза были ярко подведены черным карандашом, а в них, как у куклы, блестели синего цвета линзы.
     Одета Нико была в мужской костюм средневекового покроя, будто вернулась с косплей-вечеринки или карнавала.
     — Садись, Нико, — сказал джентльмен. — Я видел тебя именно такой. Любящей свободу и безумие везде и во всем.
     — Вы кто? Откуда знаете имя? — Нико моментально села, откинув с лица выбеленную прядь волос, и обнажив тем самым дырочки от пирсинга над бровью.
     — Ты внутри вся кипишь сейчас, — сказал джентльмен, — ведь не знаешь, кто я, что от тебя хочу и, вдобавок, ненавидишь, когда к тебе обращаются в женском роде. Что ж, мой мальчик, мне не сложно называть тебя Ником, как ты любишь.
     Нико гневно вскинула брови. Ей показалось, что мужчина над ней насмехается, узнав ее имя у знакомых.
     — Я не насмехаюсь, отнюдь, мой готический принц, — сказал мужчина. — И я поступил нехорошо, сразу же не представившись: меня зовут Танатос.
     Нико с ехидной злобной усмешкой ответила:
     — Мужчина, таких имен не существует, прекратите меня потчевать идиотскими сказками!
     — Это мое прозвище. Как у вас говорят — никнейм. Люблю мифологию древних.
     — Идите вы к черту, сумасшедший алкоголик! — Нико встала с места, твердо намереваясь уйти.
     — Нико, я твой отец, — проговорил Танатос.
     — Что?! — опешив, Нико машинально снова уселась на стул. — Мои родители, да будет вам известно, погибли в автокатастрофе год назад! — ее лицо омрачила тень печали.
     — Мне это известно. Я имел ввиду настоящего отца, биологического... Тебе же мать сообщила, что они были приемными...
     Нико в гневе вскочила со своего места, схватившись пальцами за стол, ее глаза метали громы и молнии.
     — Дошло до меня, что за папаша объявился. Вы узнали о смерти моих родителей, следя за мной, узнали, что мать рассказала мне правду. "Папаша", вы один из тех пройдох и мошенников, которые собираются выдвинуть свою кандидатуру на мое многомиллионное состояние, рассказывая небылицы!
     — У тебя родинка под левой грудью, напоминающая странный рисунок, а одному доктору она даже напомнила шестерку, — сказал Танатос.
     Нико задохнулась от гнева, едва не ударив Танатоса по лицу.
     — Ты уже и доктору заплатил, чтобы выведать секретные подробности, подлец! Да, чего не сделаешь ради многомиллионного состояния! На какую интригу только не пойдешь!
     — Когда тебе было пять лет, — спокойно сказал Танатос, — ты испугалась, прости, испугался, когда пустой стакан сам передвигался по столу. Потом ты поняла, что сама двигала его...
     Нико, обессилев, присела. История со стаканом действительно имела место в ее жизни, но об этом она не рассказывала ни одной живой душе. О том, как много лет назад, еще в детстве, открыла в себе телекинетические способности. Она помнила, как долго смотрела на стакан и он стал самостоятельно передвигаться по столу, а, когда зажмурилась — стакан упал и разбился. Тогда она действительно очень испугалась... Но откуда этот пройдоха мог знать?
     — Пройдоха пройдохе рознь! — с улыбкой сказал Танатос.
     — Мысли... — как в бреду проговорила Нико, не понимая, что происходит. Словно ее оторвали от земли.
     — Сейчас, мое дорогое дитя, я расскажу всю твою жизнь, а ты сиди и слушай.
     Нико находилась в состоянии, напоминающем транс.




                3

    
     — Прости, рассказывая о твоем самом нежно-юном возрасте, я буду говорить о тебе в женском роде. Ты тогда ведь не определилась еще, как называть себя, — сказал Танатос и Нико заметила только сейчас, что на нем рубашка, сшитая в средневековом стиле. — Твои родители-миллионеры никогда ни в чем тебе не отказывали и тебя смело можно называть баловнем судьбы. В них сочеталось все то, что ты хотела в них видеть и, быть может, ты сама их запрограммировала, страстно желая видеть определенные качества их характера. Они были умными, добрыми, понимающими, ты выросла, словно в раю, в гармонии и спокойствии, окруженная теплотой,  заботой и любовью. Знаешь, я всегда находился рядом с тобой, просто ты не могла меня видеть. Я качал тебя на качелях и ты смеялась, я нежно трепал твои золотистые волосы, когда ты пела песню. Я был в тебе, я наполнял тебя...
     — Что за странные и безумные вещи вы говорите, вы — сумасшедший! — возмутилась Нико.
     — Дослушай же до конца, а потом сделаешь выводы, — ответил Танатос. — Так ведь делают мудрые люди? Ты жила в милом особняке, который напоминал великолепный дворец из твоих любимых романов, которые ты читала, как только начала распознавать буквы. И тебя всегда привлекали образы женщин, ведущих себя, как мужчины. Ты всегда стремилась стать такой же — брюки и мужская рубашка заменили тебе платье. А какие чудесные розы выращивала твоя приемная мать! Ваш розарий славился по всей округе, в него съезжались, чтобы поглазеть на музей роз. Девственно-белые, пастельно-розовые, красные, как кровь. Всевозможные оттенки прекраснейших роз! Они цвели в этом розарии. Но тебе всегда больше нравились кроваво-красные, цвета вамп. Ты украла у матери ярко-красную помаду и размалевала себе губы, представляя, что ты — вампир.
     А как ты любила лошадей! Ты обскакала, видимо, всех, какие были в отцовской конюшне, даже черного, как уголь, Ворона, который был строптив и необуздан. Несмотря на запрет отца, ты тайком вывела Ворона из конюшни и объездила его. И у тебя это получилось. Я был рядом с тобой в тот момент и видел на твоем лице улыбку счастья из-за осуществившейся мечты и преодоления трудностей. Эта улыбка была поистине обворожительной. А твои растрепавшиеся от скачки волосы, такие спутанные, такие золотистые! Еще не тронутые и не пережженные краской! Я в тот момент искренне умилился...
     Нико сидела, словно ее ударили чем-то тяжелым по голове. Она уже не искала ответа на вопрос, откуда ему известны такие подробности из ее жизни. Перед ней словно разверзлась неведомая прежде бездна, а она зависла где-то над ней. Нико продолжала молча и отрешенно слушать.
     — Ты увлеклась астрономией и любила разглядывать звезды по ночам, — продолжал Танатос. — Ты радовалась, когда удавалось отыскать очередное созвездие и ставила плюсик на карте звездного неба. Ты мечтала о неземной любви, о сказочной даме из романа, которую ты спасаешь, представляя себя мальчиком... Родители знали о твоей ориентации и предоставили полную свободу. Разве они, такие мудрые и понимающие, могли запретить тебе любить девочек? Да разве и не глупо это, идти против индивидуальности человека, запрещая ему то, что ему хочется? Разве это не самодурство?
     — Знаете что, сказала Нико, встав со стула, хоть ноги и подкашивались, и, собрав всю волю в кулак, — мне кажется, что рок-бар не самое лучшее место для обсуждения подробных вопросов. Поедем ко мне.
     Она запахнула плащ мужского покроя, он натянул шляпу. Они молча вышли. Ветер все еще был сильный, хоть и не ураган, как днем. Черные тучи обнажили зловеще улыбающуюся луну.
     Танатос взял ее за руку:
     — Я чувствую, как тебе сейчас сложно, я чувствую все, что с тобой происходит.
     — Пустите, не нужно, — резко, по-мужски, оборвала его Нико, захлопнув дверцу автомобиля. Всю дорогу они молчали.
     Особняк Нико действительно был шикарным. Все в нем было обставлено на странный манер. Стены зала украшали веера. От больших до самых маленьких. Разных стран, с разными узорами, ручной работы.
     Открыв маленький домашний бар, Нико достала бутылку Хереса.
     — Не откажусь, — ответил Танатос. — Да и тебе, мой мальчик, лучше расслабиться, чтобы принять всю правду такой, какой она есть... Я знаю, что ты не отошел еще от потрясения после похорон приемных родителей. Знаешь, пойдем лучше в твою любимую комнату, ну, в ту, в которой ты хранишь коллекцию фарфоровых кукол, — сказал он, будто бы частенько наведывался в этот дом.
  Они поднялись наверх.
     Танатос взял с полки большеглазого кукольного мальчика:
     — Это Ник. Твой любимый кукольный рыцарь. Твой маленький прототип.
     — Откуда тебе это известно? — процедила сквозь зубы Нико, держа в руках бутылку Хереса. Танатос и бровью не повел, будто не слышал вопроса.
     — Ты любила ужин в одиночестве при свечах, с бокалом терпкого вина, которое пила, как кровь, раскачиваясь на качелях под звездным небом. Когда играл Бетховен "К Элизе", ты писала чудесные стихи своей кровью, порезав палец лезвием...
     У Нико появилось страстное желание наброситься на него и задушить подушкой. Он говорил такие вещи, каких не мог знать никто.
     — Не испорти понапрасну подушку, на ней такие тонкие, такие изящные кружева! — сказал Танатос.
     "Читает мысли", — бегло подумала Нико и ее снова унес водоворот непонимания.
     — Твою девочку звали Андреа. Твою первую девочку. Ты увидела ее на фото в интернете и влюбилась. Ты нашла ее, прикинувшись художницей. Ты написала с нее красивый портрет, потому что и вправду умела неплохо рисовать. Потом ты стала ухаживать за ней, как мальчик, очень красиво ухаживать, разумеется, у тебя были для этого все средства. Ты устраивала романтические вечера и поездки, праздники. Дарила множество непревзойденных букетов роз из розария и интересные подарки, ты посвятила ей десятки утонченных стихов и несколько песен. В конце концов крепость пала. Штурм завершился успешно...
     Нико нервно пожирала мороженое, орудуя ложкой:
     — Ну-ну, продолжай, продолжай, мне не терпится узнать окончание истории.
     — Хорошая тактика, мой мальчик, очень хорошая. Тебе плюс. Ты переспала с ней в розарии, совратив ее. Вы выпили много вина и ты домогалась ее дерзко, как мужчина и при этом красиво, тактично.
     — А потом у меня в кармане был вибратор, — продолжила Нико.
     — Ну зачем ты лжешь и портишь историю! Ты вошла в нее пальцами и ласкала со всей нежностью, но не позволяла притронуться к себе...
     — Кто же ты, мать твою, такой, и зачем мне все это это говоришь? Ты надеешься, что меня твои слова начнут бесить?
     — Нет, — покачал головой Танатос, — сделав невинный вид. — Отнюдь! Какие сильные чувства были.. Ты умела показаться изумрудом в оправе тонкой и очень красивой работы. Люди тянулись к тебе, ты не умела подстраивать им подлости. Ты могла преподать себя так, что тобой не переставали восхищаться, а завистливые неудачники молча ненавидели. Твоя душа была открыта для всех и ты умела жить на широкую ногу. Ты влюбила в себя Андреа, сама влюбившись в нее до беспамятства. И родители твои ее обожали. Вы устраивали семейные обеды без тени предрассудков и все здесь воспринималось как само собой разумеющееся. Ваш маленький рай. Ты до такой степени вошла в роль мужчины, что, разглядывая себя в зеркале, стала находить в себе мужские черты. И ты отлично знаешь, что, если бы захотела сделать операцию по перемене пола, родители бы с радостью дали на нее деньги, но тебя все устраивало и так. Быть мужчиной с телом и красотой женщины. Маленькое неудобство — приходилось перематывать грудь эластичным бинтом.
     Самые счастливые дни твоей жизни, твоя маленькая идиллия — ты, мать, отец и Андреа. Тогда ты еще считала их родными. Как иногда хорошо не знать правды, так ведь? Твои родители были идеальны, без малейшего изъяна. Они были такими, какими ты хотела их видеть. Их грешно было не любить, а они любили тебя любой, какой бы ты ни была.
     Ты умела быть разной каждый день. Будто главы романа, которые интереснее одна другой. Ваше обручение происходило дома. Ты встала на одно колено и преподнесла ей шкатулку, в которой находилось кольцо трудной и тонкой работы. Вы с мастерством делали его целый месяц и ты руководила этой работой, подсказывая мастеру, как сделать самую мельчайшую деталь узора.
     Нико швырнула в сторону корытце из-под мороженого и, рассевшись на диване, налила себе Херес:
     — Андреа никогда меня не любила, это годы моей жизни, потраченные впустую!
     — Она очень тебя любила! — ответил Танатос, словно полоснув ножом по только что зарубцевавшейся ране. — Она тобой восхищалась! Она мечтала быть похожей на тебя! Помнишь, как ты ласкала ее у моря, на диком пляже, где были только ты, она и... я...
     — Тебя там не было! — вскричала Нико, ударив кулаком в ажурную подушку. Танатос проигнорировал эту реплику.
     — Ты брала ее снова и снова, как голодный, но очень тактичный мужчина. И, знаешь, в те минуты, когда она задыхалась от твоих ласк, ей совсем не нужен был настоящий мужской агрегат. Нужно отдать тебе должное, ты удовлетворяла ее в сексе полностью. Я-то знаю, я в тот момент читал ее мысли.
     — Чай? — со странным спокойствием спросила Нико, делая вид, что последние слова рассказа ее вообще не касались, будто речь шла о третьем, постороннем лице.
     — Благодарю, я еще не допил Херес. А чай на травах, тот, что ты пьешь, очень даже хорош!
     Тогда, на скалах, возле моря... С вас можно было картины писать! Ты отдавала ей свое тело только по праздникам, когда очень сильно была пьяна и предпочитала в этом случае исключительно анальный секс. Истинный мужчина!
     — Слушай, сукин ты сын, — Нико поставила кружку дымящегося чая и комната наполнилась ароматами лета. — Ты что, решил обсудить подробности моей личной жизни? Тебя волнует, с кем я трахался? Тебе-то что, старый извращенец?!
     — Я вовсе не старый... — ответил Танатос, но этими словами он был явно не уязвлен.
     — Ну да... Лет шестьдесят с хреном, это самый юный возраст! — зло засмеялась Нико.
     — Скоро ты увидишь, что был неправ в отношении меня, ибо сейчас видишь лишь оболочку.
     Ты помнишь, как предала тебя Андреа? Помнишь ту пьяную вечеринку у приятелей дома? Ты никогда не забудешь ту волосатую задницу, которая елозила на твоей подруге, когда ты вошла в комнату... Это пьяное ничтожество трахнуло твою пьяную подругу, ее тело, которое ты с такой любовью и нежностью покрывала поцелуями, тело, которое ты так аккуратно гладила, обнимала, любила... Какой-то пьяный козел, ради минутной забавы, разрушил твой мир, всадив в душу острый, длинный нож...
     — Тварь! — не выдержала Нико. Она кинулась на него, и руки ее стали проваливаться в пустоту. Нико сильно испугалась, но ярость была сильнее. — Проклятый старый пердун, ты задался целью уничтожить меня морально??
     — Ник, как можно ругаться такими словами, достойными разве что самой черни! Николас! Ты же действительно чувствовала себя настоящим готическим принцем — утонченным, богатым, красивым, романтичным. Как в романах. Ты могла уберечь Андреа, спасти ваш мир. Оставаясь в особняке, в вашей сказочной идиллии. Избегать вторжения чужих людей, способных вам навредить. Но ты подумала, что не можешь всю жизнь от всех прятаться, скрывать свою любовь, и получила жестокий урок! Андреа плакала и умоляла простить, но ты была непреклонна, проявив истинно мужскую железную волю, хотя сердце твое обливалось кровью от боли. Ты не могла такое простить. Для тебя это было концом всего, безвозвратно утраченным миром. Помнишь, в какую депрессию ты впала, искромсав руки, мечтая о смерти, воспевая смерть, как свою самую верную любовницу? Родители были в курсе и не трогали тебя, оставив за тобою право самой справляться со своим горем. Знаешь, хоть Андреа и вышла замуж, она до сих пор тебя любит. Таких людей, как ты, любят один раз и навсегда...
     Нико улыбнулась:
     — Спасибо, что подсластил пилюлю. Чего, кстати, не скажешь о тебе, старый мерзкий пердун, имеющий отвратительную черту — копаться в чужой жизни!
     — Я не обижаюсь, сына, — спокойно ответил Танатос. — После потери Андреа ты ударилась в пьянство и разгул. Ты проводила ночи в рок-клубах и совокуплялась с девицами, притащив их к себе домой. Родители закрывали на это глаза, зная, что рана, нанесенная Андреа, глубока и заживет нескоро. В рок-клубе ты познакомилась с мальчиком, который был похож на девочку. У него были длинные волосы и зеленые глаза. Он — брат Александра и влюбился в тебя без памяти. И ты всю ночь трахала его вибратором в задницу, представляя, что ты — гей-актив.
     Нико покраснела.
     — Послушай, — сказала она, собрав все свое иссякающее терпение в кулак, — извращенец старый, тебе-то какое до всего этого дело? Все в отцы набиваешься?
     — Отчего же ты меня до сих пор еще не выгнал, милый? — Танатос сказал эту фразу с интонацией, присущей геям. — А оттого не выгнал, что ты теперь спать спокойно не сможешь, зная, что есть кто-то, обладающий такой обширной информацией о тебе. Информацией в деталях. Ты хотела назло Андреа тоже связать себя узами брака, хоть никогда не дала бы этому типу к себе притронуться. Во-первых, вас бы все равно не расписали, как геев и во всеуслышанье объявили бы тебя женщиной, чего ты так не любишь; во-вторых, тебе бы этот брак попросту осточертел. Перед самой церемонией ты все разрушила. Ты представила, как выйдешь в черном фраке вместо белого платья и всех шокируешь. Оно того не стоило. Ты разбила парню сердце! Впрочем, тебя это мало волновало. После раны, нанесенной Андреа, ты стала холодна, цинична и иногда немного жестока. Ты стала презирать людей. Но только не своих родителей, они — все, что осталось от твоего прекрасного, счастливого мира. Как жаль, что они умерли, как тебе их не хватает...
     — Только не нужно описывать подробности гибели моих родителей! Будь ты человеком, а? — чуть не взмолилась она.
     — Я не человек и никогда им не стану.
     — У тебя точно началась болезнь Пика, старый ты хрен, ты впал в детство! Ты напомнил мне кого-то из малолетних херок в рок-клубе, которые кричат, что они никакие не люди, а вампиры, оборотни, а то и сами дьяволы!
     — Да, — улыбнулся Танатос. — Одного я сегодня так напугал, что теперь  он вряд ли будет распускать подобную ересь.
     — Самое ужасное, что могла сделать Андреа — это выйти замуж, — задумчиво проговорила Нико. — Это самый никчемный ее поступок для меня. Это хуже ее предательства. Она стала мне отвратительна... — Нико нервно пила чай. — Отвечай теперь, Мессинг чертов, к чему это все? Сколько ты хочешь денег, чтобы навсегда убраться из моей жизни и забыть о том, что знаешь? Миллион? Два? Три?
     — Мне не нужны деньги, — все так же спокойно отвечал Танатос, снова наливая и наливая Херес, хотя бутылка давно опустела.
     — Ага, конечно, они никому не нужны! — ответила Нико.
     — Ты всегда боялась, что тебя станут любить из-за денег, что изза денег у тебя не будет настоящих друзей... Можешь действительно не волноваться на этот счет. Я сам могу дать денег столько, сколько захочу и кому захочу, и при этом не обеднею.
     Танатос вытащил из кармана несколько пачек купюр.
     — Сколько ты хочешь денег? — спросил он, словно передразнивая ее. — Миллион? Два? Три? — он стал класть на столик купюры.
     — Убери, — сказала Нико. — Я верю, что ты богат и не нуждаешься в моих деньгах. Хорошо. что тогда тебе нужно, что ты хочешь?
     — Тебя!
     — Ах ты старый похотливый извращенец! — Нико смахнула со столика банкноты. — Тебе меня не получить, онанируй на порнуху!
     — Не ерничай, сынок, ты все не так понял.
     — Ты — экстрасенс и умеешь читать мои мысли, из которых берешь нужную для себя информацию, собираясь пользоваться ею в своих отвратительных целях.
     — О, еще и какой экстрасенс! — захохотал Танатос. — Я выйду победителем на любой битве экстрасенсов! На самом деле, я здесь за тем лишь, чтобы рассказать тебе правду о твоем происхождении. Я и вправду твой отец.
     — Я тебе не верю, — ответила Нико.
     — Я был задолго до твоего рождения, Нико, и я не человек...
     — Потому что ты ополоумевший старпер-экстрасенс...
     — И я действительно не стар, — продолжал он. — Я бы мог доказать тебе, но ты можешь умереть от разрыва сердца или сойти с ума...
     — Я напьюсь сердечных капель, доказывай!
     — Нико, ты очень испугаешься...
     — Ты просто помешанный стареющий дедуган! С экстрасенсорными способностями...
     На ее глазах тело Танатоса стало расплавляться, как пламя свечи, на которую очень долго смотришь. Оно расползалось и разложилось на молекулы, которые начали удаляться друг от друга. Реальность ушла из-под ног Нико. Ей показалось, что с этими молекулами расползается и ее рассудок и стало очень страшно.
     Молекулы снова вернулись, как частички собравшегося пазла, только с другим рисунком. Перед ней уже сидел молодой и довольно приятный парень. Его лицо все еще видоизменялось, словно кто-то ваял из мягкой глины.
     — Я же сказал тебе, Нико, что я не стар. Нет возраста, потому, что нет времени. Я предупреждал тебя. что ты можешь сильно испугаться и лишиться рассудка.
     Не выдержав сильного напряжения, Нико разрыдалась. Она не могла больше этого выносить, всех этих неприятных странностей, и продолжала рыдать.
     — Кто ты? Почему ты здесь? — повторяла она сквозь слезы.
     — Я тот, кто невидим, но кто повсюду, кто был всегда с тобой, но которого ты никогда не видела, твой отец...
     — Кем была моя мать?
     — Обычной женщиной. Очень красивой. Она вступила со мной в отношения и забеременела...
     — Где она сейчас?
     — Умерла при родах. Тебя забрали в приют, а потом усыновили хорошие, богатые люди...
     Нико смотрела в одну точку, оттягивая шоколадные пряди волос:
     — Как-то не укладывается в голове... Как так? Я сошел с ума, с ума... Мой отец — Дьявол... — ее губ коснулась нелепая улыбка.
     Танатос тоже улыбнулся:
     — Я люблю смотреть  на твою улыбку, она прекрасна...
  — И эта родинка, похожая на шестерку, там, — она показала в область левой груди, — не случайно?
     — Люди придумали все эти суеверия с цифрами, все это полный бред... Теперь, когда ты поверил, ты сможешь полюбить меня, как своего отца?..
      — Ты причинил мне за этот вечер много боли, — ответила Нико. Совсем бледная и морально измотанная, она дрожащей рукой поднесла и пересохшим губам остывший чай. Ее колотило.
     — Прости, — прошептал Танатос. — Я и вправду  причинил тебе сегодня много боли, но ты осыпал меня оскорблениями, а ведь я, невидимый, с самого рождения любил тебя. Я так страдал, не имея возможности показаться тебе, когда ты называл отцом чужого человека, а меня для тебя не существовало, хотя я был повсюду... Это меня больно ранило... Хочешь, я стану для тебя женщиной, если тебе неприятно видеть меня в мужском обличье... Пол не имеет значения, его вообще не существует...
     — Оставайся таким, не любовницу же выбираю, — Нико прилегла, кутаясь в плащ.
     — Клади голову на колени, — ответил Танатос. — Я буду охранять твой сон. Знай, я всегда на твоей стороне, ведь ты мое детище и теперь мы — одна семья.
     Нико положила голову ему на колени.
     — Мой отец — Дьявол! — слабо улыбнулась она и почувствовала, как его пальцы слегка сжали ее руку. Нико сжала его руку в ответ и тут же погрузилась в сон, как в провальную яму.   




