Христос и иудаизм проблема легитимации

Христос и иудаизм: проблема легитимации

< Работка большая, писал я ее долго – главным образом потому, что надо было много прочесть.
Обычное уведомление: среди моих ЖЖ-френдов много православных людей. Предлагаю им нижеследующее вовсе не читать. Всем известно: христианство – это мой пункт. И тут или шах умрет, или Насреддин. Меня успокаивает то, что они, скорее всего, и читать не будут.
Одновременно, я отдаю себе отчет, что для людей "постхристианского времени", как назвал его Михаил Ардов, интерес ко всем догматическим тонкостям, преподносимым у меня, должен быть минимальным. Но я вижу оправдание в том, что мои штудии надо рассматривать в рамках "исследования" мифологии вообще и феномена религии (исторического, психологического) в частности – а этим я занимаюсь уже давно и считаю это занятие важным, потому что мифологическое сознание человек до сих не преодолел. И я полагаю, что это нехорошо: будьте как взрослые! – хочется провозгласить мне. 
Однако еще раз оговорюсь, что не стремлюсь поколебать ничью веру, коли она помогает им идти "долиною смертной тени", как красиво сказано в разбираемых источниках. >


Прав ли я, утверждая, что весь статус Иисуса Христа легитимируется лишь в иудаизме и концепции Мессии, то есть мессианского царя из рода Давида? И что иных корней, кроме ветхозаветных, христианство официально не имеет?
Сам Иисус говорил, что пришел специально к иудеям, "к погибшим овцам дома Израилева" (Мф. 15, 24) – и то и дело цитирует Писание. И Евангелия и многие другие книги Нового Завета построены на доказательстве того, что Иисус пришел согласно библейским пророчествам и по всем признакам есть тот, о ком писали пророки. Пусть сами эти "доказательства" малоубедительны и порой смехотворны. Примером служит перетолкование пророчеств об израильском народе – как пророчеств об Иисусе (ср., например: Исайя 53, 7-8 и Деяния 8, 32-35) или две евангельские генеалогии, долженствующие утвердить сакральное преемство Иисуса, но абсолютно бессмысленные – раз его отцом теми же текстами признан Дух Святой, а не земной отец Иосиф.
Некоторое исключение составляет Евангелие от Иоанна, в котором вообще нет детства Иисуса, и которое совсем не интересуется его происхождением. Зато в нем есть интересное замечание: "А иные говорили: разве из Галилеи Христос придет? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлиема, из того места, откуда был Давид?" (7, 41-42). И это было оперативно учтено прочими евангелистами. Однако в своем рвении они дошли до полной нелепости, отправив маленького Иисуса и все его семейство в Египет – только для того, чтобы сослаться на знаменитые слова: "из Египта вызвал сына Моего" (Осия, 11, 1). А для оправдания сего бегства выдумали жуткую сцену с истреблением младенцев. (Если, конечно, не заимствовали ее из мифа о рождении Кришны.)
Кто признал Иисуса за того, "кто должен прийти"? Если вообще кто-то должен был прийти?.. Во Второзаконии Израилю обещались разнообразные пророки, под стать Моисею, которые и правда приходили и пророчили народу или разные беды или что горы будут капать вином, а холмы потекут молоком (Иоиль 3, 18). Пророк Исайя обещал отрасль от корня Иесеева (то есть потомка Давида), который будет судить по правде, отчего настанет неслыханная благодать, и волк будет жить вместе с ягненком, а могущественные к тому времени евреи "ограбят всех детей Востока" (10, 1-14). Тогда же соберутся все изгнанники Израиля. Пророк Михей обещает примерно это же: "Владыку в Израиле", который произойдет из Вифлиема, и при нем возвратятся оставшиеся сыны Израиля. И он же "будет мир". (Надо думать, все тот же: волк будет дружить с ягненком, а барс с козленком. А еще все четверо будут обрезаны и соблюдать субботу.). Но так как на момент Иисуса все, кто мог и хотел, уже возвратились (откуда бы ни было), то пророчества явно не о нем.
 В поздней книге Даниила так же говорится о некоем мессии, при котором возвратится народ… Но потом мессию убьют и в Иерусалиме настанет полный шандец и мерзость запустения. Это он "предрек" очень точно, но вряд ли это было то, что ждал Израиль. (А, вообще, сама книга, которую Ренан назвал "настоящим апокрифом", весьма сомнительна с точки зрения времени ее написания и из-за обилия греческих вставок.)
В одной из прежних работок я уже писал, что мессианская идея в христианском понимании "спасения" – была изначально чужда Танаху (Ветхому Завету).
В Книге Судей (3, 7-11) Господь посылает спасителя, и его зовут Гофониил. Он просто вождь племени: разбил врагов Израиля – и канул в Лету. Через сорок лет в аналогичном неблагоприятном положении израильтянам был дан другой спаситель – Аод. О таких же спасителях сказано у Неемии (9, 27).
Та же история с понятием "помазанник", то бишь мессия. По словам Давида (1 Цар. 24, 7) – им был царь Саул. Потом стал сам Давид. Собственно, любой израильский царь был помазанником. Больше того, персидский царь Кир за то, что дал Израилю свободу и деньги на восстановление храма – оказался мессией, помазанником Божьим… "христом". Хотя он даже не еврей и не знал еврейского Бога (Ис. 45, 1). Рабби Акиба признавал мессией вождя антиримского восстания Бар-Кохбу, а Иосиф Флавий – императора Веспасиана.
Лишь начиная с потери Израилем независимости и Вавилонского пленения, то есть после тесного общения с вавилонянами, а потом захватившими Вавилон персами, – у пророков, у позднего Исайи (который не был Исайей), например, появляется пророчество об Отроке и вестнике, кто возвестит народам суд и кто будет свет для язычников (42, 1-6, 19), что в христианской традиции считалось пророчеством об Иисусе Христе. Однако, если читать все главы внимательно и последовательно, то становится ясно, что данное пророчество относится к народу Израиля. Ср.: "А ты, Израиль, раб Мой, Иаков, которого Я избрал, семя Авраама, друга Моего, – ты, которого Я взял от концов земли… и сказал тебе: "ты Мой раб, я избрал тебя и не отвергну тебя, не бойся, ибо Я с тобою… и поддержу тебя десницею правды Моей" (Ис. 41, 8-10) – и: "Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя…" (там же, 42, 1) (подчеркнуто мной, –  Песс.) – помимо того, что данные стихи соседствуют в тексте, ясно, что говорится об одном и том же "объекте". Наименование Еммануил ("с нами Бог") у того же Исайи (7, 14-17) относится к какому-то персонажу времен "царя Ассирийского".
У пророка Захарии (гл. 3) появляется первосвященник Иисус, великий иерей времен Вавилонского пленения в запятнанных одеждах (что символизирует грехи Израиля, как толкуется это специалистами). Бог обещает Иисусу привести "раба Моего, ОТРАСЛЬ". Кто это? В главе 6 сказано, что этот некто создаст Храм Господень. Считается, что так Захария именует Зоровавеля (он же мессия) за то, что данный господин восстановил Иерусалимский храм.
Другое известное наименование для христианского Мессии: Сын человеческий – впервые не во множественном числе и не в уничижительном смысле, а как что-то, имеющее конкретный адрес – появляется у пророка Иезекииля – исключительно как обращение Бога к самому пророку, например: "И ты, сын человеческий, изреки пророчество и скажи…" (21, 28).
Спасителем для евреев был сам Бог: "Истинно Ты Бог сокровенный, Бог Израилев, Спаситель" (Исайя, 45, 15); "Не я ли Господь? И нет иного Бога кроме Меня, Бога праведного и спасающего…" (там же, 45, 21). Об этом же и в Евангелии от Луки: "возрадовался дух мой о Боге, Спасителе Моем" (1, 47), и в послании ап. Иуды: "Единый Премудрый Бог и Спаситель наш через Иисуса Христа". (1, 24-25). Но в большинстве текстов Нового Завета Спасителем зовется исключительно Иисус Христос (что есть очередная подмена и искажение ветхозаветного смысла).

Само собой, что идея прихода "кого надо" могла вовсе не противоречить народным ожиданиям, как явствует из слов некой самарянки: "знаю, что придет Мессия, то есть Христос; когда Он придет, то возвестит нам все" (Ин. 4, 25, выделено мной, – Песс.). Ибо людям свойственно желать конца страданиям и освобождения, и им страстно хочется поверить в того, кто это обещает. Собственно, это основа всей демагогии в рамках что древней, что современной борьбы за власть.
И, однако, Иисуса именно за подобного популистского освободителя признала лишь горстка почитателей, вроде тех, кто в наше время почитал за бога Сан Муна, Саи Бабу и Марину Цвигун… Или почитал и почитают за великих учителей Раджниша, Махаришу, Чинмоя, Мегре и Парфирия Иванова.
Легковерие людей не имеет границ. Это мы буквально только что видели на примере толп несчастных, Боже мой – XXI века! – много часов стоящих на холоде к тряпке неизвестного происхождения, в надежде исцелиться от неизлечимых болезней, рискуя получить новые – в качестве единственной реальной перспективы!