                4

      Нико проснулась, когда за занавесками темного коричневого тона с оборками и кружевами, притаился яркий дневной свет. Голова болела, словно с похмелья. Она с ужасом начала вспоминать обрывками вчерашний вечер.
     — Нет, — прошептала она, — это не может быть правдой, этого быть просто не могло. Зачем я так напился!
     Из соседней комнаты раздалось пение женщины. Она  напевала строчки из The doors, а на столе стоял завтрак, кофе и сигареты.
     — Что происходит? — спросила Нико у себя самой.
     — Что происходит? — в комнату вошла молодая очаровательная женщина в накрахмаленном переднике, с черными прядями шикарных волос. — Могу я побыть для тебя заботливым отцом или нет? — женщина заискивающе улыбнулась.
     — Танатос? — переспросила Нико.
     — Твой папа сделал для тебя завтрак и купил твои любимые сигареты. Кофе остывает.
     — Как же мне тебя называть теперь — он или она?
     — А как хочешь, — сказал Танатос. — "Он" в женском обличье. Я хочу заслужить твое право любить меня, как отца, если такое, конечно, возможно... Если ты захочешь, я тотчас уйду...
     — Конечно, — ухмыльнулась Нико, — ты же у меня в гостях!
     Танатос обиженно раздвинул шторы, и в комнату проник яркий свет:
     — Вот так тебе!
     Нико зажмурилась.
     — Ладно, — снисходительно сказала она, — посмотрим на твое поведение...— она закурила сигарету. Дым клубами наполнил комнату.
     — Ответь-ка мне, папа, отчего же ты двадцать лет молчал?
     — А как я мог сказать? — ответил Танатос, ставя в вазу букет роз любимого сорта Нико, срезанных в розарии. — Сказать ТАКОЕ маленькому ребенку?! Ты бы перепугался и мог психически заболеть! Тем более, на тот момент у тебя были родители. В том смысле, что ты не знал правды.
     — Понятно, — Нико пустила очередную струю дыма. В воздухе витал сладковатый запах.
     — Я там приготовил ванну с мыльной пеной и твоим любимым фиалковым ароматизатором. Кроме того, я отутюжил одежду, которую ты надумал сегодня надеть...
     Нико криво улыбнулась:
     — Я еще не привык, что кто-то читает мои мысли.
     — Так привыкай! — отозвался Танатос, уже суетясь в соседней комнате, подготавливая свечи в канделябрах, красное вино и раритетную пластинку для патефона с записями классических произведений. Словом, все, о чем подумала утром  Нико.
     Нико пошла в ванную. Ее охватило чувство детской радости. Напряжение, страх, обида на Танатоса прошли. Она всегда любила приключения, считая жизнь без них банальной и скучной, а тут наклюнулось такое увлекательное и необыкновенное приключение! Она нашла отца-духа, умеющего читать мысли и принимать различный облик. Это же мистический фильм наяву!
     Облачившись в белую рубашку с манжетами и воротником на старинный манер. Нико с нетерпением побежала в комнату, на ходу собирая  шоколадные пряди в хвост.
      Танатос сидел спиной к ней, раскачиваясь в кресле, и курил ароматизированный, вишневый табак. Окна были занавешены. На столе дымилась кружка шоколада, а в патефоне скрипка играла каприз Паганини. На Танатосе было платье старинного покроя голубого цвета.
     Нико смутилась. Это все, о чем она подумала, находясь в ванной. Увидев Танатоса в привлекательном женском обличье, у нее возникло желание, что не укрылось от его глаз. Танатос заговорщицки поглядывал на нее. Нико покраснела.
     — Прекрати! — твердым, мужским голосом сказала она. — Прекрати читать мои мысли и претворять их в реальность!
     — Прости мне! — воскликнул Танатос виновато, затушив трубку. — Я больше не буду. Скажи мне, как мне вести себя, я нерадивый отец.
     — Будто ты не знаешь моих мыслей. Я не привык, что у меня читают в голове, — сказала Нико.
     — Хорошо. Я не подам ни малейшего вида! Будто и не имею этой способности!
     — Вот и хорошо, — сказала Нико, — так нам легче будет поладить друг с другом, отец мой Дьявол! Не будешь ли ты так любезен разлить вино в бокалы?
     — Сделаю это с огромным удовольствием, любезный сын! — сказал Танатос.
     Все это напоминало необычную и увлекательную игру, которая все больше начинала нравится Нико, измученной одиночеством и бессмысленностью всего. У нее появилась интересная компаньонка, обладающая сверхъестественным даром, которая, к тому же, еще и ее отец. Чего еще желать!
     Тонкие стекла бокалов вздрогнули. Нико показалось, что она начинает возвращаться к жизни, ощущать ее вкус, приобретать новый смысл.
     — Расскажи мне о себе, — сказала Нико, доставая из красивого портсигара сигарету и забивая ее в мундштук.
     — Что здесь рассказывать? Я тот, кто одновременно везде и знает одновременно все, — Танатос принялся раскачиваться на кресле-качалке.
     — Как Бог?
     — Может быть, — он улыбнулся.
     — А Бог существует? — спросила Нико.
     — Я не знаю... Он может существовать, если ты будешь верить в него.
     — Я думал, ты должен знать.
     — В этом мире никто ничего никому не должен, — ответил Танатос и пристально посмотрел на Нико большими, яркими, как у куклы, глазами, пока она не смутилась.
     — Не смотри на меня так, — попросила Нико. — Мне сложно привыкнуть, что кто-то знает меня всего. Меня и мою душу, и все обо мне...
     — Мужчина, а стеснительный, как женщина! — ответил Танатос. — Мне можно знать все о тебе, ведь я тебя породил.
     Все капризы Паганини доиграли и Нико достала новую пластинку. с произведениями Баха. Захотелось чего-то мрачного, готического, возвышенного. Органной музыки.
     — ...Тарантул плетет проворно
          Звезды обреченной, — проговорил Танатос, качаясь в кресле.
     — Это мое любимое!
     — "Мой поцелуй был гранатом"...
     — Ты читал его?! — спросила Нико.
     — Да, вместе с тобою. Я всегда читал то, что и ты. Я смотрел то, что ты. Я знал то, что ты, чувствовал, что ты...
     Нико снова почувствовала себя странно и от этого ей стало не совсем приятно, но вскоре это ощущение рассеялось, как дым.
  Танатос оказался непревзойденным собеседником. С ним можно было поговорить совершенно на любые темы, что называется от а до я. Не было такой темы, в которой он не смог бы поддержать беседу. Нико обговаривала с ним произведения своих любимых поэтов, прозаиков, собственные сочинения, картины художников-авангардистов, фотовыставки, любые классические произведения. В результате, Нико пришла к выводу, что такому собеседнику можно только позавидовать и она искала его всю жизнь.
     Когда Бах доиграл свои мрачные мелодии, Танатос взял гитару, которая буквально ожила от его прикосновений. Струны звучали так, что любой виртуоз, побоявшись осрамиться, больше никогда не взял бы в руки гитару. Звучала такая музыка, будто Танатос играл не на гитаре, а перебирал струны души. Нико была очарована. После потери Андреа и смерти родителей, это было лучшее, что случилось с ней за последнее время. А время пролетало, как на крыльях. Опустела очередная бутылка вина, но Нико не чувствовала себя в пьяном угаре, это было легкое и приятное опьянение. Танатос зажег свечи, так как незаметно наступила ночь.
     — Давай спляшем! — предложил Танатос. — Старинный танец!
     — А ты умеешь?
     — Я учился им в школе танца вместе с тобой! — ответил он.
     И плясать с ним было одно удовольствие! Он так легко ступал, что казалось, просто парил в воздухе, а движения были воздушными, невесомыми. Казалось, что это движутся не руки и ноги, а паутина летает по воздуху. Танатос позволял вести себя в танце, как женщина, и порхал вокруг Нико, когда та встала на одно колено.
     Нико так привязалась к нему, будто они были знакомы очень давно и знали друг друга всю жизнь.
     Устав от танцев, вина и болтовни, она уснула, свернувшись клубочком, устроившись на коленях Танатоса, который улыбался и поглаживал ее по волосам:
      — Спи! Спи, мой маленький глупенький мышоночек...



                5




     — Ты слышал! — забежала в комнату Нико. — Люди, приезжавшие посмотреть на розы в розарии, сказали, что в этом доме живут двое пидоров—транссексуалов!
     — Тебе же это льстит! — захохотал Танатос.
     — Забавляет. Скорее забавляет. Давай, Танатос! Помоги мне! Я хочу праздника! Хочу, чтобы в этом доме было полно цветов, чтобы он утопал в цветах...
     — И чтобы ты нес меня на кровать по дорожке, выстеленной лепестками роз, не так ли? Интересно, буду ли я так же привлекателен для тебя, снова вернув себе облик дедугана? — он захохотал.
     — Прекрати! — разозлилась и смутилась Нико. — Я вовсе не о том подумал. Я в шутку это подумал. У тебя слишком большая грудь, не в моем вкусе!
     — 3,5 — это немного, — продолжал хохотать Танатос.
     Продолжая злиться, Нико сама убежала в розарий, прихватив здоровые садовые ножницы.
     Злясь на Танатоса, что он разоблачил ее позорную мысль, о которой она старалась забыть, Нико нервно срезала розы и наколола пальцы, на которых выступила кровь. Кто—то позвал ее тихим голосом.
      — Вернулся?! — не оборачиваясь, ответила Нико. Но это был не Танатос. Возле розария стоял приходской священник.
     — О, чем заслужил ТАКОЙ визит, святой отец? — ехидно спросила Нико.
     — Вы разогнали всех слуг...
     — Нам не нужны слуги. Мы не немощные и не калеки и сами в состоянии и сварить, и прибрать. Это лучше, чем эксплуатировать труд чужих людей, хоть и за деньги. И не нужно читать мне морали. Они мне ни к чему! Я такой, какой я есть!
     — Дочь моя...
     — Я не дочь, я сын! Даже, если вам это не нравится... — теряя терпение, ответила Нико.
       — Одна из служанок слышала ваш разговор и рассказала, что в вашем доме поселился какой—то дух, если не сам Дьявол!
     — Как вам не стыдно! — вскипела Нико. — Слушать наушников и способствовать сплетням. Стыдитесь, отче! Не для того надели вы сутану, чтобы заниматься выносом сора из чужой избы!
     — Прогоните немедленно этого духа! Он погубит вас! Все они коварны и опасны. Они — враги человечества...
     — Может быть, вы не станете решать за меня в моем же собственном доме? В отличии от вас, он не сыплет на меня упреками и не обвиняет во всех смертных грехах. Он принимает меня таким, каков я есть, таким, как вы говорите, создал меня Господь!
     — Прогоните Дьявола, не разрешайте ему приближаться" Он убьет вас или сведет с ума!
     На Нико напал неестественный, жуткий смех, будто бы за нее смеялся кто—то другой.
     — Да я лучше вас прогоню! Он — мой родной отец! — Нико расстегнула рубашку, обнажив левую грудь, под которой виднелась родинка, похожая на шестерку.
     — Господи! Господи! — перекрестился священник. — Неразумное дитя. Он завладеет твоим сознанием и погубит!
     — Не смею вас задерживать, всего доброго, — Нико застегнула пуговицы на рубашке. Священнику ничего другого не оставалось.
     Нико вошла в дом с огромным букетом роз, с ранками от шипов на руках, по которым струилась кровь. Двери дома были настежь раскрыты, окна распахнуты. Сегодня ей хотелось именно так. Дом наполнился свежим воздухом и светом, ароматом зелени и только что сорванных роз.
     — Танатос! — позвала Нико. Из комнаты послышался плач. 
      Упав на колени, Танатос плакал. Широкие юбки цвета нежной сирени расплылись по полу, на вздымавшуюся грудь падали локоны.
     — Ты что? — спросила Нико и в душе что—то неприятно защемило. Она в первый раз видела, как он плачет.
     Танатос вытер красивое заплаканное лицо подолом платья.
     — Теперь ты прогонишь меня и я снова останусь один!
     — Почему ты так решил, что я прогоню тебя?
     — Тот священник настроил тебя против меня, наговорив небылиц!
     — Ах, да... Ты же слышишь... Все слышишь, вездесущий, как Господь... Тогда ты должен был слышать, что я прогнал священника и не дал ему не малейшего шанса!
     Танатос продолжал плакать и Нико стало его жаль.
     — Этот священник говорил ужасные вещи, что я сведу тебя с ума или вообще убью... У меня и в мыслях такого не было... Как глупы люди! В их головах сплошной негативы, им повсюду мерещится зло! Для них зло — все, о чем они не знают, или чего не понимают! Все, чего я хотел — иметь семью, быть рядом со своим ребенком, хоть и таким странным способом!
     — Полно плакать, — обняла его Нико. — Я верю тебе. Ты — мой лучший друг, кроме того — ты — мой отец, и мне наплевать на то, если ты окажешься Дьяволом или еще кем—то! Ты нравишься мне, как собеседник.
     Танатос обнял Нико в ответ, прижавшись к ней со всей страстью, от которой начинало колотиться сердце. Его губы едва заметно шептали:
     — Люди, вы действительно глупы! А как наивны!
     Он поцеловал Нико в голову. Она сочла это только намеком, что они родственники и никто больше, тем самым поставив ее на место. Нико ушла наверх и закрылась в своей комнате. Весь день оттуда доносились самые грустные звуки классической музыки. Они упорно пыталась заблокировать от Танатоса все свои мысли и чувства, но не знала, как это сделать. 





                5



    — Ты слышал?! — забежала в комнату Нико. — Люди, которые приезжали посмотреть на розы в розарии, сказали, что в этом доме живут двое педиков-транссексуалов!
     — Тебе же это льстит! — захохотал Танатос.
     — Забавляет. Скорее забавляет. Давай, Танатос! Помоги мне! Я хочу праздника! Хочу, чтобы в этом доме было полно цветов, чтобы он утопал в цветах...
     — И чтобы ты нес меня на кровать по дорожке, выстеленной лепестками роз, не так ли? Интересно, буду ли я так же привлекателен для тебя, снова вернув себе облик "дедугана"? — он захохотал.
     — Прекрати! — разозлилась и смутилась Нико. — Я вовсе не о том подумал. Я в шутку это подумал. У тебя слишком большая грудь, не в моем вкусе!
     — 3,5 — это немного, — продолжал хохотать Танатос.
     Продолжая злиться, Нико сама убежала в розарий, прихватив здоровые садовые ножницы.
     Злясь на Танатоса, что он разоблачил ее позорную мысль, о которой она старалась забыть, Нико нервно срезала розы и уколола пальцы, на которых сразу же выступила кровь. Кто-то позвал ее тихим голосом.
      — Вернулся?! — не оборачиваясь, ответила Нико. Но это был не Танатос. Возле розария стоял приходской священник.
     — О, чем я заслужил ТАКОЙ визит, святой отец? — ехидно спросила Нико.
     — Вы разогнали всех слуг...
     — Нам не нужны слуги. Мы не немощные и не калеки и сами в состоянии и сварить, и прибрать. Это лучше, чем эксплуатировать труд чужих людей, хоть и за деньги. И не нужно читать мне морали. Они мне ни к чему! Я такой, какой я есть!
     — Дочь моя...
     — Я не дочь, я сын! Даже, если вам это не нравится... — теряя терпение, ответила Нико.
       — Одна из служанок слышала ваш разговор и рассказала, что в вашем доме поселился какой-то дух, если не сам Дьявол!
     — Как вам не стыдно! — вскипела Нико. — Слушать наушников и потакать сплетням. Стыдитесь, отче! Не для того надели вы сутану, чтобы заниматься выносом сора из чужой избы!
     — Прогоните немедленно этого духа! Он погубит вас! Все они коварны и опасны. Они — враги человечества...
     — Может быть, вы не станете решать за меня в моем же собственном доме? В отличии от вас, он не сыплет на меня упреками и не обвиняет во всех смертных грехах. Он принимает меня таким, каков я есть, таким, как вы говорите, создал меня Господь!
     — Прогоните Дьявола, не разрешайте ему приближаться. Он убьет вас или сведет с ума!
     На Нико напал неестественный, жуткий смех, будто бы за нее смеялся кто-то другой.
     — Да я лучше вас прогоню! Он — мой родной отец! — Нико расстегнула рубашку, обнажив левую грудь, под которой виднелась родинка, похожая на шестерку.
     — Господи! Господи! — перекрестился священник. — Неразумное дитя. Он завладеет твоим сознанием и погубит!
     — Не смею вас задерживать, всего доброго, — Нико застегнула пуговицы на рубашке. Священнику ничего другого не оставалось.
     Она вошла в дом с огромным букетом роз, с ранками от шипов на пальцах, по которым струилась кровь. Двери дома были настежь раскрыты, окна распахнуты. Сегодня ей хотелось именно так. Дом наполнился свежим воздухом и светом, ароматом зелени и только что сорванных роз.
     — Танатос! — позвала Нико. Из комнаты послышался плач. 
      Упав на колени, Танатос плакал. Широкие юбки цвета нежной сирени расплылись по полу, на вздымавшуюся грудь падали локоны.
     — Ты что? — спросила Нико и в душе что-то неприятно защемило. Она в первый раз видела, как он плачет.
     Танатос вытер красивое заплаканное лицо подолом платья.
     — Теперь ты прогонишь меня и я снова останусь один!
     — Почему ты так решил, что я прогоню тебя?
     — Тот священник настроил тебя против меня, наговорив небылиц!
     — Ах, да... Ты же слышишь... Все слышишь, вездесущий, как Господь... Тогда ты должен был слышать, что я прогнал священника и не дал ему ни малейшего шанса!
     Танатос продолжал плакать и Нико стало его жаль.
     — Этот священник говорил ужасные вещи, что я сведу тебя с ума или вообще убью... У меня и в мыслях такого не было... Как глупы люди! В их головах сплошной негатив, им повсюду мерещится зло! Для них зло — все, о чем они не знают, или чего не понимают! Все, чего я хотел — иметь семью, быть рядом со своим ребенком, хоть и таким странным способом!
     — Полно плакать, — обняла его Нико. — Я верю тебе. Ты — мой лучший друг, кроме того — ты — мой отец, и мне наплевать на то, если ты окажешься Дьяволом или еще кем-то! Ты нравишься мне, как собеседник.
     Танатос обнял Нико в ответ, прижавшись к ней со всей страстью, от которой начинало колотиться сердце. Его губы едва заметно шептали:
     — Люди, вы действительно глупы! А как наивны!
     Он поцеловал Нико в голову. Она сочла это намеком, что они родственники друг для друга и никто больше, тем самым поставив ее на место. Нико ушла наверх и закрылась в своей комнате. Весь день оттуда доносились самые грустные звуки классической музыки. Они упорно пыталась заблокировать от Танатоса все свои мысли и чувства, но не знала, как это сделать. 




                6

     Нико впала в меланхолию и больше не выходила из своей комнаты, продолжая слушать классическую музыку. Танатос тихо вошел и сел на краешек кровати.
     — Я же запирал двери! — воскликнула Нико.
     — Для меня не существует замков, — улыбнулся Танатос. — Я выбелил для тебя пряди своих волос, как ты любишь.
      На его жгучих черных волосах появилось две ослепительно-белые пряди.
     — Не нужно было так стараться, чтобы угодить мне.
     Танатос подсел поближе.
     — Ты можешь поцеловать меня не как своего отца... — он выжидающе приоткрыл рот, смотря на Нико огромными кукольными глазами.
     Нико взбесилась:
     — Перестань лезть в мой мозг, я за это тебя ненавижу! Ты мне вообще не нравишься, как женщина, ты всего лишь задел мое самолюбие!
     — Я так и думал, — улыбнулся Танатос. — Что ж, если поцелуй произойдет, пусть он будет спонтанным.
     — Не произойдет никакого поцелуя, забудь об этом! — сказала Нико.
     — Ну, не произойдет, так не произойдет, — Танатос намеренно обнажил стройную ножку в ажурном чулке с бантиками и розочками.
     Нико поняла, что он намеренно провоцирует ее на похабные мысли, чтобы вогнать ее в краску.
     — Ах ты гад! — Нико изо всех сил ударила его подушкой. Подушка, словно провалилась в невесомость.
     — Давно пора устроить карнавал, — сказал Танатос, поправляя короткие юбки. — Без алкоголиков и придурков, как ты хочешь. Мы не впустим их даже в розарий. Это будет игра для двоих.
     — Чудесно, — ответила Нико и злость улеглась.


     Они заказали целый оркестр. А ещё  фокусников, жонглеров, танцовщиков, поваров. Все должны были быть одеты в карнавальные костюмы. И больше никого. Гостей не будет. Музыканты играли, а оперные певцы пели свои арии.
     Нико оделась в специально сшитый для этой церемонии мужской карнавальный костюм, а Танатос предстал в парике и нарядном розовом платье, которое, как он сказал, сшил сам.
     Столы поставили прямо на улице.
     — Куда девать столько изысканных блюд! Мы явно переборщили, — сказала Нико. — Пусть сами повара и едят. Есть еще фокусники и клоуны. Всех позовем.
      — Позовем, — поддакнул Танатос, — будто эхо.
  Они кормили друг друга тортом и мороженым.
     — Все, кто голоден, хочет перекусить и выпить, прошу к столу! Не стесняйтесь! — объявила Нико.
    Присоединились и музыканты, поэтому музыка затихла.
     — Не хватает резкости, — сказал Танатос, — жесткого метала, жесткого и развратного!
     — Почему развратного? — усмехнулась Нико.
     — Потому, что так хочется! — прошептал Танатос ей на ухо. Он снова уловил мысли о желаниях в ее голове, которые она тщательно пыталась скрыть и подавить.
  Танатос куда-то исчез. Вскоре загремели звуки музыки. Играл Мэрлин Мэнсон "Tainted love".
     Повара и музыканты набросились на еду.
     Танатос также внезапно появился, как и исчез. Он смотрел на Нико из-под белого напудренного парика, сорвав с лица маску.
      — Хочешь совершить безумие?
      — Если это то, о чем я вскользь подумал, то — нет. Моя мысль случайно всплыла в голове, она ничего не значила...
     — Я понял, о чем ты, ты имел ввиду вовсе другое... — ехидно сказал Танатос.
     — Почему ты вечно насмехаешься надо мной? — с обидой и горечью спросила Нико.
     — Нет. Тебе это кажется, — Танатос взял ее за руку и вытащил из-за стола, увлекая за собой.
     — Куда ты ведешь меня?
     Он вел ее за дом, к бассейну. Внезапно, взяв разбег, Танатос, в развевающимся платье и парике, нырнул прямо в воду.
       — О Господи! — воскликнула Нико.
      — Хочешь совершить безумие? — поддразнивал ее Танатос. — Трусишка! Ты не настоящий мужик, я тебя раскусил! — он показал ей язык.
     — Заткнись! — вышла из себя Нико. Разозлившись, что Танатос ее зацепил, Нико прыгнула в бассейн вслед за ним. Голова кружилась от хмеля и Нико пошла на дно. Под водой она почувствовала, как что-то прикоснулось к ее губам. Что-то мокрое и нежное. Почувствовав это прикосновение, она сразу же вынырнула на поверхность. Танатос стоял и улыбался, держа ее за плечи. Смотря сквозь воду, она увидела, что его стройное женское тело было обнажено.
     — Что это было? — спросила Нико.
     — Ты хотел поцелуя, но не родственного...
     — Я уже не хочу ничего...
     — Сними рубашку, негоже в бассейне купаться в одежде...
     — Нет, — ответила Нико.
     — Я всегда видел тебя без одежды, с самого детства, я видел, как изменяется твое тело...я знал твое тело очень хорошо... как свое собственное...
     — Это гнусно! — сказала Нико, пытаясь вырваться. Но что-то не пускало ее. Может, это она не пускала сама себя.
     Пауза затянулась. Видя ее растерянность, Танатос прижался к ее губам своими влажными от воды губами. Этот поцелуй был похож на детский, совсем невинный.
     — Зачем ты делаешь это?! Тебе хочется поиздеваться надо мной?.. — на этот раз в глазах Нико стояли слезы обиды и огорчения.
     — Не-ет! — он замотал головой и со следующим поцелуем его язык проник к ней в рот. Они начали так бешено целоваться, что захватывало дух и Нико не могла себя заставить остановиться.
     — Я твой, — сказал Танатос, кладя ее руки к себе на живот, — весь твой, бери меня,. как хочешь, можешь делать со мной все, что хочешь. Я, бесполый, ради тебя — я стал женщиной. Ради тебя, потому что я люблю тебя. И хочу быть твоим. Люблю тебя как отец, как друг, как женщина, как Дьявол, твою душу, все твое существо...
     — Ох! — проговорила Нико, вовсе не ожидая услышать столь откровенные речи.
     — Я стану для тебя легким, как пушинка, и ты сможешь отнести меня в постель, как мечтал! Ты будешь обладать мной, а я к тебе не притронусь, если ты не захочешь, и даже не попрошу раздеться!
    Нико была явно удивлена.
     — Нет, — наконец сказала она, — не нужно, Танатос... — она вылезла из воды. Все уже разошлись, дом опустел.   
  Стало как-то печально, уныло и одиноко. Валялись яркие ленточки, свидетельствовавшие о празднике, но теперь они вызывали одну лишь грусть.
     Нико села за пустой стол и начала пить вино прямо из бутылки. Ей было неприятно из-за того, что она обидела Танатоса, так холодно отвергнув его после жаркого поцелуя и таких откровенных признаний! Просто сейчас хотелось побыть одной и все обдумать. Нико продолжала пить.
     "Нужно завтра поговорить с ним на трезвую голову", — Нико зашла в дом, не закрывая дверей, и прямо в одежде повалилась на постель, как настоящий пьяный мужик. Она легла на что-то мягкое, будто на резиновую женщину.
     — Танатос!
     — Молчи, молчи, только не прогоняй меня! Ты мой принц, мой самый любимый мальчик, если ты меня прогонишь, то я умру — зашептали его красивые губы.
     Он был обнажен и прикрыт простыней. Его губы были такими горячими, как у обыкновенного человека. Они дышали страстью...
     — Танатос, я боюсь тебя...
     — О, неужели я так страшен и из-за этого ты меня ни капельки не любишь?
     — Ты же гуляешь в моем мозгу, тебе и так все известно...
     — Как ты хотел меня ночами, хотел и запрещал себе это! Запрещал себе даже думать о сексе со мной! Запрещал себе думать о том, что любишь меня! Да ты просто трус! Тебе ли быть мужиком! Ты заставляешь нас обоих страдать из-за своей трусости!
     — Не смей меня так называть! — Нико впилась в его губы и они раскрылись, как цветок, на котором почувствовалась сладковатая пыльца.
     — Бери меня, я весь твой, я так же давно этого хотел, как и ты... Мы будем вместе даже в аду... — он поддавался на ласки и шептал такие романтические вещи, что Нико начинала сдавать позиции. Он просил, нет, умолял целовать его снова и снова. Эта безумно страстная сцена пугала и завораживала одновременно. Нико чувствовала, что любит и хочет это существо, она погрузилась в мягкую, так давно жаждущую ее, плоть...


     Утром Нико, как всегда, увидела на столе чашку кофе и сигареты. Она вспомнила о проведенной бурной ночи, как хотела и получала его много раз до самого рассвета. По пояс обнаженная, Нико натянула на себя мужскую рубашку. Вошел Танатос, сообщив, что ему срочно нужно уехать.
     — Куда уехать??? Я надеюсь, что ты находился здесь не ради того, чтобы затащить меня в постель?
     — Нет конечно, дорогой, — ответил Танатос. — Когда я вернусь, привезу с собой вселенский сюрприз.
     Он присел на кровать и они долго целовались. А потом он уехал. Вернее, исчез.





                Часть 2

                Дореми


                1


     — Вот это снегопад! — переговаривались соседи. — Я вам, как старожил скажу, что такой снегопад был в последний раз ровно тридцать шесть лет назад! Мы вывозили снег на тачках, пройти было невозможно.
     — А какой сильный мороз! Ну когда в таких краях был такой сильный мороз? Это просто всемирное оледенение!
     Скрипнула старая дверца. Дореми вышла на улицу. Поленья догорали и нужно было нарубить дров. Скрюченными от мороза руками, она взяла в руки топор и, смахнув выбившуюся из-под платка, золотистую прядь, ударила по обледенелой ветке. Щеки, искусанные морозом, раскраснелись. Тяжело дыша, она снова занесла над веткой топор. Скоро нечего будет даже есть! В такой трескучий мороз все сидят в уютных домах и некому будет продавать прекрасные букеты, составленные из сухих цветов.
     В уютных домах... Как хорошо звучит словосочетанье! У нее никогда не будет уютного дома! Стены ее старой обветшалой халупы с каждым годом давали все большую брешь. Потолок протекал, из щелей, из-под прогрызанных крысами досок в полу, и через оконные рамы задувал ветер. Дореми обклеила рамы кусочками газет.
     С тех пор (а прошло уже года три), как умерла старая тетка, Дореми осталась совсем одна — единственной ее подругой была серая желтозубая крыса, которая иногда выбиралась из своей дыры в подполье и смотрела на нее глазками-бусинками. Получив лакомый кусочек хлебца, крыса брала его в крошечные лапки и начинала свой пир, вгрызаясь в хлебец острыми заразными зубами.
     Были еще голуби. Они сами откуда-то прилетали, и так же потом куда-то улетали.
  Ещё в детстве, надев дырявые ботинки, Дореми бежала на чердак, кормить голубей. Ей нравилось смотреть, как они, взобравшись на прогнившие чердачные балки, курлыкают и хлопают крыльями. Было в их курлыканье нечто трогательное и печальное, что ранило душу.
  Она приносила голубям крупу, хлебные крошки и семечки. Лепешки  птичьего помета валялись по всему чердаку, а Дореми смотрела на мир сквозь чердачное, запыленное окно.
     Старый дом был увит плющом и цветами- граммофонами, которые скрывали его трещины.
     Тетка никогда не делала тайны из того, что Дореми — ее приемная дочь, которую она взяла на попечительство в приюте. Собственно, поэтому Дореми называла ее теткой, а не мамой.
     В молодости тетка сделала аборт и, чтобы расплатиться с Богом за свершенный грех, на старости лет удочерила девочку.
     Тетка Лиз никогда не била Дореми, хоть всегда была с ней немного строга. Лиз рассказывала, что в младенчестве Дореми кричала так, будто распевала музыкальные ноты до-ре-ми. Поэтому тетка Лиз дала ей такое странное имя.
     Тетка была набожной и пела в церковном хоре. Там же играла и Дореми.
     Три года назад, в возрасте семидесяти шести лет, тетка умерла, оставив приемышу наследство  в виде старого дома-развалюхи, без гроша за душой.
     Чтобы прокормить себя, Дореми составляла очень красивые и недорогие букеты, которые люди покупали с удовольствием.
     Тетка Лиз всегда корила ее за то, что, как она выражалась, у Дореми на левой ягодице была "отметина Дьявола", похожая на шестерку. Это они со священником заметили, когда крестили ребенка.
     С детства Лиз заставляла Дореми молиться на коленях перед иконами, а также учить наизусть длинные и нудные псалмы.
     "Иначе Дьявол не оставит тебя в покое", — говорила она.
     Лет в четырнадцать Дореми призналась тетке, что ей нравятся девочки. Лиз рассвирепела и чуть не убила ее, запустив в голову глиняным горшком. Она сказала, что в ней все "от Дьявола" и закрыла девочку в комнате вместе с желтозубой крысой, заставив ее целую неделю читать псалмы.
     Дореми не понимала, почему ее так сильно обидела тетка и что такого плохого в том, что ей нравятся девочки. Для Дореми это было так же естественно, как и для тех, кому нравились мальчики. Но подруги у нее не было, да и тетка почти никуда не отпускала, заставляя помогать, чтобы они, как выражалась Лиз, "не сгнили в нищете". Того, что они зарабатывали в церковном хоре, было очень мало и приходилось подрабатывать.
     Дореми помогала тетке печь пирожки с яблоками. Воздушные, румяные, со сладкими начинкой. Дореми до сих пор помнит вкус этих обворожительных пирожков с хрустящей корочкой, которые так помогли им в трудную минуту!
     С детства Дореми открыла в себе дар предвидения. На школьных экзаменах, например, она вытягивала именно тот билет, какой сама хотела. А тесты Дореми сдавала всегда на высший бал.
     Она могла предсказывать, какая в ближайшее время будет погода, словно опытный синоптик, сколько у собаки будет щенков и сколько они сегодня продадут пирожков. Дореми никогда не ошибалась. Если торговля шла плохо, Лиз обвиняла ее в том, что это она накаркала. Девочка перестала предугадывать.
     Во сне Дореми мучил образ какой-то женщины. Очень красивой. С рыжими, как огонь, волосами, с высокой пышной грудью, с красными. как спелая малина, губами. Этот образ снился ей чуть ли не каждую ночь и во сне они занимались такими вещами, что один раз Дореми проснулась, обнаружив собственную руку между ног. Увидев это, тетка строго наказала ее.
  Если Дореми что-то свершала, что не нравилось тетке, Лиз кидала ей обвинение, что та "от Дьявола". Девочка возненавидела слово "Дьявол". "Кто такой этот Дьявол?! Да его возможно вообще не существует!"
     Дореми подкинула обледенелые ветки в камин, но они никак не хотели разгораться. Она дыхнула на свои закоченевшие руки, пытаясь отогреть  пальцы, которые совсем скукожились.
В этот момент Дореми услышала, будто кто-то хлопал крыльями на чердаке. Неужели это опять голуби, да еще в такую стужу?! Давно они не прилетали. Дореми взяла фонарь, закуталась в старое драное пальто с капюшоном и поднялась на чердак. Она посветила фонарем в самые потаенные углы чердака, но голубей нигде не было. Только паутина оплела все вокруг немыслимыми узорами. Это было настоящее царство пауков. Дореми так и казалось, что жирные пауки с желтоватыми брюшками и водянистыми лапками, перешептываются за ее спиной, оплетая весь дом своими коварными сетями. Боже мой, старый рояль! Она играла на нем еще в церковном хоре! Вереницей пролетели воспоминания о детстве. Дореми открыла крышку рояля, покрытую толстым слоем пыли. Она отшатнулась в сторону, прикрыв ладонью лицо и выронила фонарь. Завидев свет фонаря, на Дореми с криками вылетело несколько летучих мышей, а одна даже успела слегка царапнуть ее своими когтями.
     — Спокойствие, это всего лишь летучие мыши, а чудовища бывают только в сказках, — сказала Дореми, чувствуя себя настоящей Золушкой.
     Подышав на холодные руки, она подобрала фонарь и пробежалась пальцами по запыленным клавишам старого рояля. Какая-то давно забытая мелодия вновь воскресла в памяти. Это же Сольвейг Грига!
     Наигрывая мелодию отмерзшими пальцами, Дореми запела ровным, сильным, чистым, высоким голосом:
 
     Зима пройдет и весна промелькнет,
     И зима промелькнет...
     Увянут все цветы, снегом их занесет,
     Снегом их занесет.
     И ты ко мне вернешься,
     Мне сердце говорит,
     Мне сердце говорит...
     Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить,
     Тобой лишь буду жить...

     Дореми услышала то ли стук, то ли крик и перестала играть. Крышка рояля с шумом захлопнулась, больно прищемив пальцы. Она поспешила вниз, чтобы узнать, что происходит. Распахнув двери, Дореми увидела, что прямо на пол, возле ее ног, упала какая-то женщина, будто замёрзшая сосулька.
     — Господи, что с вами, что с вами? Господи, Господи!
     Дореми перевернула полумертвую женщину и ее обуял суеверный ужас — это была та самая женщина, которая так часто ей снилась! Она лежала перед ней, с разметавшимися огненно-рыжими волосами, с белым, как снежное полотно на улице, лицом. и посиневшими губами. Ее высокая грудь тяжело вздымалась. Это была та самая женщина! Как такое возможно!
     Смутные предчувствия одолевали Дореми. Ей показалось, что у нее снова открылся дар предвидения. Смутное ощущение праздника, каких-то феноменальных и необыкновенных способностей, которые изменят всю ее жизнь, душевный подрыв... С другой стороны — ощущение опасности, тревога, что-то непонятное, необъяснимое, исходящее от этой женщины...
      — Что же я стою! Скорую! — но позвонить было неоткуда, придется бежать к соседям.
      — Не нужно звонить ни в какую скорую, прошу вас! — зашептала женщина, открыв свои неестественно большие зеленые глаза. — Все, что мне нужно, это немного отлежаться в тепле.
     В тепле! Сырые замерзшие ветки еще не скоро просохнут, чтобы зажечься.
     Пламя тут же ярко запылало в камине, будто кто-то поджег ветки невидимой рукой. Дореми вздрогнула.
     Она попыталась дотащить женщину до кровати. Но та, несмотря на свой внушительный рост, оказалась весом не более, чем десятилетний ребенок и Дореми спокойно притащила ее и уложила на кровать. От этой женщины исходил жар, как от хорошо затопленного камина.
     "А если она тут умрет?" — подумала Дореми, но скорую вызывать не решалась, будто боялась ослушаться наказа этой женщины.
     Снег все валил и валил, что скоро невозможно было открыть двери. Огонь в камине пылал, хотя веток Дореми больше не подкладывала. Все это показалось таким странным... Дореми сделала влажный компресс и положила его положила на горячий лоб женщины. Саму не вскоре сморил сон.
     Дореми прилегла напротив на старом, разваливающимся уже, диване, чтобы в случае чего, прийти на помощь больной.
     Тут же ее закружил хоровод сновидений. Все тело стало пылать, но только не от болезни, а от страсти. От болезненной страсти. Ей снилось, что она занимается с этой женщиной любовью и испытывает от этого неземное блаженство. Губы женщины жаркие, они лижут ее, будто языки огня, от чего сотрясается, как в лихорадке, все тело. Огонь жжет, но не причиняет боли. Это огонь удовольствия. Женщина творит с ней такое, чего Дореми и представить себе не могла. Это будто пламя, поглощающее ее, которое испепеляет дотла. Женщина овладевает ею, всем ее существом, лезет в сознание... Она такая сладкая, что просто невозможно от нее оторваться, настолько хорошо! Она снова пытается завладеть и повелевать всем ее существом...
     — Господи! Господи! — шепчет Дореми. Ничего не осознавая, она шепчет выученные на память псалмы. Сонный разум поглощен своей задачей — ему нужно вспомнить псалмы слово в слово, и для женщины в сознании Дореми не остается места. Она исчезает.






                2

     Дореми проснулась, все еще не в состоянии отойти ото сна. Она вспомнила, как ей снилась эта женщина, волосы которой были будто языки пламени... Огромные зеленые глаза в это время рассматривали ее. Дореми заметила это и устыдилась, ей показалось, что женщина прочитала ее воспоминания о сегодняшнем сне.
  В конце концов, ей это показалось и такого быть не может, а, стало быть, и переживать не о чем.
  Губы женщины растянулись в улыбке, Дореми подумала, что в ехидной. Женщина не спускала с Дореми глаз. Девушка мельком взглянула на ее полуобнаженную, вздымающуюся, стянутую тугим лифом грудь и снова устыдилась. У нее опять появилось ощущение, что женщина читает ее мысли.
     — Спасибо, Дореми, что не дали мне вчера умереть на пороге вашего дома. И за гостеприимство большое спасибо. Если вы не против, я отлежусь у вас пару дней. Я не причиню вам неудобств, — заговорила она поразительным, мелодичным, звенящим, как нежный колокольчик, голосом. Дореми бросило в дрожь.
     — Откуда вам известно мое имя?   Глаза женщины, казалось, раскрылись еще больше, будто она залезла в сознание Дореми.
     "А ты меня не помнишь? Я приходил к тебе каждую ночь во сне, и ты меня ласкала. И сегодня я приходил, тебе же понравилось?" — в Дореми говорил чей-то голос, внутри нее. Она схватилась за голову и начала кричать.
     — Милая, что с вами, вам плохо? — с наигранным спокойствием спросила женщина.
     — Вы кто?! — спросила Дореми.
     — Меня зовут... Харон... — ответила рыжеволосая.
     — Харон?! Лодочник, который перевозил умерших в царство теней?
     — Он самый! — улыбнулась она.
     — Что за блеф?! Так не могут никого звать, особенно женщину! — воскликнула Дореми.
     — Я не женщина, я бесполый.
      "Я бесполый, и я в тебе, владею тобой, моя дорогая, любимая!"... — послышался некий голос внутри нее. Дореми снова стала кричать, взявшись за виски. Ей показалось, что внутри у нее все разрывается, все органы распадаются на мельчайшие частички. Показалось, что она лишается разума.
     — Вы — Дьявол! — закричала Дореми. — Вы — не от мира сего! Подите прочь! Немедленно покиньте этот дом и никогда больше не переступайте его порог!
     Харон встал, но, немного пройдя, упал без сознания. Он снова горел, как в лихорадке.
  Дореми успокоилась. В конце концов, кем бы он ни был, она не желает этому существу смерти. Пусть оклемается и валит на все четыре стороны!
  Дореми отнесла Харона на кровать и снова поразилась невесомости его тела. Ей показалось, что он впал в летаргический сон.
     Под ложечкой засосало. Есть было нечего. Денег совсем не осталось, на улице все занесло снегом, который не прекращался. Дореми решила наскрести муки, чтобы испечь хотя бы несколько пирожков или лепешку. Когда она открыла стол, не поверила глазам! В столе лежали: свежий, еще теплый, хлеб, рыба, сыр, копченый окорок и уже открытая бутылка дорогого вина! Чудеса в решете! 
  Дореми так давно не ела вкуснятины, что ее не остановило бы даже то, если бы ей сказали, что все это от Дьявола.
     Наевшись, она даже отхлебнула вина, что было не лишним в такую погоду. Приятное тепло разлилось по телу. Щечки ее порозовели. И, что было еще удивительнее, так это то, что не смотря на погасший огонь в камине, холоднее не становилось. Будто это рыжеволосое существо обогревало комнату своим теплом. Даже не придется идти на мороз, чтобы рубить топором замерзшие ветки.
     Выпив еще вина, Дореми совсем разморило, и сладкий сон накрыл ее своим покрывалом.
     Она снова увидела Харона в облике красивой рыжеволосой женщины. Он раскрыл ей объятия. Какая-то сила прямо подталкивала ее кинуться в них, будто в огонь, слиться с ним. Она представляла вкус этих губ и голова кружилась, как от вина.
     "Иди же, Дореми, не бойся! Я люблю тебя!!" — призывал Харон и ей так захотелось кинуться в водоворот страсти. Обладать этой огненной женщиной, целовать ее, и, чтобы эта женщина обладала ею. В ней была сокрыта сила огненного пламени. Харон тянул к ней руки, позади него горел огонь. Он с мольбой говорит ей, что, если она не останется с ним, то этот огонь сейчас поглотит его. А он этого не хочет, потому что очень любит ее. В его больших зеленых глазах стояли слезы, а губы шептали слова мольбы. Огонь уже подкрался к нему, когда Дореми схватилась за его руку, очутившись в объятиях этого существа. И снова все во сне повторилось, как и прошлой ночью. Они любили друг друга настолько нежно, что Дореми плакала от счастья. И, снова, как и прошлым утром, его зеленые глаза внимательно, с ехидным любопытством разглядывали ее.
     — Вам, я смотрю, лучше, — сказала Дореми.
     — Ты собираешься меня прогнать? — спросил Харон.
     Дореми указала на икону девы Марии:
     — В том месте, где Бог, нет места Дьяволу!
     Харон как-то глумливо рассмеялся.
     — Бога и Дьявола придумали люди, поэтому он и живет в их сознании!
     — Я не знаю, кто вы, откуда, и с какой целью в моем доме, но чувствую, что это неспроста.
     — Ну, конечно, вам грешно было бы не чувствовать этого, у вас же дар предвидения! — Харон ухмыльнулся.
     — И это вам известно!
     — Конечно, — нагловато ответил Харон. — Мне все о вас известно. И вы правы в том, что я здесь неспроста... Я должен открыть вам важную правду...
     — И какую же?
     — Чего ходить вокруг да около — я ваш отец!
     Дореми усмехнулась кривой усмешкой, будто не слышала в своей жизни худшей нелепости.
      — Очень смешно, что женщина представляется моим отцом! Теперь я не удивлюсь, если ко мне придет мужчина, вытворяющий чудеса, который объявит мне, что он — моя мать! Ценю ваше остроумие!
     — Милочка, я говорил уже вам, что я — бесполый. А мать ваша умерла при родах, — ответил Харон.
     — Вы сумасшедшая, помешанная женщина, я не хочу вас слушать! — воскликнула Дореми.
     — Подите-ка лучше, принесите вина, что стоит у вас в столе, я хочу промочить горло.
     — Это вы его туда поставили вместе с остальными продуктами, пока я спала, не так ли? И наверняка натерли лицо красным перцем, чтобы оно у вас горело, как в лихорадке, знаю я эти трюки! Только к чему весь этот спектакль, не понимаю?
     — Милая моя, чтобы поставить к тебе в стол бутылку красного вина, мне даже вставать не нужно, я могу сделать так, что ты сама ее туда поставишь и забудешь об этом, — ответил Харон, закинув ногу на ногу.
      — Очень интересно! — Дореми пошла за вином.
      — Вот вам ваше вино! — она поставила бутылку на столик, но на месте рыжеволосой женщины сидел пожилой мужчина.
      Из горла пораженной до ужаса Дореми вырвался хрип.
     — Ну, в таком обличье я больше похож на твоего отца? — подмигнул Харон, переложив трость из одной руки в другую.
     — Вы Дьявол? — будто маленькая наивная девочка, спросила Дореми.
     Харон хохотал:
     — Я тот, кем меня назовут люди. Не столь важно, какое имя это будет.
     Дореми сама залилась странным внутриутробным смехом:
     — Как великолепно! У меня на кровати сидит Дьявол, который мне рассказывает о том, что Бога и Дьявола придумали люди!
     — А почему ты думаешь, что это невозможно? — спросил Харон и продолжил уже голосом рыжеволосой, разглядывающей свой маникюр, женщины.— Давай поразмыслим. Почему ты считаешь, что миллионы людей, представляющих Бога и Дьявола, попросту не могли их спроектировать? Мы, возможно, созданы ими, и живем лишь в их воображении? Почему, например, христианину не является Магомет, или Будда? Потому, что в его сознании Христос! А, если кто-то представляет черта с рогами, то таким его и увидит. Наши образы живут в вашем сознании и мы будем такими, какими вы нас представляете.
     Дореми пропускала его слова мимо ушей. Только что на ее глазах произошло превращение! Настоящее превращение! Этот человек или Дьявол, или профессиональный фокусник!
     — Моя маленькая девочка, — сказал Харон. — Ты моя дочь, и та отметина, что у тебя на левой ягодице, от меня!
     — И это вы знаете... — смутилась Дореми.
     — Я знаю всю тебя... С головы до пят. Каждый уголок твоего тела, каждый кусочек твоей души... Я всегда был подле тебя, но ты не могла меня видеть... Эта злющая Лиз наказывала тебя из-за меня и я подстраивал ей различные неприятности.
     — То, что вы говорите, это ужасно, — ответила, пытаясь все это переварить, Дореми.
     — Посмотри, как ты живешь! — словно декламируя заученную реплику в театре, — сказал Харон. — Этот дом разваливается по частям, его скоро съедят крысы! Моя дочь не будет жить в таком убогом доме, мы завтра же отсюда переедем!
     — Нет, это Вы завтра отсюда уберетесь! — сказала Дореми. — Не знаю, что вам нужно, но вы мне не нравитесь!
     "Или очень сильно нравлюсь", — застучал голос в голове. Голос пульсировал в Дореми, как живое существо.
     — Убирайтесь прочь, вместе со своей чертовщиной, знать вас не желаю! Со мной Бог! И пусть он существует лишь в моем воображении, но он существует так же и в воображении тех, кто в него верит!
     Харон демонстративно зевнул.
     — Глупые вы, люди, вот я вам что скажу. А, если хочешь, чтобы я ушел, я уйду! — он подошел к двери и обернулся на Дореми: — Но я вернусь к тебе, милая! — он вышел, скрипнув дверью.
  Дореми мучилась угрызениями совести. Она выгнала это существо, этого несчастного полоумного фокусника, на ночь глядя, в мороз и снегопад!
     Дореми выскочила на улицу. Его фигура удалялась, под каблуками скрипел снег. Белые крупинки снежинок были отчётливо видны при свете фонаря. Мела метель. Харон остановился и обернулся, посмотрев на нее огромными печальными глазами так, что у Дореми дрогнуло сердце.
      — Ты вернешься ко мне, милая! — повторил он и зашагал прочь, скрипя снегом.
     Почему-то Дореми еще долго смотрела ему вслед. Ее ресницы и волосы уже были седыми от снега. Она напоминала куклу, сотканную из снежинок.
     Вскоре метель замела крупные следы, оставленные Хароном.