Никто не спорит: можно сказать, что Иисус был тем камнем, что отвергли строители (иудеи, Синедрион), но уж слишком много людей во все века могли бы воспользоваться этим камнем, так удачно упомянутым Псалмопевцем. (Однако надо тонко понимать очень специфическую метафорику Писания, и что там, где Псалмопевец говорит от первого лица – всегда подразумевается… да-да: опять же еврейский народ! Псалмопевец обращается к нему и говорит от его имени. И у пророка Захарии поэтому краеугольным камнем названо племя Иудино (10, 4).) Я же лишь хотел сказать, что горстка почитателей и последователей Иисуса никак не могла дать легитимацию тому, кто самоназвался богом и сыном Бога.
У Бога не может быть сыновей, как авторитетно заметил Магомет, верно чувствуя изначальную еврейскую идею, – как бы христианские схоласты ни трактовали в туманной метафизике идею сыновства. Я еще коснусь этого пресловутого "сыновства".
Хотя, надо признать, в то время звание "бога" было сильно девальвировано. Богами были и Александр Македонский, и Аполлоний Тианский, и Антиной, и все римские императоры. Даже Павел и Варнава, будучи в Листре, сделались Гермесом и Зевсом соответственно. "Божественным" звали философа-неоплатоника Ямвлиха. К тому же в предании об Иисусе могла произойти элементарная путаница понятий. Ибо мессия, он же греческий "христос" – просто царское звание, "помазанник". То же самое и "сын Божий" – "искони употреблялось в приложении к царю, как эквивалент его титула" ("Мифы народов мира", том 1, с. 490). Что подтверждается в том же Евангелии: "благословен Господь Бог Израилев, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему, и воздвиг рог спасения нам в дому Давида, отрока Своего" (Лк. 1. 68-69, выделено мной, – Песс). То есть Давид – сын Бога. О том же говорит и устойчивое выражение "сын Давида" по отношению к Иисусу, зафиксированное в Евангелиях. Формально говоря: "сын Давида" – такая же метафора, титул, как и "сын Бога", притом что первое как бы исключает второе, если понимать второе буквально.
Но поздние христиане-неиудеи сделали из метафоры далеко идущий и, на мой взгляд, крайне ошибочный вывод. Уже Евангелия очевидно удалились от того, что проповедовал реальный Иисус, ибо ничего кроме слегка реформированного иудаизма в ессейском духе он проповедовать не мог. Последующая же христианская традиция удалилась от иудаизма вовсе бесконечно далеко, так что известное нам христианство есть бурлящая непримиримая смесь архаического еврейского монизма, высокого неоплатонизма и дуалистического гностицизма (противоположение земного и небесного, духа и материи, вечная борьба сил добра и зла, отрицание материального мира, как созданного злым Демиургом, забота о спасении для вечной жизни индивидуальной души, вообще вечная жизнь души и ее посмертный суд, наказание и т.д.)

Знаменательно, что из всего корпуса Новозаветных текстов божественность Иисуса прямо никак не следует. В Евангелиях он именуется Учитель, Пророк из Назарета, Искупитель, Спаситель (что, конечно, есть титул еврейского Бога, но все же не само звание "Бог"). Иисус сам поправляет сказавшего "учитель благий": "Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог" (Мф. 19, 16-17; то же самое в параллельных местах у Марка и Луки).
В "Деяниях" Иисус назван Праведником, не Богом (22, 14) – по аналогии с Исайей: "Он Праведник, Раб Мой" (53, 11). В другом месте он – просто Иисус из Назарета, помазанный Духом Святым от Бога, и Богом ему определено быть судьей живых и мертвых (Деян. 10, 38 и 42). Претензия, конечно, та еще, но все же меньше божественной. Эта же претензия повторена и в посланиях Павла ("Деяния", как известно, так же плод одного из его учеников).
В "Послании к Римлянам" Павел говорит о собственной роли, как проповедника тайн, по повелению вечного Бога, для "покорения в вере, Единому Премудрому Богу, через Иисуса Христа" (14, 24-26, выделено мной, – Песс.). То есть Христос у него – медиатор между Богом и людьми, канал, но не Бог.