                3


      После ухода "фокусника", как называла его Дореми, с ней продолжали случаться "фокусы" и чудеса. Еда в столе не заканчивалась, вино не выпивалось. Стоило ей о чем-то подумать, как она тут же находила в доме всякие мелочи, неизвестно откуда взявшиеся!
     — Ай-да фокусник! — говорила Дореми.
  Она гадала, откуда ему было известно о родинке. Священник мог рассказать, или Лиз кому-то сболтнула. Дореми думала о странном, мучившем ее голосе в сознании.
     Сны, по крайней мере, прекратились. Но на следующий день случилась непредвиденная беда: пришли люди, показавшие ей некие бумаги. Они объяснили, что у Лиз оказался прямой наследник, которому, в соответствии с завещанием, принадлежит этот дом. Ее вежливо попросили убраться в ближайшие дни, так как вскоре сюда приедет хозяин.
       "Дом"! Да кто станет жить в этих трущобах?" Разве что тот, кто был еще беднее ее. И Лиз никогда не говорила, что у нее были дети. Этот "дом" должен быть принадлежать Дореми. Но она своими глазами видела бумаги... Чертовщина какая-то! Наверняка это проделки фокусника! Как бы там ни было, но факт оставался фактом — она осталась на улице.
  Не зная, куда идти и что делать в такой снегопад и мороз, Дореми собирала чемодан. В него она сложила вещи пятилетней давности, из которых уже выросла. Натянув на лоб капюшон старенького пальтишка, она побрела куда глаза глядят.
  Просил есть не только желудок, но и сапоги. "Скатерть самобранка" осталась в доме, который ей больше не принадлежал.
    Дореми села на заснеженную лавочку, буквально провалившись в сугроб. Рядом приятно запахло дорогой ароматизированной сигаретой. Рядом, закинув ногу на ногу, сидела рыжеволосая женщина.
     — Это вы лишили меня крыши над головой?! — гневно спросила Дореми. Она фактически не имела никакого права кидать такие нелепые обвинения, но ее внутреннее чутье не ошибалось.
     Харон посмотрел на нее и задорно подмигнул. В его глазах плясали огоньки, а лицо казалось будто прорисованным каким-нибудь гениальным художником. Огненный цвет волос на фоне идеально белого снега, смотрелся как "лед и пламень".
     — У нас начинается новая жизнь! — сказал Харон. — Пойдем! — он схватил ее за руку.
     Дореми вырвалась:
     — Никуда я с вами не пойду!
     — Как хочешь, — спокойно сказал Харон безо всяких уговоров. Он побрел прочь.
     Дореми осталась одна в ледяном царстве. Ей стало страшно и показалось, что она сейчас умрет, или ее съедят, неизвестно откуда взявшиеся, дикие звери. Снова начался снегопад, усиливался мороз, сумерки возвещали о приближении темноты, а под ложечкой противно сосало. Дореми поплелась вслед за Хароном.
      — Ты будешь моей принцессой, — сказал Харон. — Моей маленькой девочкой. Я — твой отец и сумею о тебе позаботиться.
      Дореми ничего не ответила, она мрачно плелась рядом.
      Харон снял самый дорогой отель, какой был в этом месте. Заказал много еды, шампанского, цветов.
     — Как в детстве, — шепнул Харон.
     Дореми никогда не бывала в таких дорогих местах, и чувствовала себя не в своей тарелке, Золушкой на балу.
  Девушка поглядела на свой старый, изъеденный молью, свитер, из которого давно выросла, и потертые джинсы. Не успела она о них подумать, как в номер начали заносить коробки с различными подарками, перевязанными яркими ленточками. К коробкам прилагались цветные открытки, в которых говорилось, что все эти подарки от отца. В коробках не было ничего лишнего, только то, что она хотела, представляла, мечтала. Все те вещи, которые были ей нужны.
     — Надень одно из этих платьев, — сказал Харон. — Ты — принцесса, не нищенка. Ты будешь блистать.
     Он начал доставать дорогие украшения в красивых футлярах. Дореми ахнула, она до сих пор не могла понять, что происходит. Платье ей очень шло. Она действительно выглядела как принцесса.
     — Помни, что я люблю тебя, — сказал Харон.
     Шампанское ударило в голову. Харон проводил ее в комнату и, нежно поцеловав в голову, пожелал спокойной ночи. Сам он спал в соседней комнате.
     Дореми увидела огромную,. очень мягкую постель, с накрахмаленным кружевным бельем, источающим аромат цветов. Она свалилась на эту волшебную кровать, словно провалившись в тончайшее облако. Дореми перебирала шелк голубого платья, которое ей так шло, трогала кулоны и браслеты на шее и руках.
     Какая удивительная была жизнь! На кровати лежала открытка с огромными розами. Дореми раскрыла ее: "Помни, что я люблю тебя"...
     Она погрузилась в спокойный и безмятежный сон. Во сне девушке казалось, что он очень нежно обнимает ее, хотя рядом никого не было.





                4
 
     Утром можно было сходить в ванную, которая казалась огромной. Возле ванной стояли ароматизированные свечи, сводящие с ума своими тонкими ароматами. В воде плавали лепестки цветов, которые будто шептали, нежно касаясь кожи: "Помни, что я люблю тебя"...
     Зная, что Дореми любит играть, Харон заказал в номер пианино. Теперь она могла в спокойной обстановке играть ноктюрны Шопена.
     — Как это все чудесно! — восхищенно воскликнула Дореми, забыв о своем, вернее, уже не своем, старом доме. К хорошему человек всегда привыкает быстрее, нежели у плохому.
     Харон молча наблюдал за Дореми, за ее поведением, за ее мыслями.
     Он не разговаривал с ней несколько дней, а просто наблюдал, исполняя ее мысленные желания.
     — Спасибо, — наконец смущенно проговорила Дореми, — за все...
     Харон лишь странно улыбнулся  в ответ.
     Дореми не знала, как вести себя. Харон молчал, делая для нее все. По всему дому валялись открытки и записки, в которых было написано, что он ее очень любит. Она не могла понять, какого пола это существо, проделовавшее такие фокусы. Как к женщине из ее снов к нему тянуло, но скрывающийся под этой личиной демон, отталкивал и пугал.
     — Если хочешь узнать, какого я пола, можешь сама посмотреть, — сказал Харон и улыбнулся.
     Дореми сконфуженно ушла к себе в спальню. Она. Оно. Снова пришел во сне. Эта рыжая, огненная, доводящая до настоящего оргазма, женщина... Сегодня она было страстной и требующей к себе внимания. Волчицей. Дореми казалось, что она чувствует прикосновения этой рыжеволосой женщины. Но рядом никого не было. С полки, как поцелуй, свалилась нежная белая роза вместе с музыкальной открыткой, в которой, под мелодию для влюбленных, она прочла: "Помни, что я люблю тебя"...
       — Зачем ты все это делаешь?! — разозлилась Дореми, отшвырнув открытку. Ей хотелось ворваться в спальню Харона, растормошить его и призвать к ответу. Пусть объяснит, зачем все это покупает, пишет и подкидывает, читает ее мысли, снится ей... Она помчалась к спальне. Но войти в нее не решилась, присев у двери на корточки, поглаживая гладкую, отполированную, дверь. Манящая тишина, неизвестность, и гладкая, скользящая дверь...
     "Входи, я давно жду тебя", — послышался ясный мысленный голос.
     Дореми поежилась.
     "Входи, не трусь".
     Она неловко приоткрыла дверь. Харон сидел на кровати, возле целой горы кружевных подушек, красивый, как никогда. Его фарфоровое лицо освещали несколько стоящих свечей. Пеньюар был дерзко распахнут, обнажая очень красивое кружевное белье. Он сидел, сложив ноги по-турецки. Его длинные густые волосы струились по обнаженным точеным плечам, а огромные глаза сияли в темноте. Восхищенная этим великолепным зрелищем, Дореми затаила дыхание, боясь спугнуть виденье.
     Она смотрела на Харона, как на идола. Он мягким жестом подозвал ее к себе.
     — Ну, спрашивай все, что еще недавно намеревалась спросить.
  Его голос был ехидным. Дореми не могла произнести и слова.
     — Зачем?.. — наконец проговорила она.
    Харон откинул прочь волосы с лица и встал с постели, как хороший актер, который легко входил в разные образы. Он подошел к окну — сквозь штору пробивался слабый свет зарождающегося утра.
     — Деньги — ничто, — сказал Харон, — это пыль. У меня их столько,, что никто не сможет сосчитать! Но я могу существовать и без них. Я могу сделать так, что любой богач перепишет на меня все свое состояние или откроет на мое имя счет в банке. У меня есть доступ к сознанию человека, а этот ключ поважнее, чем любой сейф. Я это к тому, что все, что я тебе купил и подарил, такие же ничтожные мелочи, как выкинуть бумажку в мусорное ведро. Дело вовсе не в этом. Ты не можешь понять, кто я такой, да и не поймешь! В мозгу человека это не уложится. Если хочешь считать, что я черт с рогами, то можешь так и считать. Я люблю тебя. И жду твоей взаимности очень давно. Если любишь, разве не все равно? И я не в коем случае не пытаюсь тебя купить! Если ты отвергнешь меня — это твое право, но тогда я буду очень, очень страдать...
     Дореми не знала, что ей делать, как себя вести. К нему тянуло, но он тут же отталкивал.
     Ее будто накрыло волной этого странного любовного и возбуждающего шепота. Она, не помня как, очутилась на мягкой постели, в объятиях рыжеволосой женщины.
     — Я люблю тебя, не бойся меня... — шептали губы Харона. Дореми так возбудилась, что захотела переспать с ней, но не во сне, а наяву. Она была уже готова к этому, готова отдаться сжигающей ее страсти. Руки Харона, как щупальца осьминога, пытались проникнуть везде. Дореми была почти уже без одежды, когда перед глазами всплыл образ тети Лиз, которая, грозя пальцем, говорила о грехе и Дьяволе.
     — Прости, я не могу... — виновато сказала Дореми. Прикрывая обнажившееся тело, она убежала к себе в спальню.
     — Проклятая старуха! Мерзкая старуха! — брызгая слюной, говорил Харон.
  Рассвет уже вовсю ворвался в окна.
  — Это был бы замечательный день для совокупления! Черт бы тебя побрал, старая, испортившая все дело, лохудра! В ад тебя, стерву! — он ударил кулаком по столу, на котором все еще плакали, догорая, восковые свечи...

     После этого случая, Харон вел себя, как обычно, будто ничего не случилось, не выказывая ни разочарования, ни обиды. Он болтал о самых разных вещах. Но сны Дореми больше не снились. Харон перестал ей сниться. Она тосковала о нем. Тосковала о том, что испытывала во сне. Хотя бы во сне! Это было то, что ей хотелось попробовать наяву, но останавливал страх, стыд и мысли о грехе, навеянные Лиз. А во сне ведь это не грех... Мы же не заказываем себе сны...
     Харон сообщил, что скоро состоится оперный концерт, и она сможет спеть на нем Сольвейг, если хочет, конечно. Видя ее страх, Харон сказал, что будет рядом и будет поддерживать ее во всех смыслах. Она согласилась.
      Она выступает в таком большом концертном зале, где так много людей! Целое море людей...
     Дореми боялась, что у нее сорвется голос, или она забудет слова. На что Харон ответил, чтобы она не переживала, потому что он будет ее суфлером. И Дореми действительно ничего не забыла, и голос не сорвался. Ее встретили стоя, овациями, к ней под ноги летели розы! Это было то самое ощущение, от которого шли мурашки по коже. Дореми посмотрела в толпу. Она заметила Харона, который смотрел на нее глазами обожателя, и улыбнулась.




                5

     — Тебе понравилось быть певицей? — спросил Харон.
     — Я в восторге! Неизгладимые впечатления, — ответила Дореми, сияя.
     — Ты будешь знаменитой пианисткой, великой певицей. Пиши, твори — я твой самый ярый фанат!
     Дореми заглянула в омут его громадных зеленых глаз. Что в них? Страсть? Ее погибель? Что таит в себе их зеленая гладь, расставляя свои сети?
     Уловив ее томление и тоску по нему, Харон подошел совсем близко, но Дореми отстранилась, ссылаясь на то, что устала и хочет спать. Харон усмехнулся.
     В голове у Дореми отчетливо застучал его мысленный голос: "Ты боишься меня? Эта мерзкая старуха сделала из тебя монашку, а твое тело кипит и жаждет страсти. Оно требует страсти. Не мучай себя, твое тело желает меня так сильно... Разве нет?"
     Дореми залилась краской. Харон стоял и улыбался, будто ничего не происходит.
     — Что-то случилось? — спросил он, делая вид, что ничего не понимает.
     — Нет, — ответила она, и молча заперлась в своей комнате.


     Дореми сутками репетировала. Когда Харон уходил, она начинала петь небольшой, недавно придуманный, куплет, аккомпанируя себе на пианино. Он начинался так:


     Огонь твоих рыжих волос
     Мое тело приводит в дрожь...
     Любишь ли ты всерьез?
     Льешь ли ты сладкую ложь?


     Она специально не записывала его на бумаге, чтобы Харон не смог найти и прочесть.
     — Любишь свечи, их мерцание? — спросил Харон.
     — Очень! — ответила Дореми.
     — Устроим ужин при свечах? Это будет здорово.
     — Это будет здорово, — ответила Дореми и Харон принялся суетиться, готовясь к маленькому банкету.
     — Это должен быть сюрприз, — сказал он и попросил ее выйти. Через некоторое время, Харон завел Дореми в комнату с завязанными глазами, и усадил в кресло.
     — Этот номер, конечно, не заменит домашнего уюта, но, думаю, все равно стало гораздо уютнее, — сказал Харон.
     На столе стояли длинные свечи в старинных канделябрах. Повсюду небрежно были рассыпаны лепестки благоухающих роз, напоминающих летний сад в эту противную зимнюю стужу. Два бокала из тонкого хрупкого стекла уже были наполнены красным вином, как кровью. На Хароне был сегодня мужской костюм, из-под которого виднелись выпуклости грудей. На мужчину он все равно похож не был.
  Он приготовил дичь, вымачивая ее в пряностях и специях. Было невероятно вкусно. Просто невозможно от этого блюда  оторваться! Как бы не съесть дичь, откусив ее вместе с пальцами.
     — Конечно, под эту дичь хорошо бы выпить белого вина, но, за неимением другого, остановимся на красном, почему нет? Есть еще очень хороший шоколад к нему.
     Харон принялся напевать:
    

     Огонь твоих рыжих волос
     Мое тело приводит в дрожь...
     Любишь ли ты всерьез?
     Льешь ли ты сладкую ложь?


     Харон спел слово в слово, идеально уловив мотив. Откуда он узнал??
     В голове застучал его голос: "Удивляться тому, что я что-то знаю о тебе, понимая, что я читаю тебя, как раскрытую книгу, глупо, не так ли? Ты — моя самая интересная книга"...
     Дореми не знала, куда спрятать от него взгляд. Он смотрел, наблюдая за каждым ее движением. От него невозможно было скрыться.
     У нее не осталось ничего личного, ничего своего, она никогда не сможет побыть наедине с собой, зная, что Он повсюду. Это начало ее угнетать.
     У нее никогда не будет своих тайн, своих секретов. Он знает все. Харон слышал ее мысли и удовлетворенно улыбался.
     — Каково это, жить с любимым человеком под одной крышей и не иметь возможности к нему прикоснуться? — спросил Харон. Дореми подумала, что он имеет ввиду себя, но далее, из контекста, догадалась, что Харон имеет ввиду ее. — Жить, лишенной ласк, объятий, поцелуев? Сгорать от желания переспать с ним, но загнать саму себя в жесткие рамки и страдать из-за этого.
     Он в который раз прочел ее!
     На губах Харона играла тщеславная улыбка. Эта была улыбка превосходства. Дореми расплакалась, не имея возможности скрыться от его глаз. Он не стал утешать ее. Его тон, наоборот, стал холодным и жестоким.
     — Может, так и лучше! — сказал Харон. — Ты права! С этой минуты забудь о том, что я говорил и писал тебе о своей любви. Ты больше не услышишь о ней от меня ни слова! — он встал, вытер руки бумажным полотенцем, и молча вышел.
     Между ними выросла стена. На самом деле Харон играл. Он сделал нужную ставку, чтобы забрать джек-пот. "Чем меньше женщину мы любим"... Он наслаждался своим коварным планом, с улыбкой удовольствия читая ее мысли, в которых она корила и терзала себя за то, что не отдалась ему в ту ночь. Его холод мучил ее, сводил с ума. Она не могла смириться с тем, что потеряла его навсегда.
     Дореми буквально ворвалась к Харону в спальню.
     — Возьми меня! — закричала она. — Я твоя, мое тело жаждет твоего тепла, я очень люблю тебя, я согласна ради тебя на все. Даже отдать тебе свою душу...
     "Зачем отдавать то, что и так принадлежит мне?" — подумал Харон, продолжая свою подлую игру. Он оставался бесстрастен. Дореми целовала его лицо, обливаясь слезами. Это не помогло, Харон холодно отстранил ее:
     — Поздно. Твое время ушло, а мне надоело ждать.
     — Но ведь если ты действительно меня любил, то не мог так быстро забыть! Неужели вина моя так сильна?
     Дореми начала скидывать с себя одежду и, нагая, забралась к Харону в постель, прижавшись к нему всем разгоряченным телом. Ее тело пылало, как в жару от лихорадки, тосковало по нему, нуждалось в нем. Ей хотелось умереть, если он откажется от ее тела. Харон оставался холоден, словно ледяной Кай, продолжая игру, желая ее ещё больше помучить.
     — Не пытай меня, не отвергай, — простонала она.
     — Твои манеры оставляют желать лучшего, — сказал Харон. — Что сказала бы Лиз? Она убила бы тебя. Ты же так прислушивалась к ее мнению!
     — Мне плевать на Лиз, возьми меня! — почти кричала она.
     — Убирайся из моей постели, я тебя не хочу! — резко ответил Харон.
     Дореми издала глубокий стон. Его слова были ударом ножа. Плача, она убежала прямо голая.
     Дореми так сильно его хотела, что не могла больше сдерживаться. Представляя его и то, что он с ней сделает, Дореми занялась онанизмом, трогая себя самым пошлым образом. Она представляла Харона, воображая, что он с ней вытворяет, как он целует ее в самых нежных местах, как его бархатистые женские пальцы проникают в ее глубины, внутрь, везде, отдавшись полету бурных эротических фантазий.
     Читая ее, Харон весело и злобно хохотал. Его хохот был уже почти истерическим. Услышав его, Дореми обуял стыд и она перестала ласкать свое тело. "Сладких тебе снов", — услышал он насмешливый голос в голове.
      






                6

     Дореми пыталась обнять его, приникла к шее, но он оттолкнул:
     — Ты только раздражаешь меня! Я тебя давно уже разлюбил, мне больше не нужна твоя любовь! — сказал Харон, зная, какую боль причинят ей его слова. Он сделал отличный ход — она влюбилась в него без памяти, каждую минуту думая о нем, мечтая о нем и казня себя за то, что не отдалась ему гораздо раньше. Харон злобно ухмылялся.
     Дореми закрылась в своей комнате и подолгу плакала. Из ее комнаты доносились звуки грустной музыки, которую она играла на пианино.
  Они не разговаривали. Дореми почти не выходила из своей комнаты, упиваясь страданиями неразделенной любви. Так прошел месяц. Харон убедился в том, что она действительно сильно его любит, мечтает о нем, и совсем утратила надежду вернуть его; она с каждым днем увядала, как сорванный и втоптанный в грязь, цветок. Кажется, пришло время свершений.
     Харон вошел в ее комнату, просочившись сквозь стены. Он, не говоря ни слова, начал очень нежно целовать ее, чем полностью обескуражил.
     Говорил, что на самом деле очень ее любит, и сам за этот месяц сильно страдал. Дореми не могла поверить своим ушам. Он назвал ее "своей нежной камелией", на руках отнес на кровать, где они начали бесстыдно совокупляться, предаваясь самым изощренным ласкам в самых вызывающих позах, и в этот раз их не сможет остановить даже образ старой ворчливой Лиз.
     Дореми постоянно твердила, что любит его и плакала от счастья, когда он в очередной раз доводил ее до оргазма.
     Они весь следующий месяц не вылазили из постели, перепробовав почти все позы. Дореми была ненасытной, ей всегда было мало его. Харон мучил ее, отказываясь заниматься с ней любовью, когда она больше всего жаждала его тела, чем еще больше влюблял в себя, как запретный плод.
     Он устраивал для нее выступления, организовывая целые концерты. Они гастролировали по городам и пользовались популярностью. Их считали интересными, яркими людьми, и приглашали на любой банкет, любой прием. Пригласить к себе эту пару считалось за честь. Дореми и Харон были украшением любого праздника.
     Дореми писала новые песни, окрыленная вдохновением и любовью. Все ее песни были о нем и о любви к нему.
     "Еще одна душа на крючке", — подумал Харон.
     Через некоторое время он сообщил ей, что завтра должен уехать по очень важному делу, не терпящему отлагательств. Дореми устроила истерику, думая, что Харон хочет покинуть ее.
     — Я вернусь, — сказал он, — когда придет время. Ты узнаешь нечто новое и поможешь свершению. Ты должна ждать и любить меня, — он вытирал ей слезы, ручьями текущие по щекам. Она, согласившись, кивнула:
     — Я буду ждать.
     Они провели последнюю, очень нежную ночь, обмениваясь трогательными признаниями и обетами. Дореми напевала песни о нем, о его любви и красоте, а он лизал ее гладкую кожу.
     Даже с рассветом, Дореми не хотела его отпускать, покрывая бесконечными поцелуями.
     Харон отстранил ее, сказав, что ему нужно идти. Что она должна ждать. Недостатка в деньгах у нее никогда не будет и, если она чего-то хочет, то ей будет достаточно об этом подумать. Пусть продолжает гастролировать, все будет получаться.
     Со слезами на глазах, с шепотом о безумной любви и клятвенными обещаниями она отпустила его, поцеловав в губы, едва не умирая от любовных чувств.