Что Иисус – Сын Бога, притом буквальный, "единородный", как сказано у Иоанна Богослова, – могли придумать только греки, по модели Зевса и всех его детей. Но опять же, постоянные фразы, вроде: "ожидая блаженного упования и явления славы великой великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа" (Тит. 2, 13) или: "по правде Бога нашего и Спасителя Иисуса Христа" (2 Пет. 1, 1) – надо понимать как то, что говорится о двух разных "личностях", "старом" Боге евреев – и Иисусе, посланнике и Христе (мессии), а не об одном, Христе. Ибо, будь иначе, фарисеи не защищали бы Павла во время разбирательства в иерусалимском Синедрионе, когда они заявили, что не видят в учении Павла ничего худого (Деян. гл. 23)
Обращение же "Господь" или "Господь наш, Иисус Христос", постоянно встречающееся в корпусе Нового Завета – полагаю, не надо считать эквивалентом значения "Бог". Собственно, это можно понять и из самих Евангелий. У Матфея двое слепых сперва называют Иисуса "Иисус, сын Давидов", а потом обращаются: "ей, Господи!" (9, 27-28). Но "сын Давидов" и "Бог" – взаимоисключающие понятия, не правда ли? Или, например, обращение: "Помилуй меня, Господи, сын Давидов, дочь моя жестоко беснуется" (Мф. 15, 22) – есть просто нелепость, если понимать "Господи" как "Бог"!
Та же история и с апостолами: много раз они обращались к Иисусу "Господи" и, однако, лишь после чуда с хождением по воде воскликнули: "Истинно Ты Сын Божий" (Мф. 14, 33), что тоже не равно, строго говоря, "Богу". Они подняли его еще на одну ступень величия. Стали бы они это делать, если бы уже считали его Богом?
Скорее, эквивалентом "Господу" напрашивается "господин". В греческом языке (оригинальном языке Евангелий) это одно и то же слово, "кириос". То есть в Евангелиях "Господь" и "господин" не различается. На равенство "Господа" и "господина" указывает евангельская сцена с прозревшим слепым: "Иисус… сказал ему: ты веруешь в Сына Божия? Он отвечал и сказал: а кто Он, Господи, чтобы мне веровать в Него?" (Ин. 9, 35-36). То есть, если бы он веровал, что Иисус Бог или Сын Бога, он не стал бы это спрашивать. (Любопытно, однако, что даже после собственного исцеления экс-слепой не признал в Иисусе ни Бога, ни Сына Бога.) И, похоже, что данное обращение "Господи" симметрично обращению "господин" в сцене Иисуса и самарянки "Женщина говорит Ему: господин! дай мне этой воды…" (Ин. 4, 15).
Конечно, мне могут указать на Евангелие от Иоанна, где Иисус говорит о себе, что он был прежде Авраама (8, 58) или "Я и Отец одно" (10, 30), или "Я сошел с неба" (6, 38), или "Видевший Меня видел Отца" (14, 9) и т.д. Однако в том же Евангелии сам Иисус, оправдываясь на прямое обвинение, что он, будучи человеком, делает себя Богом, ответил странным аргументом: "не написано ли в законе вашем: Я сказал, вы боги? (10, 33-34), ссылаясь на 81-й псалом, – и далее объясняет, что "бог" в его понимании тот, кому было слово Божие, и тем паче тот, кого "Отец освятил и послал в мир". Довольно странная трактовка "бога", совершенно не иудейская. И ссылка на иудейский закон, конечно, ни при чем. Самое любопытное, что в официальной Библии, изданной по благословению патриарха Московского, данные "боги" трактуются как "судьи" (см. сноску к Исх. 21, 6), что, конечно, неверно: об этом ниже.
Понимание природы Христа у Павла весьма своеобразно: "Ибо Христос для того и умер и воскрес, и ожил, чтобы владычествовать над мертвыми и над живыми (Рим. 14, 9). Все, Бог уже забыт, его место незаметно занял Иисус Христос! Более того, Павел сделал умершего Иисуса – умершим Осирисом: судьей мертвых. (2 Кор. 5, 10).
В 1-ом послании Тимофею Павел пишет: "Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус" (2, 5, выделено мной, – Песс.). И Спаситель в этом послании, как и положено, Бог. Но уже во 2-ом послании Спаситель снова Иисус Христос. Но это все пустяки! В "Послании к евреям" Христос уже – образ ипостаси Бога (1, 3)! А в Послании к Филиппийцам (2, 6-8), а особенно в Колоссянам Павел стал проповедовать Христа как Демиурга, образ Бога невидимого, создателя всего, что на небесах и на земле (1, 15-18). В Христе "обитает вся полнота Божества телесно" (2, 9). Очевидно, что один и тот же автор не мог написать столь взаимоисключающие вещи.

Кто же был реальный Иисус? По многим признакам его можно признать иудейским религиозным реформатором, чья деятельность преимущественно проходила в Галилее ("Галилее языческой", как названа она у Исайи), в районе Тивериадского озера, то есть на самом краю бывшего Израильского царства. Он по-новому, менее формально и более гуманистически толкует Закон, занимая в религиозно-правовом поле еврейского общества того времени самую "левую" позицию, левее фарисеев, тем более правых консерваторов-саддукеев, – сведя его всего к двум старым заповедям: возлюби Господа своего и возлюби ближнего своего, но не в канонической форме Десяти Заповедей, как они даны в Исходе (20, 2-17), а в той форме, в которой они появились во Второзаконии (6, 4) и Левите ("Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя", 19.18). Притом что подавляющее большинство его моральных максим были хорошо известны Синагоге того времени и были позже закреплены в талмуде (об этом подробно пишет Ренан в "Жизни Иисуса").
Не исключено, что он был сабием, на что указывает история его крещения у Иоанна, который и сам был, очевидно, сабием. Сабизм же есть смесь иудаизма, халдейства, парсизма, гностицизма и даже неоплатонизма.
Эбиониты, иудействующие палестинские христиане первых веков, верили, что Иисус – новый Моисей, который пришел очистить Закон от фальши (например, от жертвоприношений), а жизнь – от лжи, а в противовес предлагал добровольную нищету ("блаженны нищие духом") и аскезу. При этом, с их точки зрения, он все-таки пришел исполнить Закон и Пророков (как и сам говорил). Характерно, что они так же, как и сабии, применяли частые ритуальные омовения и проповедовали противоборство сил добра и зла.
И, конечно, все давно указывают на сходство учения Иисуса с учением ессеев. Палестина того времени представляла собой бурлящий котел разнообразных "мессианских" течений и сект.
Вероятно, он был человеком, склонным к экстазам, и имел голоса, как Магомет, наставляющие его или подтверждающие его избранность, о чем свидетельствует собственное признание: "Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу…" (Ин. 5, 30). Эти голоса говорили с ним, как говорили с Жанной д’Арк, – до самой смерти, когда он воскликнул с креста: "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?" (Мф. 27, 46).
Однако Иисус не только проповедует хорошо известные вещи, но и действует в духе проповедей. Он обличает тех, кто верит в Бога недостаточно фанатично, борется с ханжеством священнослужителей и предпочитает общество нищих и девиантов того времени. И обещает он не освобождение Израиля от власти язычников или иноплеменников, как делали все прежние пророки в момент господства над Израилем языческих правителей, – но некое царство не от мира сего, где всем праведным будет полный ништяк.
Для саморепрезентации – помимо обещания лучших мест в Царстве Небесном праведным и последователям, – Иисус пользовался обычным набором аргументов всех интернациональных проповедников, главный из которых – неуязвимое, неувядающее пророчество о скором конце света (позаимствовал у своего учителя (по-видимому) Иоанна Крестителя): "приблизилось Царствие Небесное", Мф. 10, 7; Мк. 1, 15; "Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все сие будет" – "кончина века" и пришествие Сына Человеческого, грядущего на облаках, – когда всё будет, "как во дни Ноя", Мф. 24, 3-37 (апокалипсис от Матфея). При сем действе уцелеют только "верные рабы", не спавшие, собиравшие таланты в казну Господина, – то есть принявшие пророка и учителя, "Сына Человеческого", сеятеля доброго семени (истинного учения), – который лишь один может спасти. Все же остальные, дурные рабы, попадут в "тьму внешнюю", где плач и скрежет зубов. (Вся эта господско-рабская терминология Евангелий – вообще отвратительна… но аутентична.)
А, с другой стороны, при таком историческом (эсхатологическом) исходе существующая земная иерархия, материальное положение, имущество, все земные блага – теряют всякий смысл. То есть Иисус апеллирует к значительной массе населения, этих благ и так лишенных. Иначе говоря, Христос пришел к несчастным, которых большинство. Пришел, чтобы дать им надежду. Или, называя вещи своими именами: обмануть. Как обманывают все, кто раздает подобные надежды. Но это отдельный разговор.
Как власть имущий он мог нарушать некоторые важные нормы, например, субботу, пост, почитание родителей, – не отменяя их совсем, как не имеющих истинного смысла, но лишь делая нерелевантными по отношению к самому себе и своим последователям – как бы демонстрируя, что заповеди, данные людям (те самые Десять, краеугольные, за нарушение которых полагалась смерть!), не могут относиться к нему, не то и правда как к Богу (который их и дал), не то как к пророку, уровня не менее Моисеева. Поэтому осмеливается от первого лица объявлять: "Я посылаю вам пророков…" (Мф. 23, 34), "Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков… сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крыльями…" (там же, 37: аллюзия на Второзаконие, 32, 11-12). И правда, что там какая-то суббота, когда "здесь Тот, Кто больше храма"? (Мф. 12, 6).