                Часть 3

                Анриэль
   
                1

     — Моя дочь не слабоумная, — объясняла несчастная женщина, — она просто живет в своем внутреннем мире.
     — Я знаю, — кивнула психиатр. — Расскажите историю ее болезни с самого детства. С чего все началось.
     — Она всегда была отчужденной, почти никак на меня не реагировала... Иногда мне казалось, что многие предметы заменяют ей живых людей, даже меня... Ей никогда не нравилось, когда ее брали за руки или обнимали. Она один раз потерялась, но, казалось, что она не понимает, что вообще происходит...
     — Понятно, — перебила психиатр. — А речь? Как развивалась ее речь?
     — Она мало говорила. Называла себя по имени, в третьем лице. Бывало, повторяла одни и те же фразы за кем-то...
     — Эхолалии.
     — Да, эхолалии... Иногда просто щелкала языком или хрипела.
     — А поведение?
     — Анриэль не любила перемен. Всегда ела одну и ту же пищу и носила одно и то же платье, пока оно вконец не разорвалось, тогда она очень опечалилась. Я купила ей похожее. Она постоянно кружилась в нем и перебирала  свои пальцы.
     — Во что любила играть, когда была маленькой? — спросила психиатр.
     — Любила лепить из мокрого песка. Играть с камнями, палками, землей и всем, что могла найти на улице.
     — Как она реагировала на боль, на громкие звуки?
      — На громкие звуки? Она от них ежилась, собиралась в комочек, как маленький цыпленок. А вот боли она, казалось, не чувствует. Иногда она пыталась рвать на себе волосы, царапала до крови лицо. Иногда ее охватывали вспышки то гнева, то страха, непонятно по какой причине.
     А иногда она говорила то, о чем я подумаю. Это было редко, но все же было. Тогда мне казалось, что она читает мои мысли, повторяет их.
     Но моя дочь не умственно отсталая! Я сама читала, что для аутизма умственная отсталость не типична. Ее IQ более ста! Вот, посмотрите, это фото замка из мокрого песка, который она построила, когда ей было четыре года, всего четыре года!
     — Это все чудесно, — ответила психиатр. — Возможно, у ребенка просто была задержка развития. Какая терапия проводилась? Какие выписывались препараты?
     — В семь лет ей кололи антидепрессанты, прописали витамин В6, по 50 мг в сутки. Год она сидела на нейролептиках. Прописывали препараты с антисеротонинергическими  свойствами, которые влияют на аутизм, — женщина полезла в сумочку и достала ворох бумажек. — Вот, все рецепты, я все храню. Фенфлурамин, галоперидол, — она доставала и выкладывала на стол бумажки с рецептами одну за другой, — трифтазин, неулептил, ноотропил, пирацетам, аминалон, пантогам, фенибут...
     — Достаточно, принцип мне понятен. Принесли ли какие-нибудь результаты эти препараты?
     — Снизилась  замкнутость. Я всегда знала, что она понимает меня, даже, когда молчит.
     — Ваша дочь ходила в специализированную школу?
     — Нет, она обучалась на дому и получала высшие баллы!
     — Замечательно. Сколько вашей дочери сейчас лет?
     — Полных двадцать.
     — Как она ведет себя сейчас?
     — Замкнуто, сидит в своей комнате, почти никуда не выходит. Все стены завешаны рисунками, на которых карандашом нарисованы головки кукол.
     — Она с вами говорит?
     — Очень редко.
     — Что говорит?
     — Только то, что я думаю. Мысли мои читает.
     — Забавно. Я выпишу вам нейролептики по два мг в сутки, детская доза... Попытайтесь проследить за ней, найти ключ к ее внутреннему миру, что ей нравится, что нет, что вызывает радость, что огорчение.

     Анриэль снова рисовала кукол, водя карандашом по белому листу, словно ничего другого для нее не существовало. Очередную готовую работу она вывешивала на стену, дополняя свою маленькую выставку. Ей было плевать, что на улице кипела жизнь. Там был другой мир, чуждый для нее.
  В комнату вошла мать, она принесла букет красивых орхидей, поставив их в вазу на столике дочери.
     — Солнышко, посмотри, какие цветы!
     Она с жалостью посмотрела на тонкие бледные руки дочери, на которых скоро снова появятся следы от уколов и с сожалением вздохнула. Анриэль смотрела на нее красивым, задумчивым и отрешенным взглядом. Мать взяла расческу и провела по золотистым спутанным прядям дочери.
     — Можно, я посмотрю? — она взяла толстую тетрадь со стола. На страницах тетради виднелись куклы, прорисованные карандашом. Огромными печальными глазами смотрели их лица на этот мир.
     — Куклы, куклы, куклы... Везде одни куклы! Почему?
     — Это его лица, — неожиданно для матери, ответила Анриэль.
     — Чьи?
     Лицо Анриэль снова приняло отрешенное выражение и казалось, никакая сила в свете не сможет заставить ее заговорить.
     Мать сдалась и вышла, оставив ее в покое.
     Анриэль снова начала рисовать кукол. Она открыла окно, впуская свежий вечерний воздух в комнату. Темнело быстро. Анриэль уставилась на орхидеи, распустившиеся в вазе с водой. Казалось, они дышали, напоминая мифических существ, высунувших свои языки. Будто в этой комнате все дышало, все было живым. Анриэль вглядывалась в окно, в котором зияла темнота и таинственность. Она ждала, когда в темноте покажутся призраки кукол, которых она потом будет рисовать. Возможно, дьявольских кукол.
  Это зрелище пугало и притягивало ее. Это был настоящий кукольный спектакль, состоящий из красивых дьявольских кукол. Потом они исчезали.
  Анриэль не знала, откуда они берутся и куда исчезают. Она просто ждала. Но в этот раз куклы не появились, словно изображение в кинотеатре. Ночь была полна зловещего ожидания, неизвестности.
     Ее привлекли странные звуки и хаотичный поток мыслей в голове, будто бы в один момент соединились тысячи вселенных с потоками разных информаций. Анриэль схватилась за голову. Ей казалось, что мозг сейчас разорвется. Из воздуха вырисовался силуэт человека, а потом будто кто-то раскрасил его красками, придав живости портрету. Это был не мужчина и не женщина. С очень красивым лицом, которое притягивало и отталкивало одновременно, как две противоположности, слившиеся в одном.
     — Все хорошо, Анриэль, все ненужные мысли сейчас уйдут, в голове восстановится порядок. Ты никакая не сумасшедшая, не слабоумная, какой тебя все считают, ты осознаешь многое, просто не хочешь говорить с ними, контактировать. Я знаю каждую твою мысль, Анриэль, знаю, что ты думаешь сейчас о том, что я чудовище, что я, должно быть, Дьявол. Я знаю даже то, что у тебя в самом низу живота родинка, напоминающая шестерку, и священник на твоем крещении сказал, что ты одержима.
     — Поговори со мной, — снова сказал он. Анриэль продолжала молча смотреть на него. Она поняла, что он читает ее мысли и полностью очистила свой разум. Это был вызов. Он злобно ухмыльнулся, глядя на нее в упор огромными глазищами. И все эти вселенные, наполненные разными информациями, вернулись к ней в голову, их становилось все больше и больше. Потоки чужих информаций поглощали ее, подобно океану, разрывая мозг. Анриэль схватилась за голову и пронзительно закричала:
     — Чего ты хочешь?!!
     — Всего лишь поговорить с тобой. Ты будешь со мной говорить?
     — Да!! — закричала она и потоки этих информаций немедленно исчезли из ее головы, оставляя место покою. На крики прибежала мать. Незнакомец улетучился.
     — Не оставляй! не уходи! — кричала Анриэль. У нее был очень перепуганный вид. Мать вколола ей успокоительное.




2

     Снова полил сильный ливень, как в тропиках. Город тонул в потоках воды, словно это была Венеция.
     — Чертовщина какая! — жаловался один рабочий другому. — В этом засушливом месте недавно промчались такие жуткие дожди! Это всемирный потоп!
     — Говорят, такая погода стояла здесь тридцать шесть лет назад!


     Анриэль смотрела в окно, слушая шум дождевых капель, выстукивающих барабанную дробь. Она смотрела на капли, стекающие по стеклу. Эти капли рисовали узор, рисовали портрет. Портрет вчерашнего видения.
     Анриэль чувствовала, что он стоит сзади. Почувствовала поток информаций, исходящих от него.
    "Если ты не будешь со мной говорить, я верну в твою голову то, что в ней находилось вчера. Мне сделать ТАК, или ты будешь со мной говорить?"
     "Не нужно делать так, я буду с тобой говорить", — так же мысленно ответила она.
     — Вот и славно, — вслух сказал он. — Какой сильный дождь...
     — Да, сильный дождь... — ответила она.
     — У тебя другие вопросы вертелись в голове, — он улыбнулся, — я научу тебя говорить, славная. Я — самый лучший психиатр, и у меня своя шоковая терапия. Задай вопросы вслух, или "вселенные" вернутся в твою голову.
     — Не нужно, не мучай меня, я задам. Как тебя зовут?
     — Именем, которое первым взбредет тебе в голову.
     — Сет.
     — Люблю египетскую мифологию. Но Сет был злым, а я вовсе не такой.
     — Ты злой, ты причиняешь мне страданье, — ответила Анриэль.
     — Прости, я не хотел тебе зла. Я просто хотел, чтобы ты заговорила. Иначе ты бы этого не сделала.
     — Пытаешься сделать добро, причиняя страдания? Ты один из тех психиатров, которых подсылает ко мне мать?
     — А ты почитай в моей голове, — усмехнулся Сет. — Знаю, у тебя не всегда получается. Я — волшебник, который появляется и исчезает, когда сам того захочет. Я — великий и ужасный Гудвин, который появился, чтобы тебя развлекать.
     — Не нужно меня развлекать, ты причиняешь одну лишь боль... — Анриэль уставилась в окно.
 .Дождь не переставал, напевая монотонную песню. Она укуталась в клетчатый платок и принялась рисовать головки кукол, словно его не существовало.
     — Я исполню любые твои прихоти, любые желания, — сказал Сет.
     — У меня нет прихотей и нет желаний, — сказала Анриэль, не отрываясь от работы.
     — Ты врешь, они у каждого есть. Ты не хочешь, чтобы тебе кололи уколы — тебе не будут их колоть. Ты хотела быть похожа на других девочек — я помогу тебе.
     — Я не буду на них похожа, у меня другая судьба.
     Она знала, что в этот момент он листает ее сознание, как раскрытую книгу, копаясь в самом сокровенном той "дурочки", как думали все, у которой-то и мыслей здравых в голове быть не может. Она ничего не могла с этим поделать.
     Дождь все лил.
     Сет довольно улыбнулся, наконец найдя ее ахиллесову пяту.
     — Когда тебе было двенадцать, ты любила девочку, свою соседку, ровесницу...
     — Это я и сама знаю, что с того?
     — Девочка переехала. Прошло восемь лет, но она в твоей памяти такая же, какой ты ее запомнила — маленькая и босоногая. Ты мечтала дотронуться до нее, но не могла. Родители не подпускали к тебе своих детей, думая, что ты сумасшедшая. Тебе было горько и обидно. Ты плакала. Другие думали, что ты плакать не умеешь.
     — И что? — ответила Анриэль.
    Она знала, что он будет давить на чувства.
     — Да так, ничего, Анриэль, — ответил тоненький голосок.
     Рядом сидела босоногая девчушка, болтая ножками.
     — Я Кэт, Кэти, Анриэль, можешь потрогать меня...
     — Коварный, изыди! — Анриэль кинула в него акварельными красками и они разлетелись заляпав стену, разноцветные, как пасхальные яйца.
     Сет стоял сзади, схватившись за спинку ее кресла, а она пыталась чем-то стукнуть его — босоногую девчушку, свою первую любовь.
     — Потрогай меня, Анриэль, ты всегда об этом мечтала, можешь попробовать потрогать меня даже между ног, как тебе того хотелось.
     — Сдуйся, пропади!
     Она целилась в него различными предметами, а он, словно дразня ее, уворачивался.
     В комнату вошла мать.
     — Анриэль, зачем ты кидаешь предметы, что происходит!
     Анриэль посмотрела на нее отрешенным взглядом.
     — Придется продолжить лечение нейролептиками, раз началась гиперактивность.
     "Нет, ты же обещал", — подумала Анриэль.
     — Хотя, знаешь, нужно вообще прекратить лечение нейролептиками, они тебе только вредят, — мать вышла из комнаты.
     — Как ты это сделал?! — изумилась Анриэль.
     — Я же говорил тебе, что великий маг и волшебник. Я пытаюсь сделать тебе хоть что-то приятное, — он сидел на стуле, напоминая огромную бесполую куклу. — Прости за глупую выходку с Кэтти. Чего бы тебе хотелось?
     — Иметь друга. У меня никогда не было друзей и хотелось бы иметь хотя бы одного.
     — Я могу им стать?
     — Если не будешь причинять боль, — ответила Анриэль.
     — Никогда не стану. Я искуплю свою вину. Хочешь, я стану красивой куклой для тебя? Ты будешь мной играть...
     — Сет, мне уже двадцать...
     — Ах, да, я забыл, прости.
     — С кем ты разговариваешь, Анриэль? — послышался голос матери.
     Анриэль отбросила в сторону карандаш и он упал на пол. Она плюхнулась на кровать и прикинулась спящей.
     "Она говорит во сне!" — подумала мать.
     Когда Анриэль расплющила глаза, то увидела, что рядом с ней лежит Сет. Он принял облик красивой молодой женщины с такими знакомыми чертами... Так должно быть сейчас выглядела Кэтти.
     Сет водил пальцем по стене, словно рисуя невидимый узор.
     — Зачем ты... — начала Анриэль.
     — Такой облик мне нравится больше всего. Привыкни ко мне такому. Я стану твоим другом и ты побудешь какое-то время обычной девочкой, твое желание исполнится. Возьми платье!
     Он кинул платье на стул.
     — Это платье, которое я смоделировала в своей тетрадке. Платье для школьного бала, которого у меня никогда не было... Где ты его взял?
     — Это волшебство... Надевай платье, я накрашу тебя и уложу волосы, мы вырвемся из этой тюрьмы на свободу и пойдем гулять! Здесь все пропитано болезнью и сумасшествием! Я жду тебя внизу!
     — Анриэль! — мать поразилась. — Где ты взяла это платье?! Откуда косметика?!
     Она выглядела как после посещения  самого дорогого и модного салона.
     — Мне двадцать лет. Я имею право красиво нарядиться и пойти погулять! — ответила она так, будто термина "аутизм" не существовало вообще.
     Сет ждал на улице.
     — Почувствуй, что значит свобода, шагай навстречу ветру!
     Анриэль сняла туфли и зашагала босиком. Было чудесно. Перед ней открывалась новая жизнь, которая была неведома ей раньше. Каждый куст казался волшебным, она начала по-другому смотреть на мир. Черно-белый прежде, он начал приобретать новые краски.
     — Нейролептики были ей вредны, как только мы перестали их колоть, наступила ремиссия, — проговорила мать.
     Анриэль шла навстречу своему новому миру, полная грез и надежд. А рядом с ней, подобрав полы платья, чтобы не запачкать его в грязи, шагал Дьявол.
 




                3

     Анриэль в первый раз в своей жизни выпила бокал пива. Она почувствовала легкость, расслабленность, будто в этом мире можно было жить шутя. Все проблемы вмиг улетучились. Ей стало весело и приятно. Хотелось много говорить, словно, чтобы наверстать упущенное за годы молчания. Она разглядывала веселящихся, танцующих людей в баре, смотрела на красивое лицо Сета, принявшее облик взрослой Кэтти.
     — Ты жалеешь, что я — это не она... Никогда ни о чем не жалей! Пей и веселись! Года улетают в никуда, зато с этого дня нам будет что вспомнить! Хватит чувствовать себя больной! Свобода! Веселье! Свобода и веселье! Сегодня мы гуляем, как эпикурейцы, а я творю чудеса. Ты — новый человек! — кричал Сет.
     Анриэль смеялась и продолжала пить пиво.
     Сет наклонился к ней и стал доверительно нашептывать:
     — На самом деле, это я тебя создал, ты мое дитя...
     — Да ну! Я тебе не верю! — смеялась, в первый раз в жизни пьяная, Ариэль.
     — На тебе мой знак, — его длинный палец указал на низ живота.
     — Я твой отец. У моих детей эта родинка.
     — Ты Дьявол? — спросила Анриэль и начала корчить ему рожи.
     — Если ты захочешь, я буду Дьяволом для тебя.
     — У тебя были отношения с моей матерью?!
     — Это не твоя мать.
     — А где моя мать?
     — Она умерла при родах...
     Легкая тень печали на мгновение пробежала по ее лицу, но затем она снова начала смеяться просто без остановок.
     — Какая из двух жизней нравится тебе наиболее всего? — спросил Сет. — Старая или новая? Хочешь ли ты вернуться к старому образу жизни или пойдешь на встречу свободе и миру, полному цветных красок?
     — Конечно же я не хочу прежней жизни, ведь я никогда и не жила. Я существовала, напоминая живой труп. А ты будто заново создал меня!
     — Тогда завтра же мы переедем в новое место, я уже присмотрел домик, в котором нам будет хорошо и уютно. С прошлым должно быть покончено раз и навсегда!


     На следующий день Анриэль начала собирать чемоданы. Матери она заявила, что достаточно долго вела затворнический образ жизни, что она лесбиянка и нашла себе девушку, по сему переезжает жить к ней, так как достаточно взрослая, чтобы самостоятельно определять свою дальнейшую судьбу.
     Девушка предупредила, что если мать будет препятствовать ей и брать опекунство, ссылаясь на ее болезнь, то она пройдет все обследования, которые подтвердят, что Анриэль здоровая, что это ее мать (которая на самом деле вовсе ей не мать) сделала из нее больную, с детства накачивая ее лекарствами, вредными для физического и психического здоровья. Сделав такое заявление, она расставила все точки над "и". Мать пребывала в состоянии шока — перед ней находился совершенно другой человек.
     Анриэль ушла, что называется "громко хлопнув дверью".
    
     Сет подобрал замечательный дом, в котором можно было чувствовать себя вполне уютно. Анриэль забыла, что такое аутизм, что он вообще существует в природе. До этих пор она лишь наблюдала за жизнью, а теперь появилась возможность самой в ней поучаствовать.
     — Как тебе дом? — спросил Сет.
     — Великолепен!
     — Обставишь его, как тебе будет угодно.
     — Давай на втором этаже сделаем мастерскую? Я хочу рисовать! — сказала Анриэль, ее глаза буквально горели, наполненные жизнью.
     — Послушай, — начал Сет, — а правда то, что ты сказала матери?
     — Что именно?
     — То, что у тебя появилась девушка, ты же на меня намекала?
     — Ты прекрасно знаешь, что я сказала это только ради того, чтобы уколоть приемную мать, "отец", ты каждую секунду сидишь в моем мозгу, как заноза, считывая мысли.
     Сет перевел разговор на другую тему и предложил проехаться по магазинам. Трудно себе представить, что из молчаливой забитой девочки, страдающей аутизмом, Анриэль превратилась в кипящую жизненной энергией женщину, стремящуюся выжать эту жизнь до нитки. По сути, она казалась полной противоположностью себя прошлой.
     В модной шляпе, в солнцезащитных очках, дразнящей юбке и глубоким декольте, она стала практически неузнаваемой.
     "Ее девственное тело так и жаждет секса", — подумал Сет.
     Анриэль повернулась к нему, посмотрев из-под очков.
     — Мое девственное тело так и жаждет секса? — спросила она. — Ты его не получишь!
     — Прорезался телепатический дар? — ехидно спросил Сет.
     — Как видишь, отец.
     Сет подумал, что обладай она его силой, то могла бы стать опасным противником. Но на одной телепатии, проявляющейся временами, далеко не уедешь.
     — Если бы я обернулся мужчиной, ты позволила бы мне тебя любить в постели? — спросил Сет.
     — Тебе я не позволю притронуться к себе, будь ты хоть женщиной, хоть чертом рогатым.
     — Позволишь, — еле слышно прошептал Сет, злобно и обиженно отвернувшись. — Прирожденная лесбиянка.




                4

     Анриэль оборудовала на втором этаже мастерскую и целыми днями рисовала, вся перепачканная краской. Она рисовала все, что видела. Первой ее работой был портрет Сета-Кэтти, красивой молодой девочки с льняными волосами и привлекательным телом.
     Потом Сет принимал облик разных неземных существ и Анриэль круглые сутки рисовала его. Картины получались одна лучше другой, и девушка загорелась открыть собственную выставку.
     — Я устал, — сказал Сет. — устал позировать тебе! Дай хоть минутку отдыха!
     — Которой ты воспользуешься, чтобы совершить очередные безуспешные попытки затащить меня в постель? Я знаю все твои уловки. Не забывай: я — телепат.
     — Не понимаю, почему ты так отчаянно сопротивляешься тому, что неизбежно?
     — Неизбежно? Это ты так решил? Ты ошибся!
     — Потому, что тебе нужны чувства, а не порнография, — озвучил он ее мысли. Это особенно комично выглядело, потому что он позировал ей в облике сатира. — И дураку понятно, что я тебе нравлюсь. Ты любишь во мне тело Кэтти и душу Сета.
     — Не забывай, что нас связывают кровные узы.
     — Так что с того? — зло ответил Сет, мечтая заполучить желаемое.
     — Сиди и не дергайся, я рисую твое копыто! Этот портрет выходит наиболее сочным.
    

     Анриэль все же открыла выставку и сама встречала гостей. Людей пришло немного, так как ее имя никому не было известно.
    По случаю выставки Анриэль обрезала свои волосы под каре, покрасив их в жгучий черный цвет и размалевав губы ярко-красной помадой. На ней была длинная юбка и вызывающее декольте.
     В таком обличье молодой художнице можно было смело дать лет тридцать, если не более. От хрупкой беззащитной девочки не осталось и следа!
     Ценители искусства, которые посетили выставку, были объяты безумным восторгом. Картинами восхищались абсолютно все, будто они были заколдованными.
 Даже самый жестокий критик не смог ни к чему придраться.
     Вскоре ее имя было на обложках журналов и в заголовках газет. И, если бы такую газету прочла мать, она ни за что бы не узнала в этой вульгарной женщине-вамп свою убогую, больную аутизмом, дочь.
     — Это нужно отметить! — сказал Сет. — Давай пить шампанское всю ночь напролет!
     — Идеальная мысль, я знала, что ты скажешь именно так!
     — Ну ты же телепат.
     — Интересно, все ли телепаты — твои дети?
     — Не знаю. Быть может, у меня много детей и все они телепаты.
     — А, если бы я родила от тебя ребенка, он тоже был бы телепатом?
     — Возможно, — ответил Сет. — Хочешь попробовать? Я могу обернуться парнем...
     — Нет-нет, уволь. Рожать мерзко, глупо и противно. Кроме того, от детей целая куча проблем и нервотрепки, а голова болит от невыносимого крика. И парни в постели меня не привлекают. Я не знаю, куда девать этот висячий или стоячий агрегат и иногда, шутки ради, хочется засунуть его в их же задницу. Хочется чего-то влажного и теплого...
     — Ого! Ты перечитала порнографические романы от корки до корки?
     — Может и так.
     — Тебе хочется секса со мной... Я твоя повзрослевшая Кэтти с душой неземного существа...
     — Забудь об этом раз и навсегда...
     Сет отвернулся и пошел прочь. Вслед ему доносился ее мысленный смех и обрывки мыслей: "Сгорай от желания, мечтая обо мне, тебе это идет".
     — Сука! — вскричал Сет.
     Поняв, что Сет прочел ее мысли, Анриэль разразилась хохотом.
     "Ничего, придет день и ты сама будешь сгорать от желания, мечтая обо мне", — подумал Сет.
     "Посмотрим", — наглой мыслью ответила ему Анриэль.
     Вызов был принят.
     Если кто-то другой первым лишит ее девственности, интерес к битве пропадет, а он проиграет. Значит нужно сделать так, чтобы этого не случилось.