Есть, однако, некоторые моменты, которые не дают признать его учение чисто иудейским. Собственно, некий вопрос вызывает само пророчество о скором конце света: прежде Бог обещал как правило торжество еврейского народа и умножение его, как песок. Первое упоминание Божественного суда, "дня Господня", некоего апокалипсиса – появилось у Иоиля, позднего пророка эллинистической эпохи. Да и этот суд касался других народов – притеснителей Израиля.
Дальше: сомнение вызывает серьезная роль в его учении или, точнее, в том, что мы видим в Новом Завете, отданная Дьяволу или Сатане, фигуре определенно чуждой Ветхому Завету (см. мою отдельную работку на эту тему, метка "Сатана"). Суть сомнения в том, что во всем огромном корпусе Ветхого Завета Сатана упоминается всего три раза и больше не появляется никак и ни под какими обличьями, даже как "лукавый". Ни о каком восстании его на Господа нет и помину.
Что пишет ап. Иоанн в своем Первом Послании: "Кто делает грех, тот от диявола, потому что сначала диавол согрешил. Для сего-то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола" (3, 8).
Нигде в Писании не сказано ни о каком "диаволе", который согрешил. То есть Сын Божий явился разрушить непонятные дела непонятного диавола. И если в зороастризме "спасители мира" являлись именно за этим, как ни странно, то ветхозаветного Яхве Сатана совершенно не волновал. Его настоящие противники – другие боги, то бишь боги других, враждебных, племен, точнее прежние боги предков самих израильтян, которым они хотели по старинке поклоняться (во Второзаконии они названы "бесами" (32, 17)), и тягу к которым новое жречество в них истребляло. В это время – Яхве еще племенной бог еврейского народа (так и назывался: "Бог Израилев"), обслуживающий идею его, народа, избранности и легитимацию его права на чужие земли. И за грехи народа ответственен не Сатана, но сам народ, мало почитающий или верующий в своего Бога.
Третье: странна сама концепция Царства Небесного и связанный с ним резкий дуализм добра и зла. Дуализм добра и зла, света и тьмы – чужд Ветхому Завету. Библейский Бог говорит о себе: "Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это" (Ис. 45, 7). Добро в иудаизме понималось как соблюдение его заповедей, а зло – как несоблюдение. Воля человека была абсолютна свободна, любая предопределенность отсутствовала. То же можно сказать по поводу дуалистического и антагонистического деления мира на две сферы: земную, телесную, и духовную, горнюю. Это краеугольные положения иранской мифологии, но никак не еврейского Писания.
Четвертое: нельзя не задать вопрос и об идее вечной жизни, которая на тот исторический момент не была доминирующей в иудейской мысли и стопроцентно канонической тоже. Изначальный иудаизм не знал ни личного воскрешения мертвых, ни посмертной награды: "Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?" (Пс. 6, 5-6); "что пользы в крови моей, когда сойду я в могилу? будет ли прах славить Тебя, будет ли возвещать истину Твою?" (там же, 29, 10); "Мы умрем и будем как вода, пролитая на землю, которую нельзя собрать…" (2 Цар. 14, 14). "Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом" (Еккл. 3, 19). Поэтому иерусалимский Первосвященник был (традиционно!) саддукеем, то есть отрицал воскресение.
Поэтому обещание Иисуса воскреснуть после смерти на третий день – беспрецедентно и баснословно даже для Писания, при всех его чудесах… (Надо думать, и срок и воскресение заимствованы из Осии, 6, 2, где говорится не о конкретном человеке, а о племенах Ефрема и Иуды). Полагаю, это "воскресение" понадобилось ученикам чисто технически, ибо мертвый спаситель еврейского народа – никому не нужен. Другое дело – воскресший (по воле Бога!), но тактически исчезнувший, то есть все равно как бы живой. Само собой, параллельно воскресение означало, что все сказанное Иисусом – верно, и что если он сам сумел воскреснуть, то есть победить смерть, то и другим поможет (аргументация Павла).
Пятое: сама идея спасения народа от власти язычников хитро заменяется идеей индивидуального спасения или спасения народа от грехов! (Деян. 5, 31) В этом же ключе искажается идея Мессии, о чем я уже писал. "Исходя из этого, в образе М[ессии] пришлось бы увидеть наносное заимствование… из какого-то чуждого круга мифологем, скорее всего иранского (ср. Саошьянт)…" ("Мифологический словарь", стр. 362). (В иранской мифологии Саошьянт – мессия и эсхатологический спаситель человечества, который вершит страшный суд, истребляет носителей зла, воскрешает праведников, ради чего завершает мировую историю последней искупительной жертвой быка. Одним из этих "спасителей" был Заратуштра. См. там же, стр. 482.)