                5
 
     Анриэль завалили предложениями по поводу картин. Каждый хотел приобрести себе эти картины, за них платили сумасшедшие деньги.
     — Я не продам картины, это мое творчество, — наотрез отказалась Анриэль.
     — Соглашайся. Я сделаю так, что оригиналы останутся у тебя,  а у них будут лишь никчемные копии, которые они не смогут отличить от оригинала, — сказал Сет.
     — Ты правда это сделаешь? — с недоверием спросила Анриэль.
     — Да.


     Сет не обманул. Покупатели, словно ослепли, и выбрали копии, на которых была просто мазня. Он так затмил этим  людям разум, что они на всех холстах видели шедевры Пикассо. Если кто-нибудь смеялся над картинами, называя купленное ширпотребом и нелепой мазней, коллекционеры  считали их либо сумасшедшими, либо злоязычными завистниками.
     Анриэль и Сет покатывались со смеху, слушая эти истории.
     — Будем считать, что это был наш дьявольский шарж, — сказал Сет.


     Анриэль еще больше разбогатела. Ее приглашали на выставки и приемы великих художников, на которых собиралась настоящая богема. На одной из этих выставок Анриэль познакомилась с художницей-лесбиянкой, которая оказалась старше ее на пятнадцать лет, но не была лишена привлекательности. Они легко сошлись, и Анриэль пригласила эту женщину поздним вечером к ним домой. Это значит, что она бросила Сету вызов.
     Анриэль специально гарцевала перед ним в коротенькой ночной рубашке, отделанной мехом.
     — Знаешь, я ведь тоже художник, — сказал Сет. — Я рисую не только ваши мысли, но и ваши жизни.
     — Но за нами же остается право выбора? Иначе ты бы уже давно оттрахал меня, и не только женскими методами, — она припудрила нос у зеркала и взяла наручники, также украшенные мехом.
     — Никогда не любил вульгарных женщин, они ужасны, — сказал Сет.
     Анриэль стойко выдержала моральную пощечину и ответила:
     — Если я настолько ужасна, не стоит караулить меня у двери моей спальни, — она ушла в этой прозрачной ночной рубашке, оставив за собой шлейф сладковатого запаха фиалковых духов.
     Сет не находил себе места. Скоро должна прийти художница. Если они переспят, он не сможет спокойно существовать.
     Тогда он придумал цепь событий, которые выстроил в своей голове, совсем простенькую и даже смешную.
     Сет внушит художнице, что у нее плохо пахнет изо рта и она пойдет в ванную искать освежитель или зубную пасту, где там собственной вездесущей персоной встретит ее он сам. Эту встречу она запомнит надолго. При этой мысли Сет злорадно осклабился.
     Так все и вышло. Сет внушил этой женщине, что у нее плохо пахнет изо рта, и художница, в поисках освежителя, наткнулась на Кэтти.
     Сет услышал испуг женщины  из-за того, что кто-нибудь узнает, что у нее плохо пахнет изо рта, и сразу же издевательски хихикнул, радуясь тому, что внушил ей эту ерундистику.
     — Ты новая служанка? — надменно спросила художница, вспомнив свою принадлежность к богеме. На всякий случай она прикрыла рот носовым платком.
     — Нет, это ТЫ моя служанка. Нет, не служанка, даже рабыня, — ответил Сет. Его лицо исказила ужасающая гримаса. — Оставь ЕЕ и никогда больше не ищи, иначе я отниму твой разум!
     Он посмотрел на женщину нехорошим, тяжёлым взглядом. Художница заметила, как в нее вошла странная тварь, какая-то черная тень, и начала мутить рассудок, оживляя и воскрешая самые закоренелые страхи, будя угрызения совести, паранойю, обиду, боль, зависть, стыд. Все эти эмоции одновременно накинулись на ее несчастную душу и принялись глодать, будто стая голодных псов. С таким аппетитом наверняка могильный червь обгладывает человеческие кости.
     Художница в кошмарном ужасе выбежала на улицу, ее преследовал хохот Сета. Скоро женщину сбила машина и все было кончено.


     Надев ночную прозрачную рубашку, Сет направился в спальню к Анриэль.
     — Где она? — даже не оборачиваясь, спросила Анриэль. — Что ты с ней сделал?
     — Всего лишь внушил ей мысль, что у нее плохо пахнет изо рта, — ответил Сет.
     — Ты идиот, — Анриэль оторвалась от чтения газеты и посмотрела на него. Розовые соски проглядывали сквозь тонкую ткань рубашки. Анриэль бегло окинула взглядом то, что было пониже, и снова отвернулась.
     — Еще скажи, что ты не закипела от желания только что! — сказал Сет.
     — Не имеет значения.
     Он прыгнул на нее, пригвоздив к кровати, будто распятого к кресту.
     — Ты давно уже влюблена в меня, а я даже еще ни разу к тебе не прикоснулся, даже ни разу не поцеловал, — он силой проник к ней в рот своим языком. Ее губы были девственными и от новых ощущений Анриэль бросило в дрожь. Это новое чувство передалось Сету.
  Она не умела целоваться, но быстро училась, и даже укусила его за язык.
     "Она в сетях", — радостно подумал Сет. — "От неизведанных ощущений ее отнесет в поднебесную, и я сделаю все, что посчитаю нужным".
     Он не стал терять даром времени и принялся ласкать языком грудь Анриэль, опускаясь все ниже и ниже. "Она моя! Моя!" — мысленно хохотал Сет, ликуя.
     — Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — собрав все свои силы, Анриэль оттолкнула его, будто сама была сущим Дьяволом. — Подлая тварь, ты убил художницу!
     Сет поправил льняные волосы Кэтти на своей голове. Он снова проиграл.
     — Я не хотел ее убивать. Она сама выскочила на дорогу...
     — С чьей же подачи, не с твоей ли?
     — Ты едва не кончила от одного моего поцелуя! — заметил Сет.
     — Думаешь, ты единственный, кто умеет целоваться?
     — Хватит дразнить меня! — он насупил брови. — Зачем ты делаешь это?!
     — Если ты причинишь вред хотя бы одной из моих любовниц, я призову на помощь небеса и всех архангелов Господних, чтобы тебя низвергли в бездну!
     — Очень страшно!
     — И архангела Михаила к тому же!
     — Сказки Венского леса!
     — Я пересплю со своими любовницами у тебя на глазах! —Анриэль звонко рассмеялась.
     — Стерва, я убью тебя!
     — Не убьешь! Ведь я нужна тебе для одной цели, не так ли? Вот только для какой?
     Изрыгая проклятия, Сет вылетел из спальни. Она почти разоблачила его. Она — сильный противник. Но она нужна ему. Без нее — никуда.
    



               
               




               




               


               




               





               



               





               



               



               



               


               



               


               
 




                6

     Анриэль действительно пригласила трех хорошеньких молодых, но опытных любовниц и оставила двери спальни открытой, чтобы он мог слышать ее сладострастные стоны, когда они будут лишать ее девственности.
     Сет ничего не посмел сделать, ибо это не помогло бы. Он убежал, чтобы всего этого не слышать и впал в депрессию.
     Наутро Анриэль показала ему простынь, измазанную ее девственной кровью, и с гордостью начала описывать самые интимные подробности своей бурной ночи с тремя лесбиянками.
     — Заткнись!
     На это Анриэль звонко хохотала, доводя Сета до белого каления.
     Он знал, что она не купится на его слезы, как Нико, что его страдания еще больше повеселят и позабавят ее. Здесь нужны свои методы и Сет решил объявить настоящую холодную войну.
     Анриэль либо сильно понравился секс, либо понравилось бесить Сета, а скорее всего и то, и другое, но она целыми днями не вылезала из постели, впуская к себе то одну, то другую лесбиянку.
     Сет прикинулся слепым и принялся за свою работу, решив произвести обратный эффект, превратив все ее шедевры в ужасную мазню. Это будет его козырный туз, а джокера он прибережет на закуску.
     Нет, картины останутся прежними, Сет изменит отношение к ним людей, начав воплощать свой план "изнутри".
     Анриэль звонила мать, но та ответила, что ее мать умерла при родах, а сама она ошиблась номером.
  Сет лишь ходил и ухмылялся, будто не испытывал ни обиды, ни горечи, ни ревности.
     Популярность Анриэль пошла на спад. Она в истерике принесла газетную статью и кинула ее перед носом Сета.
     — Твоих рук дело?!
     Сет равнодушно пожал плечами.
     — Может моих, может быть нет, кто знает. Может ты рисовать разучилась, людям со стороны виднее.
     Анриэль влепила ему пощечину.
     — Скоро ты за нее ответишь, — сказал Сет. И пророчество его исполнилось.


     Коллекционеры отчего-то вдруг прозрели и поняли, что купили непонятно что. Они требовали назад свои миллионы, которые Анриэль давно уже прогуляла. Пришлось толкнуть всю мебель с молотка, под угрозой находился и дом.
     — Ты ведь здесь тоже живешь! — еле сдерживая слезы, закричала Анриэль.
     — О, радость моя, в моем распоряжении миллионы, но ты не получишь из них ни цента, тебе придется вернуться к приемной матери и, вымаливая у не прощение, снова запереть себя в четырех стенах. Смеется тот, кто смеется последний!
     Зная, что такая жизнь для Анриэль будет хуже смерти, Сет нагло расхохотался ей в лицо, что было абсолютным реваншем, местью за все ее издевательства.
     Наблюдая за тем, как рабочие выносят последний приличный диван из этого дома, Сет залился истерическим хохотом.
     — Прекрати это все! — срывающимся голосом закричала Анриэль. — Слышишь! Сейчас же прекрати!
     — Отчего я должен это прекращать, может быть, мне нравится над тобою издеваться? Я такой, каким ты хотела меня видеть. А еще я хочу позабавиться неподражаемым зрелищем, наблюдая, как ты поедешь домой, к матери, как неудачная провинциалка, которая уехала в большой город за признанием, а вернулась с шишом в кармане.
     Анриэль сдала позиции:
     — Чего ты хочешь?!
     — Тебя!
     — Получишь... — пробурчала она, видя, что некуда деваться.
     — Прямо здесь и сейчас!
     — Нет, здесь же рабочие...
     — Прямо здесь и сейчас! — повторил он. — Подсознательно ты хотела видеть меня именно таким!
     — Только не при рабочих, умоляю...
     — Именно при них. Сколько дней ты выставляла меня на посмешище, будто я полный идиот? Но сегодня пришла моя очередь, это мой триумф.
     Он грубо дернул ее и она свалилась прямо на ковер, больно ударившись, едва не упав под ноги рабочим.
     — Я буду иметь тебя здесь и сейчас прямо при всех, как вульгарную шлюху, чего ты и заслуживаешь! Ты могла иметь мою любовь, но предпочла секс в хлеву, так получай же его! И запомни: никогда не выбирай своим врагом того, кто сильнее тебя!
     Он обнажил ее тело, изодрав рубаху в клочья.
     — А теперь, под занавес, мой джокер в этой игре!
     Сет начал превращаться в мужчину. Видевшие это перевоплощение рабочие летели домой с мокрой мотней и, заикаясь, рассказывали увиденное прохожим, но их приняли за наркоманов.
     — Маленький плюсик для тебя — ушли рабочие, которые, перепуганные моим превращением, забудут даже, как я валял тебя по полу.
     С ужасом Анриэль увидела здоровый, можно сказать, огромный, агрегат, который вонзился в нее, едва не пригвоздив к полу. Из ее глаз брызнули слезы боли, унижения и обиды.
     — Теперь я отымею тебя, как сам того захочу, и постараюсь подольше не кончить, чтобы сделать тебе как можно больнее!
     — Проклятая тварь, чтоб ты подохла! — вырвалось из ее уст, искусанных, с размазанной по лицу красной помадой, смешавшейся с капельками крови.
     — Ты предпочла видеть меня таким, получай свой заказ, шеф! Ты предпочла садизм нежности, любовь насилию! Кстати, как тебе мой размер? — он захохотал. — Тебе очень приятно, не так ли? — он продолжал громко раскатисто хохотать.
     — Проклятая тварь! — Анриэль пыталась дотянуться до его глаз руками с длинным, кроваво-красным маникюром, чтобы выцарапать их. Ей показалось, что ее ударил по лицу то ли хвост гигантского чудовища, то ли щупальца огромного спрута, после чего Ариэль лишилась сознания.


     Холодная вода привела Анриэль в чувство. Она лежала уже на животе, а чудовище двигалось на ней, разрывая ее изнутри. Анриэль до крови прикусила губу, чтобы не закричать от лютой боли.
     — Смотри, ощущай, наслаждайся своей болью, пребывая в сознании.
     Кончив, он отпустил ее безвольно валявшееся тело и исчез.







                7

     После того, что случилось, Анриэль было незачем жить. Все, что он ей дал, он забрал, прихватив с собой гордость, тщеславие, отдав взамен пустоту, безвыходность, унижение и боль.
     Анриэль сидела на крыше многоэтажного дома, свесив ноги вниз и безразлично болтая ими. Через минуту все будет кончено. Вечная тьма поглотит ее. Она больше никогда не увидит этого неба, цветущих деревьев, белобрысых облаков. Да и к чему они, если все утратило смысл.
     — Прощай, жизнь!
     Анриэль оттолкнулась, но ее удержали чьи-то не по годам и полу крепкие руки. Это был Сет-Кэтти, обхвативший ее своими мощными руками.
     — Хочешь поиметь меня — имей, мне теперь все равно, ты уничтожил меня, растоптал, забрал желание жить, ты загубил мою жизнь, делай, что хочешь, мне теперь все равно, — равнодушно ответила Анриэль.
     — Жизнь на этом не заканчивается, ты получила от меня хорошую взбучку, пусть это послужит тебе уроком — никогда не дразни Дьявола! Но ты по-прежнему мое творение и я люблю тебя...
     — Трогательно и романтично, — поговорила Анриэль, уронив голову на грудь Сета, как тряпичная кукла.
     — Давай разорвем страницы романа и напишем новую историю? Начнем все заново...
     — Банальные фразы... Мне стыдно выходить на улицу!
     — Мы можем уехать! На карте полным-полно шикарных городов, в которых ты даже не бывала. У меня куча денег. Я буду относиться к тебе, как к королеве, боготворить тебя, если ты проявишь ко мне уважение...
     Анриэль молчала. К ней возвращалась старая болезнь. Сет понял, что нужно немедленно уезжать из города, что он переиграл, а ведь она нужна ему.
     Странное было бы зрелище, если бы худышка Кэтти несла на руках Анриэль. Сету пришлось обернуться на время мужчиной. Он тут же взял билеты до первого попавшегося города.
     Подумав сначала, что Анриэль разыгрывает болезнь, Сет залез в ее голову и нашел там полное отсутствие чего-либо. Анриэль практически впала в кататонию.
     — Надо сделать так, чтобы это состояние прошло!
     За время их поездки Анриэль не подала признаков ни жизни, ни мыслей, будто Сет перевозил овощ, глядящий в одну точку.


     Сет снял домик у моря и по нескольку часов оставлял Анриэль на берегу. Но морские волны не возвращали ей психическое здоровье. Сет начал снова копаться в ее голове, пытаясь найти самые ужасные страхи и подвергнуть ее этим страхам, как электрошоку. Он был слегка удивлен, когда самым ужасным страхом оказался он сам и сцена недавнего насилия. Злорадно посмеявшись бы над этим раньше, сейчас он совсем расстроился. Ему пришлось снова воплощать в себе тот образ и сцену насилия. Повторять те же самые фразы. И Анриэль ожила, она начала кричать, бить его.
     — Хорошо, что ты пришла в себя, я за тебя испугался, — Кэтти лежала рядом, перебирая нежными пальчиками морской песок. Она чувствовала, как Анриэль испытывает перед ним подсознательный страх.
     — Где мы? — равнодушно спросила она.
     — У моря, — ответил Сет.
     Он решил, что сейчас лучше не мозолить ей глаза, чтобы прошло какое-то время, и психологическая травма немного затянулась.
     Он перебрался жить в заднюю часть дома, но невидимым лежал рядом с ней на кровати. Ей было так паскудно, что она перестала улавливать чужие мысли.
     Сет был безмолвным наблюдателем. Следил за ходом ее скудных, вымученных мыслей и ждал, не изменится ли что-нибудь.
     Шли дни, Анриэль больше не впадала в кататонию, но оставалась безразличной ко всему. Она лежала на своей кровати, лишь изредка проявляя желание что-то съесть.
     Один раз она вспомнила о нем, о том моменте, когда в ее душе, требующей праздника после двадцати лет затворничества, возникло нечто похожее на чувство к нему.
     — Я здесь, Анриэль, — сказал Сет.
     — Где? — спросила она.
     — Здесь, рядом с тобой. Я всегда рядом с тобой, просто ты меня не видишь... — он материализовался.
     — Ты все это время лежал рядом?
     — Да.
     — Я всегда лежу рядом, когда ты отдыхаешь. Не бойся, я не причиню тебе боли больше. Ты возненавидела меня таким, какой я был. Больше я не хочу этого, не хочу терять тебя...
     — Вернее, терять то, что тебе от меня нужно, иначе рядом со мной тебя бы сейчас не было, ты бы еще и подтолкнул меня в тот момент, когда я собиралась спрыгнуть с крыши...
     — Ты действительно такого мнения обо мне?
     — Да, такого. Я не знаю, как мне жить и зачем. В этом мире у меня, кроме тебя, никого нет, как ни больно это осознавать...
     Сет погладил ее по волосам нежно, совсем по-отечески. Он осторожно залез в ее голову и наслоением разных отвлеченных образов замаскировал воспоминания о насилии, горечь и обиду.
  Перелистывая память Анриэль, он нашел ту самую ячейку, в которой  сохранилось чувство симпатии к нему. Сет начал наращивать это чувство, прикрепляя к нему все те прекрасные моменты, которые они провели вместе. Хоть их было немного, они все же были.
     Разгадав его замысел, Анриэль обессиленно приподнялась на подушках:
     — Не делай этого...
     — Я ваятель. Я слеплю тебя новую.
     Он снова стал наращивать в ее сознании чувства симпатии и привязанности к себе и дошел почти до влюбленности.
     Волосы Анриэль отрасли почти до плеч и выгорели на солнце.
     Они казались рыжими с каштановыми кисточками на концах.
     — Ты делаешь это против моей воли...
     — Нет, Анриэль, все эти чувства есть в тебе, просто я собираю их по крупицам, составляя пазл.
     Больше не сдерживая себя, Анриэль припала к его губам. Сет давно ждал этого момента. Глаза Анриэль наполнились смыслом и в них блеснула искра счастья, но сразу же погасла. Слишком сильна была травма, сохранившаяся в ее подсознании.
     — Хочу тебя! — проговорила Анриэль.
     — Ты уверена?
     — Да!
     Он начал раздевать ее, стараясь никоим образом не вызвать воспоминания о насилии. Тонкие руки ничего не подозревающей Кэтти раздевали Анриэль, снимая футболку с ее исхудавшего тела.
     — Ты хотела этого уже давно, так ведь? Но тебе не давали сделать этого эгоизм и тщеславие. Я лишил тебя этих качеств и теперь ты в полном спокойствии можешь придаваться любви ко мне и со мной!
     — Твои слова заносчивы. Ты не имеешь права лишать меня каких бы то ни было чувств, — ее слова утонули в поцелуях. Сет сконцентрировал все внимание на том, чтобы влюбить ее в себя. Анриэль поняла это, но у нее больше не было сил бороться. Она отдалась ему, испытывая спокойную безмятежность и в первый раз за последнее время уснула хоть немного счастливой. Сет посылал ей во сне соответствующие образы, чтобы еще больше влюбить в себя и воспоминания об этой ночи тоже не забыл.




                8

     Анриэль с головой ушла в любовь, чему способствовала романтическая обстановка возле моря. Она обрела покой в тихой гавани чувств. Она не нужна была на этом свете больше никому, кроме него. Сет постепенно делал так, что все плохое, связанное с ним, начинало все больше забываться, давая место вновь растущему чувству.
     — Пришло время открыть тебе правду, — подсел к ней один раз Сет, когда она сидела возле моря.
     — Какую правду? — Анриэль нуждалась в нем каждую минуту и беспокоилась, когда он надолго исчезал.
     — У тебя есть еще две сестры-близнеца, живущие в разных местах. У всех у них родинки такой же формы, как и у тебя. Все они имеют необычные способности.
     — И конечно же все они были твоими любовницами, правда же, отвечай!
     — Да, правда.
     — Я так и знала! — Анриэль вскочила, и куда глаза глядят побежала подальше от Сета, пока не заблудилась в темноте.
     "Где ты, укажи мне путь", — мысленно призывала она, но Сет словно обидевшись, не появлялся. Она беззвучно заплакала, поняв, что заплутала еще больше. Внезапно появилась протянутая из темноты рука, за которую Анриэль ухватилась, как за свою последнюю соломинку.
     — Страшно без меня? — спросил он. — Я же твои глаза!
     — Они были твоими любовницами! — возмущенно вскричала Анриэль, — твои дочери от Дьявола.
     — И что из этого! Это было до тебя...
     — Да, прости... — но ревность не давала покоя. Читая ее, Сет забавлялся.
     — Кого из них ты любил больше?
     — Себя, — ответил Сет.
     Он подхватил ее на руки, закружил и больно уронил на песок.
     — Скоро я познакомлю тебя с ними. Ты полюбишь их, они хорошие!
     — Я не хочу ни с кем знакомиться!
     — Ты теперь так любишь меня, что я смогу манипулировать тобой, как марионеткой! — он захохотал.
     — Зачем ты делаешь это, подлый Дьявол?!
     — Я ничего не делал, я помог тебе без памяти в меня влюбиться. А этот вечер ты отравила себе сама собственной глупой ревностью. Никогда не ревнуй то, что тебе не принадлежит!
     — Ты мне уже не принадлежишь?! — вскричала Анриэль, рухнув на колени, устав со всем бороться.
     — И никогда не принадлежал, — с холодным равнодушием ответил Сет. — Это ТЫ мне принадлежишь!
     Он исчез. Только холодный ветер пронесся где-то рядом.
     Анриэль уткнулась лицом в песок и зарыдала.
     "Завтра на рассвете выезжаем", — услышала она его мысленный голос. — "Грядет время великих перемен".





                ЧАСТЬ 3

                Башня старух

     Нико впала в меланхолию, ее охватила грусть. Только после разлуки с Танатосом она поняла, как сильно любит его. Все в этом опустевшем доме напоминало о нем. Такое милое, но такое короткое счастье... Нико качалась на таких же одиноких, как и она сама, качелях. Розы, казалось, больше не благоухали, они были такими же грустными, кислыми, унылыми. Ничто больше не приносило удовлетворения, все казалось бессмысленным, глупым, пустым. Пустое однообразие дней, вечеров и ночей. Пустое, одинокое однообразие.
     Нико сидела в своем кабинете, раскачиваясь в кресле-качалке, затягиваясь ароматным табаком из трубки. Она заметила странную вещь: на чистом листе бумаги сами по себе стали появляться буквы.
     "Неужели это снова мой телекинез?" — подумала Нико.
     Она смогла прочесть: "Жди меня. Я скоро вернусь. Люблю. Жди".
     Его слова! Они были умопомрачительным эхом вальса внезапно зазвучавшим в уснувшей душе. Нико вскочила. Кровь забурлила в ее жилах, глаза горели нервным возбуждением, после спячки в них чувствовался подрыв. Она так сильно хотела увидеть его, что не было сил терпеть. Нико сожалела, что в ту ночь взяла его, но не позволила притронуться к себе. Как она сейчас жалела об этом! Она отдала бы ему сейчас все, позволила то, о чем Андреа не могла даже мечтать.
     На фоне этих бурных чувств, любовь к Андреа казалась сейчас поблекшим пятном. Нико захлестнул поток эротических фантазий.
     "Твои желания исполнятся", — застучал в голове мысленный голос, улыбнувшись невидимой улыбкой. — "Я ни на минуту не покидал тебя, твоя грусть напрасна. Я живу в твоем сознании, но скоро опять материализуюсь для тебя. Моя плоть сейчас далеко от этого города, а дух с тобой"...
     — О... — проговорила Нико. — Не заставляй меня так долго ждать. Я скоро совсем сойду с ума!..
     Он ничего не ответил. Нико не могла сомкнуть глаз. Чай на травах немного погладил нервы. Она будет ждать, ей ничего другого не остается.


     Прошел месяц, но Танатос не подавал никаких признаков своего существования, не разговаривал с ней. Нико впала в апатию, лишившись надежды.
     И вот голос снова забился в ее голове.
     "Найди в интернете, как добраться до Старой башни, и отправляйся в путь немедленно. Жду тебя там".
     Нико подскочила и кинулась к компьютеру. Она распечатала карту и путеводитель. Это место — старинная полуразваленная башня находилось бог знает где.
     Собрав кое-какие вещи для поездки, она немедленно отправилась в путь. Ее так трясло от возбуждения, что Нико боялась куда-нибудь врезаться. Ей, как маленькому ребенку, хотелось сию же минуту добраться до башни.
     Ехать пришлось едва ли не двое суток, делая остановки для сна и отдыха.
     И вот, на пустоши, покрытой выжженной травой, окруженная криками воронья, стояла Старая Башня. Она была построена еще черт знает в каком веке и кое-где успела обрушиться. Но основную конструкцию время все же пощадило.
  Нико стало жутко.
     "Смелее", — раздался голос в голове. — "Я уже жду тебя и я тебя люблю".
     Нико хотелось забежать внутрь, но она сдержала себя, лишь ускорив шаг. Проникнув внутрь, она почувствовала холод, будто в могильном склепе, отдаленно кричали птицы. Взгляд Нико охватил несколько лестниц. Оказывается, здесь можно было легко заблудиться, это был настоящий лабиринт.
  Голос мысленно диктовал ей, куда нужно идти. Из-под сапог Нико летели камни, лестница кое-где уже разрушилась, и Нико боялась оступиться и улететь вниз, насмерть разбившись. Она стала бы хорошим бифштексом для голодного воронья.
     "Они едят трупы", — сказал Танатос. — "Я кормлю их мертвечиной".
     "Не шути так!" — подумала Нико. Он словно поддерживал ее, когда было трудно взбираться. Наконец, Нико распахнула двери. Танатос стоял спиной к ней, возле окна. Его лицо окутывал полумрак. Он походил на статую, не на живое существо. На нем было нарядное платье — настоящий модерн. Спереди юбка была короткой и обнажала красивые ноги, которые нежно обнимали ажурные чулки. Темные пряди вьющихся волос ниспадали на точёные плечи. Высокая грудь вздымалась, плененная корсажем, отчего талия казалась очень тонкой.
  Нико застыла в дверном проеме. Танатос молча посмотрел на нее.
     — Ты так ждала меня, томясь своей любовью, так вот, я здесь. Отчего же стоишь? Еще на днях ты фантазировала, каким именно способом мы с тобою переспим, а сейчас совсем оробела.
     Нико очень смутилась.
     — Не нужно говорить этого, — выговорила она. — Я на самом деле тебя очень ждал. Долго ждал.
     — Я знаю, — сказал Танатос. — Но у меня были действительно важные дела. Я приготовил тебе сюрприз.
     — Мне... Сюрприз?
     — Удивительный сюрприз! Но он будет несколько позже, — Танатос протянул бокал, наполненный вином.
     Нико показалась, что бокал с вином отравлен ядом. Танатос уловил ее мысль.
     — Думаешь, я способен на такое?
     — Просто здесь все кажется странным... эта жуткая башня... мне здесь неуютно... — проговорила Нико.
     — Ты же любишь романтику? А я великий романтик!
     Нотки его голоса показались Нико даже враждебными. Она залпом выпила бокал, чтобы утолить жажду и вытерла рукавом кроваво-красный рот.
     — Сейчас мы вспомним твои эротические фантазии. Я помню их все до одной, я ничего не упустил и претворил их в жизнь, так сказать.
Нико потупила взгляд:
     — Нет, не нужно. Я представлял нашу встречу другой. Меня встретила не любовь, а отчужденность!
     — А ты хотела банальных объятий и клятв в любви до гроба? — спросил Танатос. — Выпей со мною вина, осушим эти бутылки до самого дна и барьер между нами сотрется. Вино украдет твой стыд и ты сделаешь со мною все, о чем столько мечтала!
     — Я не собираюсь напиваться здесь с тобой! — сказала Нико. — Не для того я столько ждал тебя, чтобы налакаться вина в этом жутком дурацком месте.
     — Налакаться? Ты дала только что пощечину этому изысканному напитку, который распробует только настоящий дегустатор и истинный гурман! — Танатос начал рассказывать историю вина этой винной марки, которая существовала уже достаточно давно. Он рассказывал ее во всех забавных подробностях и барьер между ними постепенно начал таять уже сам собой. Нико не замечала, как держала в руках уже пятый бокал игристого вина и смеялась все громче и громче. Танатос казался все ближе и ближе. Остальное происходило, будто эпизоды из какого-то фильма.
  Он отнес ее на руках на некое подобие кровати — что-то вроде лежанки. Там они предались любви. Нико отрывками видела его синие кукольные глаза, проникавшие в самую душу. Она повторяла, что любит его каждую минуту. Ночь казалось бесконечной. Он сделал с ней то, что она представляла, а потом ее сознание отключилось.
     — Завтра тебя ожидает сюрприз — шепнули его губы.
 




                2

     Дореми продолжала гастролировать. Она приобретала все больше популярности и всеобщее обожание. Но ей это было безразличным. Без Харона свет померк, мир стал казаться черно-белым.
  Дореми все ждала. Пела. Плакала. Продолжала ждать. Так проходила вереница скучных дней. Ей казалось, что она увядает, как цветок без воды. Все потеряло смысл. Она пропускала собственные концерты и, в результате, перестала давать их вообще. Больше ее ничего не интересовало.Она превращалась в безвольный овощ, который иногда просыпается, чтобы немного поесть.
     Как-то раз Дореми пришло анонимное письмо без адреса адресанта. В письме говорилось, чтобы Дореми отправлялась в некую Старую Башню. В этом же письме досконально описывалось, как туда добраться. Харон написал, что будет ждать ее там. Что любит.
  Глаза Дореми широко раскрылись. Слеза упала на бумажный лист. Взгляд казался обезумевшим. Она в сумасшедшей спешке начала собирать вещи.


     Только лишь встретившись, не говоря друг другу ни слова, они сразу же предались изощренному сексу. На это ушла вся ночь. Харон пообещал ей показать сюрприз, но для этого нужно было сначала позволить завязать себе глаза. Конечно же она согласилась. ГЗ
     "Можешь снять повязку", — в голове стучал насмешливый голос Харона. Дореми развязала глаза. То, что она увидела, испугало ее, повергнув в шок. Перед ней во плоти стояло ее собственное отражение, только с темными волосами.
  Глядя на выражение лиц Дореми и Нико, Он залился пронзительным хохотом.
     — Танатос, не шути так со мной! — вскричала Нико, — ты превратился в меня?
     "Глупышка, это не я", — раздался мысленный голос.
     — Это ты! Твои фокусы.
     "Говорю же, не я! Ты же меня любишь, ты должна чувствовать сердцем, что это не я!"
     — Это твой розыгрыш, прекрати, не смешно же!
     Дореми вообще лишилась дара речи и только лупала глазами.
     Танатос вошел, скрипнув дверью:
     — Я же говорил, что это не я!
     Дореми посмотрела на них безумными глазами:
     — Вы кто оба такие?! Что вы здесь делаете?! Харон, Харон...
     Она повторила последнее слово много раз. Брюнетка с белыми прядями в пышном платье распалась на молекулы и тут же собралась снова, став не менее красивой рыжеволосой женщиной.
     — Я здесь, моя милая! Моя нежная орхидея...
     — Кто такой Харон?! Что здесь происходит?! — спросила Нико.
     Харон чмокнул Нико в губы:
     — А такой ты меня уже не любишь? Рыжие не в твоем готическом вкусе? Любимый мой, это твоя сестра- близнец. Для тебя я Танатос, для нее — Харон. Ты видела меня жгучей брюнеткой, она — огненно-рыжей. Я тот, кем вы меня назовете, я такой, каким вы себе меня представляете. Теперь я вас оставлю, чтобы вы лучше познали друг друга.
     Харон вытянулся, его тело исказилось, как в кривом зеркале, он сужался, пока не исчез.
     — На этом сюрпризы не закончатся, — была его последняя фраза.
     Нико и Дореми молча смотрели друг на друга.
     — Ты спала с ним?! — вскричала Дореми, будто кто-то залепил ей невидимую пощечину.
     Не дожидаясь ответа, Дореми бросилась на Нико и вцепилась ей в волосы, словно уличная торговка, что на самом деле было совершенно не в ее стиле, но ревность ослепляла. Казалось, что она дерется со своим фантомом.
  Вцепившись Нико в ее белые, обожженные краской, пряди, Дореми вырвала неплохой клок. Харон-Танатос громко хохотал, наслаждаясь этим действом.
     Нико спохватилась, и одним ударом кулака в лицо поставила сестру на место.
     — Не в моих правилах бить женщин, — сказала Нико, — но в отношении тебя не сожалею.
     Дореми схватилась за кровоточащий нос.
     Все же испытывая некоторое неудобство, Нико протянула сестре носовой платок.
     Дореми швырнула платок на пол. Но видя, что кровотечение не прекращается, подобрала его, приложив к ноздрям.
     "Моя нежная орхидея!", — вспомнила Нико. Танатос ее так называл. Он целовал ее губы, занимался с ней сексом, признавался в любви. Пламя ревности начало разгораться в душе Нико. Она сама готова была выдрать Дореми ее золотистые локоны и еле сдержала себя.





                3

     Анриэль пыталась остановить любую машину. На ней были потертые джинсы, свитер и кеды, а из-под кепки торчали выгоревшие на солнце пряди с каштановыми кисточками на концах. Сет исчез. Она слышала только его мысленный голос, который диктовал ей, куда нужно ехать, чтобы они встретились.
     Анриэль знала, что встретит своих сестер, если только он не соврал. Сестер, которых она ненавидит уже за то, что они принадлежали ему. Он влюбил ее в себя и бросил, как надоевшую вещь,
     "Я тебя не бросил", — сказал мысленный голос. — "Я жду тебя. Я знаю, что ты скучаешь по мне. Что ты хочешь меня, как никогда. Поэтому я жду".
     Анриэль остановила машину. Водитель стал предлагать ей свои интимные услуги, на что Анриэль спокойно ответила, что ему не стоит этого делать, потому что она — ведомая Дьяволом. Это еще больше разозлило водителя, домогательства которого стали иметь едва ли не насильственный характер.
     "Накажи его", — подумала про себя Анриэль. Что-то просочилось в сознание водителя, будто черная дымка, иллюзия. Мужчина остановил машину и помчался с жутким душераздирающим воплем, будто его мозг штурмовали разрядами тока.
     "Садись за руль", — сказал Сет.
     — Я не умею водить, я разобьюсь! — сказала Анриэль.
     "Не бойся. Я буду направлять твои руки, я буду указывать путь", — ответил Сет. Анриэль вела машину, как во сне. Она вовсе не умела водить. Сет указывал дорогу, казавшуюся ей бесконечной.
     Наконец она достигла Старой Башни. Сет ждал ее.
     — Как запылилась твоя одежда! Как отчаянно бьется твое сердце в предвкушении моих поцелуев, которых я, кстати, могу тебя лишить, если ты проявишь строптивость, которой, впрочем, у тебя уже не осталось.
     — Я тебя ненавижу!
     Сет подошел близко и заключил ее в объятия. Маленькая худенькая Кэтти с душою монстра.
     — Ты ме-ня не-на-ви-дишь!
     — Ненавижу! — закричала она, и впилась в его губы поцелуем. Он дразнил ее и играл с ней, то отталкивая, то привлекая, пока они не предались сексу.
  Анриэль двигало отчаяние. Она знала, что он не принадлежит ей, а ее душа продана ему навеки, она утонула в водовороте этой страсти. Сет продолжал играть, мучая ее. Он становился то трогательно-нежным, то говорил ей гадости, причиняя боль и отталкивая, то взрывался страстью. Пусть будет хотя бы груб, пусть просто будет...

     Дореми извергала в адрес Нико желчные гадости и напрашивалась на физическую расправу, но вдруг открылась дверь и вошел еще один клон. Анриэль с удивлением уставилась на Нико и Дореми.
     — Обнимите друг друга, вы теперь одна семья! — хохотал Он.
     — Сколько вас еще! — Закричала Нико. — Пять, двадцать, пятьдесят?! Такое чувство, что меня клонировали! Как ты его называешь? Кем он тебе является?
     Вошла Кэтти с льняными волосами.
     — Сет! — воскликнула Анриэль. — Прекрати мучить меня, я и так достаточно настрадалась!
     — Сет?! — воскликнула Дореми.
     Он улыбнулся. Стал собирать и разбирать себя снова и снова, поочередно превращаясь.
     — Ну, пришло самое время вас оставить, мои дорогие детки. Прекрасного вам времяпрепровождения! Гармонии вам и спокойствия! Всех благ!
     Он растворился молекулами в воздухе. Злоба и ненависть Дореми теперь была адресована Анриэль, которая также злобно скалилась на нее.
     — Вы — его шлюхи? — с насмешкой и вызовом спросила Анриэль. Нико и Дореми не выдержали. Обстановка накалилась до предела. В воздухе витал дух ненависти, ревности и раздора. Нико и Дореми накинулись на Анриэль. Началась потасовка.
  Дьявол громко хохотал. Они дрались друг с другом, пока хватило сил. Пока пряди волос не валялись на полу, покрытом толстым слоем пыли, пока лица не были исцарапаны, а тело не украсили ссадины и синяки.
     Тогда появился Он, чтобы продолжить спектакль и вновь накалить страсти. Харон подошел к Дореми и начал целовать ее.
     — Уйдем, уйдем от этих злобных девок, покажи им, что они для тебя никто, что Я важна для тебя, любимый!
     — Моя милая маленькая орхидея, — говорил Харон.
  Он хотел посеять в их сердцах раздор и ревность, и продолжал играть, называя Дореми самыми разными нежными словами.
     Обозленная Анриэль бросилась к сестре, чтобы выдрать ей волосы, дергая как можно больнее.
     Пока они выдирали друг другу волосы, Танатос подошел к Нико.
     — Любимый мой, давай убежим отсюда, твои сестры — озлобленные дурочки, зря я вас познакомил, — он говорил это Нико, но делал так, чтобы некоторые его слова слышали остальные.
     — У тебя уже есть любимая! — Нико указала на Дореми. — Убирайся!
     — Глупыш! — страстно шептал Танатос. — Я сказал ей все это специально, чтобы отвлечь двух дурочек и без скандала уйти вдвоем с тобою. Я люблю тебя, мой мальчик, мой принц.
     Танатос смотрел на нее такими влюбленными глазами, шептал такие страстные вещи, что любовь к нему победила Нико. Они целовались, сидя на пыльном полу.
     — Дореми, как ты ее назвал, действительно похожа на дурочку! — сказала Нико. Услышав эту фразу, Дореми перестала отбиваться от Анриэль, и накинулась на Нико.
     Сет занялся Анриэль.
     — Я сконцентрировал их друг на друге, чтобы остаться с тобой...
     — Меня ты не проведешь, — с грустью и разочарованием ответила Анриэль. — Но я останусь с тобой, чтобы сделать им назло. И потому что...
     — Любишь... Как ни унизительно тебе это признать, возлюбленная моя марионетка! — осклабился Сет. Они занялись жестким сексом прямо на пыльном полу, прямо на глазах у сестер.
     — Я убью ее! — взревела Дореми. Она нашла обломок шпаги и накинулась с ним на Анриэль, та едва успела увернуться, натягивая джинсы. Сет с хохотом пропал.
     — Прекратите! — закричала Нико, и ее голос умерил пыл сестер. — Вы что, настолько глупы и слепы, что не видите, как этот Дьявол дразнит нас, дурачит и провоцирует, наслаждаясь спектаклем?
     Перед Дореми и Анриэль спала пелена. Правда явственно обнажилась.
     — Я ухожу отсюда, мне не место под одной крышей с глупцами, я покидаю балаган! — Нико вышла.
     Анриэль и Дореми украдкой поглядывали друг на друга, будто устыдившись собственной глупости.
     Нико вскоре вернулась:
     — Проклятый Дьявол заманил нас в ловушку! — сказала она. — Мы не найдем выход из этого лабиринта...
     — И что ты предлагаешь? — подала голос Анриэль уже с меньшей экспрессией.
     — Предлагаю объединиться, — сказала Нико, — не позволяйте Дьяволу посеять в наших душах раздор и ненависть. Не поддавайтесь ни на какие его уговоры, что бы он ни говорил — это просто сгустки лжи. Поодиночке мы слабее.
     Это был голос разума. Анриэль и Дореми не могли с этим не согласиться.
     — Все мы ослеплены любовью к нему, всех нас он совратил и ведет к погибели, — продолжала Нико.
     — Что ж, ты права, — сказала Анриэль.
  Только Дореми молчала, мысленно спускаясь с любовных высот.
     — Что теперь делать? — с охватившим ее отчаянием, спросила она.
     — Главное — держаться вместе и не поддаваться на его уговоры, — сказала Нико. — Это простое правило поможет нам выжить. Нужно дождаться рассвета и попытаться выбраться из этого дьявольского лабиринта. Не покупайтесь на этот фарс,  обманывая себя "любовью" этого сукина сына, который подло заманил нас в ловушку, чтобы погубить.
     — Да, ты права, — сказала Дореми, уже с меньшей неприязнью посмотрев на Нико. — Я не могу понять, зачем он это делает?
    — Как можно понять эти силы, враждебные человеку, понять непостижимое! — сказала Нико.
     "Кидаешь мне вызов, сына?" — мысленно спросил Танатос. — "Пожалеешь!"
     Нико сделала вид, будто ничего не слышала. Они решили рассказать каждая по очереди историю своей жизни и историю знакомства с Ним. В том, что это были кровные сестры, не оставалось сомнений — внешнее сходство и родинка в форме шестерки говорили сами за себя. Кто был их матерью? Кто их настоящий отец? Он? Или это снова ложь?
     — Мы остались одни на всем этом свете, — сказала Нико, — мы — одна семья, и должны быть друг у друга, игнорируя злобного и коварного Дьявола.
     Молодые женщины не могли с этим не согласиться. Нико рассказала о своей жизни, о счастливом детстве, о замечательных приемных родителях, о которых можно было только мечтать, о любви и предательстве Андреа, об автокатастрофе и вторжении Танатоса в свою жизнь.
     Не смотря на то, что все они были разными, их объединяла любовь к женщинам и необыкновенные экстрасенсорные способности.
     — Эти способности могут очень нам пригодиться в борьбе с ним, а ты, — она указала на Анриэль, которая призналась ей, что иногда умеет читать мысли, — можешь попробовать прочесть замысел относительно нас в его голове и раскрыть дьявольское коварство.
     Следующей рассказчицей была Дореми. Она рассказала о своем босоногом детстве в нищем доме, о строгой и набожной Лиз, о появлении Харона, раскрасившего ее жизнь в волшебные тона, о том, как она давала свои концерты и о том, как Харон одержал полную победу над ней, действуя разными способами, чтобы добиться ее тела и души.
     Анриэль удивила больше всех, рассказав, что до встречи с Сетом почти не разговаривала. Она поведала о своем аутизме, о приемной матери, о Сете, который полностью изменил ее жизнь. О том, как она стала циничной, вульгарной, эгоистичной. Рассказала о выставке, о том, как дразнила и высмеивала Дьявола, доводя его до сумасшествия, потому что он не в состоянии был добиться ее. Услышав это, сестры от души посмеялись.
     Анриэль кратко рассказала далее, как он изнасиловал ее, обернувшись мужчиной, а потом едва ли не силой влюбил ее в себя.
     За эту половину ночи, проведенную вместе, им начало казаться, будто они действительно породнились. Такие разные и такие одинаковые. Они узнали друг о друге столько всего!
     — Я даже рад, — сказала Нико, — благодаря этому Дьяволу у меня появилась семья.
     — Давайте ляжем спать, — предложила Анриэль, — я с ног валюсь.
     Стоило им заснуть, как Танатос начал атаковать во сне Нико, вызывая в ней самые нежные чувства к себе, посылая воспоминания об их романтичных вечерах в особняке. Он вызывал неприязнь и ревность к сестрам. Целовал ее во сне, плакал и признавался в любви. Как хотелось отдать ему душу, все еще наполненную бессмысленной любовью!
     — Отойди, проклятый! — закричала Нико, и проснулась, разбудив сестер своим криком. Нико рассказала им, как Дьявол домогался ее души во сне и предупредила об осторожности.
     — Я прекрасно знаю его методы! — ответила Анриэль.
     Больше глаз никто не смог сомкнуть, а за окнами Старой Башни забрезжил рассвет.
     — Прошу, дерзайте! — послышался Его голос, и скрипучая дверь сама по себе открылась.