Шестое и, конечно, самое важное: самопризнание себя буквальным Сыном Бога, и, собственно, равным Богу в праве отпускать грехи и раздавать ключи от Царствия Небесного. Подобные утверждения были непростительным перебором для нормальных иудеев: "И еще более искали убить Его Иудеи за то, что Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу" (Ин. 5, 18). Без этой фанаберии Иисус вполне мог бы иметь менее драматическую судьбу и занять почетное место одного из поздних иудейских пророков, а самих христиан ждала бы история мандеев или лишь чуть более славная.
При этом, так смело раздавая обещания последователям и распоряжаясь в Царствии Небесном как в собственной вотчине, он не может обещать ученикам точного, удостоверенного билетом, места на райской поляне: "Но дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано Отцом Моим" (Мф. 20, 23). 
Седьмым "еретическим" моментом я назвал бы призывы (особенно многочисленные в самом неиудейском евангелие от Иоанна) есть плоть и пить кровь Бога, который потом еще и воскреснет (и воскресит других). Бог, приносящий себя в жертву и еще съедаемый до кучи, – идея невероятно древняя, много древнее самого иудаизма. В науке подобное явление называется теофагия, "богопоедание" – и практиковалось у всех народов, у которых были жертвоприношения (а они были у всех). Ибо жертвенное животное – это вовсе не обязательно замена человеческой жертвы, но – сам бог, принявший форму животного, когда-то бывший этим животным или чья ипостась заключалась в этом животном. У греков сотрапеза с богом практиковалась, например, в Асклепионе – перед ночной лечебной встречей с богом врачевания.
Суть действия – чисто магическая: поедая тело жертвы, человек приобщался ее свойств. Этим и объясняется древний каннибализм: поедали лучших, а не кого попало ради утоления голода. И то, что теофагия проникла в новую религию – факт очень любопытный и нуждающийся в дополнительном осмыслении.
Концепция же воскресения, очевидно, восходит к мифам об умирающем и воскресающем звере древних охотников, кормильце племени. В пастушеско-земледельческое время концепция преобразовалась в миф об умирающем и воскресающем боге. Подобные архаические религиозные представления были у египтян (Осирис), у греков (Дионис-Загрей), у персов (жертвоприношение Митрой самого себя под видом быка), у шумеров (Иннана, аккадская Иштар), у "домоисеевых" семитов (Балу), у индусов (Вишну-Кришна) – но были совершенно чужды Писанию иудеев. Особенно дик был призыв "пить кровь", конечно! Ибо известно, как относились древние евреи к крови.
В общем, Евангелия и Новый Завет остаются книгами кричащих и совершенно непримиримых противоречий. И фактом является то, что иудеи не соблазнились ни надерганными из Писания "доказательствами", ни щедрыми обещаниями нового эксцентрического пророка – и Иисуса не приняли. Хотя повторю, что титул "мессия-христос", как и "сын Бога" – наименование Иисуса молвой, подтвержденное им самим на суде Синедриона, – могло правильно пониматься современниками как просто царский титул. Отсюда и знаменитое "Царь Иудейский", самозванство, которое и вменил ему в единственную (!) вину Пилат. Впрочем, подобное прегрешение было усилено самим Иисусом важной добавкой: "даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных" (Мф. 26, 64; Мк. 14, 62). "Одесную силы" – очевидно значило, что одесную Бога, а по облакам в иудейской традиции ходил лишь сам Бог! Вот это уже являлось для Синедриона чистым богохульством, виной, гораздо хуже первой, как я это понимаю. 

В противовес практически всем мифологиям – у Яхве нет отца, нет генеалогии, нет биографии, нет семейной истории или истории его побед над врагами, потому что и настоящего соперника у него нет (чьими кознями можно объяснить мировое зло). Нет у него и жены.