                4

     Нико повторяла, что нужно держаться вместе потому, что если они потеряются, то поодиночке пропадут — он сведет их с ума.
     Они то спускались, то поднимались по многочисленным ступеням лабиринта, но выхода из чертовой башни нигде не было.
     — На улице много воронья, — сказала Нико, — нужно прислушаться, в какой стороне кричат эти птицы.
     А птицы будто издевались. Они кричали то тут, то там. Их крик эхом носился по этой башне, будто они попали в дьявольскую западню.
       — Нам никогда не выбраться! — заплакала Дореми. Ее передразнивало собственное эхо, всхлипнув, словно в насмешку.
     Их тени казались огромными, чудовищными. Будто тени жили своей собственной жизнью, делая то, что им вздумается. Они напоминали головы гидры, шевелящей щупальцами.
     — Скоро начнется моя месса! — провозгласил он. — Мне нужна ваша сила для того, чтобы править миром, грядет конец света!
     Его хохот был громоподобным, таким, что даже тени задрожали, а Дореми закрыла уши, чтобы не оглохнуть.
     — Залезь к нему в мозг, прочти его! — закричала Нико.
     Анриэль сконцентрировалась, но все было бесполезно.
     — Я не могу, он закрылся, все белое!
     — Ладно... — ответила Нико. — Эта тварь хитрющая...
     — Мы умрем здесь без еды и питья, в холоде лабиринтов! — заплакала Дореми.
     И тут, как в издевательство, начали разноситься запахи вкуснейших блюд, от которых текли слюни. Но это было лишь иллюзией.
  Они блуждали по лабиринту до самого вечера, выбившись из сил. Дореми присела, и с безразличной отрешенностью прислонилась к стене.
     — Я больше не могу, мы отсюда не выйдем...
     — Давайте вернемся обратно, — предложила Нико, которая делала отметки откуда они пришли меловым камнем. Она начала рисовать внутреннюю схему башни, достав блокнот и ручку. — Скоро стемнеет. Вернемся обратно, а завтра продолжим поиски, исследуя другую часть башни.
     — Эта башня бесконечна! — сказала Анриэль.
     — Нам не выбраться отсюда, мы сойдем здесь с ума! — сквозь слезы сказала Дореми, размазывая вместе со слезами грязь по лицу.
     Зная о ее даре пророчества, Нико и Анриэль поежились.
     Они стали подниматься по лестницам в обратном направлении полностью изможденные.
     Едва ли не ползком они вернулись в ту комнату, в которой ночевали. На полу стояла разнообразная еда и питье.
     — Дьявол накрыл нам стол! — сказала Анриэль.
     — Я к этому не притронусь, — ответила Нико.
     — Ты как хочешь, — сказала Дореми, — а я не откажусь. Я не собираюсь подыхать здесь от обезвоживания, истязая себя голодной смертью, — она схватила кусок копченой курицы, впившись в него зубами. Анриэль наливала вино, чтобы снять напряжение и расслабиться, закусывая рыбой.
     Нико не могла больше на это смотреть и присоединилась к ним. Что уже было терять. Они ели и пили до отвала, насыщая пустые желудки.
     — Не пейте много, чтобы этим не воспользовался Дьявол, — сказала Нико, — жаль, что нечего покурить!
     "Сзади погляди", — сказал мысленный голос. Нико машинально обернулась — сзади лежала пачка сигарет ее любимой марки и зажигалка. Изголодавшись по никотину, она затянулась.
     — Зачем мы ему, и при чем здесь апокалипсис? — спросила Анриэль.
     — Может он собирает наши энергии, чтобы использовать их во имя разрушения, — ответила Нико.
     Они принялись гадать, выдвигая разные гипотезы, пока их не сморил сон.
     Харон явился Дореми во сне. Эта огненная женщина целовала ее, как и раньше, сжигая своей страстью.
     — Отойди от меня, — говорила во сне Дореми, — шепча всплывшие в памяти обрывки псалмов.
     — Моя нежная камелия, — повторял Харон, — я люблю тебя. Ты принадлежишь мне.
     От его шепота по телу ползла дрожь. Любовь начинала бурлить, как кипяток в стакане. Страсть одолевала. Она хотела Харона, который начал возбуждать ее во сне.   
     — Оставь их и будь со мной, я сделаю тебя своей королевой, — он начал доводить ее до оргазма и исступления. — Если ты их не оставишь, я никогда не приду к тебе больше во сне. Ты будешь умолять меня, рыдать и кричать, но я не приду!
     В эти минуты Дореми было уже все равно, кто он и что хочет, только бы это мгновение продлилось и он остался подольше.
     — Любимый, — шептала Дореми, — я останусь только с тобой, я твоя...
     — Смотри же! — строго сказал Харон. — Я останусь с тобой, если ты оставишь их. Если оставишь, я приду снова во сне и буду любить тебя.
     Они всю ночь шептали друг другу слова о любви и страсти, пока не забрезжил рассвет.
     Дореми проснулась с лихорадочным румянцем на щеках и в помятом платье. Она была под впечатлением сна, продолжая лелеять свою любовь. Она готова была считать нудные часы до следующей ночи. В ее ушах стоял его любовный шепот.
     Пообедав остатками вчерашней роскоши, Нико и Анриэль начали собираться в дорогу.
     — Я никуда не пойду, — сказала Дореми, — я устала от бессмысленных поисков, я останусь здесь!
     — Она надеется, что когда нас не будет рядом, он придет к ней, как приходил сегодня ночью, и снова оттрахает! — воскликнула Анриэль, уловив ее мысль.
     — Вот оно, самое слабое звено! — сказала Нико. — Если ты не пойдешь с нами, мы потащим тебя силой!
     — Я никуда не пойду, — категорически сказала Дореми, но Нико не отставала, пытаясь сдвинуть ее с места. Дореми сопротивлялась и руками и ногами.
     — Оставь ее, — с пренебрежением сказала Анриэль. — В конце концов, каждый сам делает свой выбор. От нее никакого толку.
     — Ладно, пойдем, — сказала Нико, подумав, что пока от Дореми никакого толку действительно нет. А если удастся выбраться наружу, они все равно вернутся, чтобы забрать ее.
     — Сиди здесь, — сказала Нико Дореми. — Никуда не выходи, ты можешь потеряться. Не поддавайся ему, когда он придет, прогоняй его прочь, игнорируй!
     — Кому ты это говоришь! — криво улыбнулась Анриэль. — Наша девочка до сих пор так наивна, что верит в его любовь.
     Слова сестры задели Дореми. Она смутилась и опустила взгляд.
     — Мне все равно, я жду его, я хочу его... — как зомби твердила Дореми. Анриэль с отвращением и презрением сплюнула в сторону.
     — Он завладел ее душой! — сказала Нико.
     — Идем, не будем терять время! — сказала Анриэль. — Я не хочу гнить здесь заживо!
     Они начали спускаться вниз. Нико достала блокнот, чтобы делать отметки, рисуя противоположное крыло башни.
     — Вспомни, как ты сюда попала? — спрашивала Нико.
     — Я не помню, ничего не могу вспомнить...
     — Точно этот Дьявол затмил твой разум!
     — Будто бы твой разум он не затмил, — ответила Анриэль и тут же закричала, потому что в волосы ей вцепились летучие мыши. Ее крик покатился громоподобным гулом, от которого по коже побежали мурашки.
     Узкие солнечные лучи, ворвавшиеся в окна, сделали возможной игру света и тени. Это создавало впечатление чего-то божественного, возвышенного, будто они пребывали в древнем храме.
     — Может быть, он хочет принести нас в жертву? — предположила Анриэль.
     — Я не знаю, чего он хочет. Явно ничего хорошего для нас, — ответила Нико.
     — Если мы разгадаем, зачем нужны ему, то можем спастись! Почему благодаря нашим жизням он сможет сотворить апокалипсис, чем мы притягиваем его, что в нас?
     — Очень возможно, что мы действительно его дети, — ответила Нико. — Возможно, что он сотворил нас для своей подлой цели — уничтожить все человечество и весь мир с нашей помощью. Но каким образом мы сможем способствовать уничтожению мира? Это же абсурд. Быть может есть то, чего мы не знаем?
     — Наверняка же есть! — сказала Анриэль и тут же закричала, схватившись за голову, ударившись об стенку.
     — Что случилось?! — испугалась Нико.
     — Я слышу его! Он здесь! Следит за нами! Он снова обманул нас, никакого апокалипсиса нет и не будет, я прочла!
     — Это я позволил тебе прочесть, — высокомерно ответил Сет.
     — Не верь! — закричала Нико. — Он снова лжет, чтобы нас запутать!
     — Ложь во лжи, — ответила Анриэль.
     — Жалкие дурочки, — хохотал Сет. — Апокалипсис существует лишь в ваших мозгах! Пусть человечество и дальше верит в него и боится! Апокалипсис вы делаете сами для себя в своих душах, как легко вас запутать!
     — Чего тебе от нас надо? — спросила Анриэль.
     — Ты наивно полагаешь, что он тебе честно ответит? — сказала Нико. — Не разговаривай с ним, не вступай в контакт!
     — Вот ты как, маленькая дрянь! — разозлился он. — Так-то ты любишь своего Танатоса! Сгниешь в этой тюрьме, в своей духовной тюрьме!
     Анриэль увидела дверь, из которой лился свет:
     — Выход!
     Молодые женщины ринулись туда и разочарование их было велико — там находился еще один тоннель лабиринта, точно такой же, как и остальные.
     — Это бессмысленно, он нас отсюда не выпустит, — села на ступеньку Анриэль. У нее был усталый, измученный вид. Рыжеватые волосы с каштановыми кисточками растрепались. Под прекрасными глазами виднелись огромные синие круги, будто после болезни. В первый раз она пожалела, что не сидит в своей комнате, не рисует за столом, не слушает рассказы своей приемной матери, которая, впрочем, действительно ее любила, если уж справедливости ради. Сет сломал ее, как хрупкую тростинку. Впрочем, всю жизнь сидеть в одной и той же комнате, никуда не выходить и ни с кем не разговаривать — тоже далеко не завидная участь. Дьявольский замкнутый круг.
     — Тебе повезло в этой жизни больше, чем мне, — сказала она Нико. — Ты хотя бы имела возможность в полной мере наслаждаться жизнью, могла жить, как хотела и делать то, что сочтешь нужным...
     — Это уже не имеет значения, — ответила Нико. — Теперь мы в одной шкуре.
     — И это верно. Интересно, кем была наша мать? Еще одна несчастная женщина, соблазненная Дьяволом, жизнь которой он разрушил?
     — Вполне возможно, — ответила Нико. — Мы все равно должны искать выход, как бы там ни было. Это лучше, чем полностью бездействовать, позволить ему завладеть собой. А сейчас, давай возвращаться, пока еще светло. По крайней мере, мы исследовали еще одно крыло. Где-то да будет этот проклятый выход. Я все здесь отмечаю, каждый коридор. Рано или поздно, мы найдем его.
     Анриэль сделала над собою усилие, чтобы встать. Жалко было смотреть на ее измученный вид. Они поплелись по лестнице, тяжко переставляя ноги.


     — Харон, где же ты, мой Харон, не оставляй меня, — плакала Дореми, — я же не пошла с ними, я отвергла их, а ты снова меня обманул, обманул!
     — Я здесь, моя сладкая камелия! — рыжеволосая женщина нежно обняла ее сзади и легонько прикоснулась губами к щеке. Глаза Дореми загорелись, он в благоговейном восторге приникла к ней, стала клясться в любви, говоря, что ей никто другой более не нужен, что она принадлежит Харону и только Харону.
     "Глупенькие мышки, я буду соблазнять вас снова и снова, пока не завладею вами окончательно", — подумал он.
     Харон стал спрашивать, как именно она его любит, чтобы она рассказала ему в мельчайших подробностях. Когда она рассказывала, он улыбался и целовал ее.
     — Они завидуют мне, потому что я добилась твоей любви, а они нет, правда же? — лепетала Дореми.
     — Конечно! Разве ты сразу не поняла? Они обозлились от своей ревности, но я люблю тебя и только тебя.
     Она просила, чтобы он повторял эту фразу снова и снова и звонко смеялась.
 

     — Если апокалипсис — полный блеф, что тогда является правдой? — спросила Анриэль, пока они ползли обратно.
     — Все неправда. Я больше не верю ничему, он просто играет с нами. Погубить — вот его цель и не все ли равно зачем ему это нужно?
     Анриэль печально вздохнула.
     Они открыли дверь, но Дореми не было.
     — Возможно, она пошла нас искать и заблудилась, — сказала Нико.
     Они стали звать ее, выйдя за дверь, но, кроме гулкого эха, ничего не услышали.
     — Мне уже все равно, я хочу спать, — сказала Анриэль.
     На полу стояла точно такая же еда, как и вчера, будто они ничего и не ели.   
   




                5

     Ночью Анриэль услышала чье-то дыхание совсем близко.
     — Сет?!
     — Я здесь...
     — Уходи, тебе не обмануть меня!
     Сет завладел ее губами.
     — Что ты на это скажешь? — в темноте за ней внимательно наблюдали его мерцающие глаза. Это был одновременно и сон, и нет.
     — Пошел ты к черту, вот что я тебе скажу! — сказала Анриэль и плюнула ему в лицо. — Ты и без того уже замучил меня, убирайся!
     Сет вытер рукой плевок, словно и не обижаясь:
     — Надо сказать, что ты тоже замучила меня! Я потратил слишком много нервов, чтобы тебя завоевать.
     — Чего ты хочешь? Чтобы мы любили тебя без ума все трое? Признаваться нам в любви по очереди, соблазнять и бросать, а потом снова соблазнять и бросать? Ты — глупый, сумасшедший Дьявол, я не понимаю твоей тактики. В чем твой смысл?
     — А ты находила хоть в чем-нибудь смысл? — ответил Сет вопросом на вопрос. — Люди рождаются, живут и умирают, тоже самое происходит с их детьми, с детьми их детей и так далее, в чем же смысл? Хочу тебя! — наконец сказал он.
     — Убирайся! — ответила Анриэль.
     Но Сет не отставал, он принялся целовать Анриэль и всеми способами возбуждать ее, одновременно вызывая в памяти образы особенно страстных ночей, проведенных с ним. Анриэль гнала от себя эти мысли, вспоминая самые гадкие вещи. Как Сет изнасиловал ее в образе мужчины, как влюбил в себя и потом снова отверг. Сет играл ее воображением, заставляя Анриэль снова сосредоточиться на эротических фантазиях. Они заполонили ее, Анриэль не могла справиться с этими, охватившими ее, чувствами. Сет продолжал посылать выгодные ему образы и одновременно целовал ее. Анриэль начала терять контроль над собой, страсть разгоралась. Начинаясь с маленькой искры, она вспыхнула ярким пламенем. Сет чувствовал, что побеждает, он завладел ею.


     Нико проснулась рано, чтобы в запасе было больше времени для поисков выхода из проклятой башни. Она посмотрела на порозовевшие щеки дремавшей Анриэль со сладострастной улыбкой на губах. Ее грудь была наполовину обнажена.
     Нико поняла, что случилось. Это был словно смертельный вирус, будто заразная чума, которой не сегодня-завтра заболеет каждый.
    Она принялась будить сестру.
     Анриэль приоткрыла глаза:
     — Я никуда не пойду. Нет никакого смысла пытаться что-то сделать, у него доступ к нашему сознанию. Он нас здесь заживо замуровал и медленно наслаждается этим.
     В голосе Анриэль сквозило равнодушие.
     — Я не собираюсь сдаваться, — сказала Нико. — Если хочешь, я пойду сам!
     — Иди, — ответила Анриэль. — Только в этом действительно нет никакого смысла.
     Нико направилась к двери, потом вернулась:
     — Будь здесь, прошу! Мы одни теперь друг у друга!
     Анриэль не ответила, только улыбнулась:
     — Иди, если тебе от этого станет легче.
     Нико продолжала рисовать внутренний план башни. Те места, в которых она была, и те места, которые еще нужно обследовать.
     Несколько часов безрезультатного труда отбили какое-либо желание продолжать поиски. От бессилия Нико расплакалась:
     — Будь ты проклята, тварь!
     — Мужики не плачут! — рассмеялся Танатос.
     Нико погрозила кулаком в темноте невидимому голосу.
     — Меня ты никаким любовным шепотом не добьешься, не тут-то было! Сгинь, проклятущая тварь!
     Танатос все смеялся, а когда его голос смолк, наступила совершенная тишина. Зловещая тишина. В воздухе клубилась пыль. Нико вытерла красные от слез глаза и стала медленно подниматься обратно наверх, придерживаясь за стену, ее шатало.
     Анриэль не было в комнате. Нико с безысходной грустью поняла, что он добрался и до нее. А теперь она  останется с этой тварью один на один. И даже если Нико одержит над Ним победу, ей ни за что не выбраться из лабиринта, который придумал, наверное, сам черт.
     Чтобы не впасть в уныние окончательно, Нико напилась вина, которого здесь было предостаточно. А во сне к ней пришел Танатос. Это был такой же мир, будто наяву, только мир, существующий во сне. Зазеркалье.
     — Покинь меня, проклятая тварь! Уж кого-кого, а меня тебе не добиться!
     Его огромные печальные глаза плакали, как тогда, в особняке.
     Нико рассмеялась:
     — Вот это ты наивен! Неужели ты думаешь, что после всего того, что было, я куплюсь на твой дешевый трюк со слезами?! Ты идиот! Сам же говорил, что мужчины не плачут!
     — А я и не мужчина, — сказал Танатос. — Я — бесполый. Ты не сможешь мне противостоять, я листаю тебя.
     — Еще и как противостою!
     — Ты только делаешь себе хуже, — Танатос перелистывал память в ее голове. Он вернул в ее сознание воспоминания о том времени, когда они еще жили в особняке, а настоящее на время скрыл, будто бы ничего и не произошло.
     — Что мы здесь делаем? — спросила Нико, не помня, как они здесь оказались.
     — Я привез тебя сюда, чтобы показать башню, мой принц, — ответил Танатос.
     — Я ничего не помню, — ответила Нико. — Будто в моей памяти случился провал...
     — Это пройдет, — ответил Танатос. — Все пройдет. И это тоже, — он поцеловал ее в губы и улыбнулся. — Ты любишь меня?
     — Да, — ответила Нико.
     "Вот видишь, как легко тебя обуздать", — мысленно подумал он. Но решил поиграть и стал всеми силами склонять Нико к сексу. Та не устояла. Она была счастлива, не помня последних событий. Она признавалась ему в любви и говорила, что он — ее судьба.
     — Правда? — ответил Танатос. Он говорил, что не верит, а Нико твердила ему о вечной любви снова и снова. Тогда Танатос начал потихоньку возвращать ей память о последних событиях. Как умелый режиссер, он разворачивал эпизод за эпизодом. Когда Нико поняла, что случилось, она накинулась на подлого духа, но молотила руками лишь по воздуху. В ответ ей послышался только его хохот.
     — Ты собиралась мне противостоять? Я снова обвел себя вокруг пальца!
     Нико заплакала от обиды. Он воспользовался тем, что смог отнять у нее память. И она, слепая, снова любезничала с этою тварью, будто ни в чем не бывало! Как мерзко, как противно! Она чувствовала себя едва ли не изнасилованной. Безысходность подкатила к горлу. Нико взбесилась, она стала плеваться, кричала проклятия и гадости, била сапогами в дверь.
     — Да, Николас, это твой отец-Дьявол, — спокойно сказал Танатос.
     — Проклятая тварь, ты снова воспользовался своей подлой силой!
     — Да! — нагло ответил Танатос. — И воспользуюсь ей снова и снова, чтобы крутить твое сознание, как нунчак! И ты ничего не сможешь со мною поделать! — он опять захохотал и пронесся мимо беспокойным потоком воздуха.
     Нико решила объявить Танатосу войну. Она выбивалась из сил, каждый день обследуя проклятую башню. Она старательно выводила чертежи каждого ее кусочка, надеясь рано или поздно найти эту чёртову дверь. Она отчаянно звала своих сестер, в надежде, что они потерялись, и, услышав крики, выйдут к ней.   
     В один прекрасный день Нико поняла, что ходит по кругу, из которого нет выхода. Ее беспомощные крики поглощала Старая Башня, а эхо злобно кривлялось. Где-то рядом носился ветер, обдавая холодом, и насмешливо хохоча. Нико не знала, как разорвать этот круг.




                Эпилог

     Спустя пятьдесят лет от данных событий, группа туристов приехала на экскурсию в Старую Башню. Один из туристов отстал от группы, потому что его привлек странный гул эха, разносившийся откуда-то снизу. Турист заметил человека, который выглянул из-за угла и тут же спрятался. Мужчина подошел поближе. Из-за угла на него набросилась притаившаяся старуха с длиннющими, едва ли не до пят, волосами. На крики испуганного туриста прибежали остальные. Старуху скрутили, но она продолжала плеваться, ругаться, пыталась их укусить, изрыгая пугающие проклятия. Она постоянно кого-то звала, произнося два имени. Туристы сделали вывод, что старуха здесь не одна.
     Ее вывели на белый свет, но она щурилась, будто он слепил ей глаза, как слепая.
     Туристы поразились — старуха жила здесь, очевидно, долгое время. Где она брала воду и еду? На ней были грязные лохмотья, настолько изношенные, что висели лоскутами.
     Она продолжала называть два имени, кого-то печально призывая кликушечьим голосом. Потом изворачивалась, и лицо ее искажала такая гримаса, от которой становилось мерзко и жутко. Она начинала желать невидимому обидчику все проклятия, какие только существуют в мире, выкрикивая:
     — Дьявол! Дьявол!
     Старуха была безумна.


     Башню начали исследовать и через пару дней обнаружили еще одну старуху, как две капли воды похожую на первую. Старуха плакала, звала кого-то, просила ее не оставлять. Называла одно и то же имя очень неразборчиво. То ли Харон, то ли Хилон — было непонятно. Быть может, это было чье-то прозвище.
     Все были ещё больше обескуражены, когда на следующий день нашлась еще одна старуха, похожая на предыдущих. Старуха несла всякий бред, кому-то угрожала и призывала на помощь своих сестер.
     Боже мой, сколько в башне этих старух, и смех и грех! Может ли такое быть! Искали еще целую неделю, но старух больше не нашли.
     В шутку Старую Башню стали называть башней Безумных Старух. Вход в нее наглухо закрыли.
     Так и осталось тайной, каким образом эти старухи попали в башню, каким чудом существовали в ней столько лет и чем питались.
     Старухи были перемещены в психиатрическую лечебницу. Кто они такие и есть ли у них родственники, узнать так и не удалось.
     — Здравствуй, мой красавец Нико! — сказал Танатос. Он был точно таким же, как и прежде, время обходило его стороной.
     Старуха начала истерически кричать и биться в стекло, как бабочка, пойманная в банку. У нее случился приступ буйного помешательства. Она повторяла:
     — Диавол! Диавол! Тварь! Тварь!
     Эти два слова наиболее часто присутствовали в ее лексиконе.
     Две другие старухи говорили почти то же самое. Все они повторяли имена древних богов.
     — Моя прекрасная камелия! — восклицал Харон и улыбался. Он потрепал  старуху по дряблой щеке.
     Старуха причмокивала губами, представляя, будто страстно целуется.
     Сиделка не могла больше этого выносить, присматривая за обезумевшей женщиной и уверяла, что к старухе является нечистая сила и что она больше не останется здесь ни дня. Сиделка требовала перевести ее в другое отделение.
     В другое отделение ее-таки перевели, а за старухой начала приглядывать пожилая, внушительных габаритов женщина, которой было все равно, что происходит с этой старухой. Новая сиделка не верила в нечистую силу, а если и верила, то ей было на нее все равно.
     Сет смотрел на старуху, поправляя ей волосы:
     — В тебе еще не пропал любовный пыл, моя старушка? Как же недолговечна ваша краса, о люди!
     Он расчесывал волосы Анриэль, обрезанные до плеч. Старуха монотонно смотрела на себя в зеркало, не выражая никаких эмоций. Она даже не могла себе представить, что в зеркале ее собственное отражение. Сет заглянул в зеркало и улыбнулся:
     — Мадам, мне кажется, что вы постарели!


     История старух осталась загадкой. Уборщица уверяла всех, что один раз видела рядом со старухой молодую, редкой красоты, женщину, тело которой на ее глазах распалось на молекулы. Разумеется, уборщице никто не поверил. Подумали, что она либо привирает, либо у нее попросту уехала крыша.


     О старой башне слагали легенды, которые рассказывали детям на ночь:
     "Так и ходили три старухи по лабиринту, тщетно пытаясь найти выход из собственного сознания. Ходили, ища друг друга, но ответом им было лишь гулкое эхо собственных голосов".
     Говорили, что одна из старух на некоторое время пришла в сознание и разум ее прояснился. Когда она увидела себя в зеркале, то принялась плакать, сожалея о своей молодости. Она рассказала историю о Дьяволе, который забирает у людей разум, загоняя их сознание в ловушку.

     P.S. Разумеется, эта книга не родилась просто так. Идея написать про духа, который проникает в сознание человека и может свести с ума, возникла из моего личного общения с подобными сущностями. Многие фразы, используемые в книге, взяты у них же, и  приведены в ней дословно. Хочу обратиться к читателю: любая мистика на самом деле реальность, просто не всем известно об этом.
 
                2012