Суть иудаизма можно выразить в том, что жена Яхве – это народ Израиля. Яхве "женат" на своем племени, поэтому ревнив к нему, как муж к своей жене: "Судитесь с вашей матерью, судитесь; ибо она не жена Моя, и Я не муж ее; пусть она удалит блуд от лица своего и прелюбодеяние от грудей своих…" (Осия, 2, 2). Чтобы ни у кого не было сомнения, кто эта "мать" и отвергаемая "жена" –  чуть ниже пророк пишет: "…и она будет петь там, как во дни юности своей и как в день выхода своего из земли Египетской. И будет в этот день, говорит Господь, ты будешь в это день звать Меня "муж мой", и не будешь более звать Меня: "Ваали" [Господин мой]... И обручу тебя Мне навек…" (2, 15-16 и 19). И у Исайи: "Возвеселись, неплодная…Ибо Творец твой есть супруг твой, Господь Саваоф – имя Его" (Ис. 54, 1 и 5). О том же у Захарии: "Ликуй и веселись, дщерь Сиона! Ибо вот, Я приду и поселюсь посреди тебя, говорит Господь", (2, 10). Или у Иеремии: "Я снова устрою тебя и ты будешь устроена, дева Израиля… (31, 4). (У меня даже родился соблазн понять в этом духе "Песнь песней", но это, пожалуй, слишком смело.)
Однако чаще всего в Писании этот момент (замужества) завуалирован понятием "сын": "Когда Израиль был юн, я любил его и из Египта вызвал сына Моего" (Осия, 11, 1). Поэтому и крипто-жена, и единственный "сын Бога" – это израильский народ. И не надо тут ничего выдумывать.
И когда Псалмопевец говорит, что нет никого, кто не увидел бы могилы (48, 9), и при этом утверждает, что "Ты… не дашь святому Твоему увидеть тление" (15, 10), – то очевидно, что разговор тут снова о племени. Ибо если "святой" – это Давид, кому приписаны псалмы, то он благополучно умер (на что указал и Павел в "Деяниях").
Поэтому и не поднимается в Писании вопрос о спасении, бессмертии отдельного человека (индивидуальной эсхатологии) – но лишь всего племени. Бессмертен не индивидуум, но народ.
Вот эту ревность Бога к человеку как к "жене" (ну, или к "сыну" на худой конец) –  и позаимствовало христианство из иудаизма, как, наверное, ничто другое.

Идея умершего и воскресшего бога, чуждая иудаизму, была напротив близка греко-римскому миру: упомянутый Дионис-Загрей, Аполлон, сходящий в Аид, Гиацинт, Адонис, Персефона, Геракл (герой-полубог и бог впоследствии), отчасти Аттис, Осирис (через популярный в греко-римском мире культ Исиды). Так же надо вспомнить о героях и смертных, ставших после смерти полубогами или богами на Олимпе (Геракл, Ганимед)… Вообще, схождение богов людям и даже служба у них (как служба Аполлона и Посейдона в образе смертных у троянского царя Лаомедонта или Аполлона в виде пастуха у царя Адмета) – все это нормальные реалии греческой мифологии. Знакома была грекам и идея "смертных" ипостасей бога (Асклепий, кстати – воскресавший мертвых, и Кипарис – ипостаси Аполлона). И именно у греков мертвые иногда возвращались из Аида.
За воскресшего бога, несущего своего учение всему миру, а вовсе не иудеям, Иисуса первым признал Павел, – потерпевший фиаско в проповеди нового учения среди единоплеменников в Коринфе (скорее всего потому, что, в отличие от греков, они лучше знали и понимали собственное Писание). Тогда ему в голову и пришла богатая идея сделать Христа – богом для язычников, по модели многих других восточных богов, очень популярной в то время. Так в наше время весь патентованный мистический свет поступает на Запад из Индии. Дело моды.
Другое дело, что и у Павла, как я писал, не все так ясно с божественностью Христа. Он нигде не ставит равенства между Богом или Богом Отцом – и Сыном, то есть Иисусом Христом. Вроде он и велик, но все же не Бог в иудейском смысле слова. Однако греки могли не понять всех этих тонкостей.
Все бы ничего, но проблема легитимности Христа и всего его учения все равно остается. Потому что в русле той метафизической традиции, в которой он появился, – он не признан за того, кем себя считал (осуществителем пророчеств, освободителем, спасителем, помазанником-царем, уж не говоря – Богом!). И кем его считают христиане, к той традиции вообще не имеющие отношения.

В этом смысле парадоксально христианское понимание термина "спаситель" по отношению к Христу. С точки зрения иудеев он мог быть спасителем лишь как освободитель Израиля от римлян, язычников и иноверцев. Это идея сохранена даже в "Деяниях": "Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?", (1, 6) – то есть выполнишь главную функцию Мессии. Христиане-неевреи, не поняв этой идеи или посчитав ее неинтересной для себя, приписали Христу совершенно бредовую миссию – спасителя от первородного греха! Сами выдумали неизвестный грех – и сами нашли для него спасителя. Он же – "искупитель". Как бы ни был свиреп иудейский Бог – он не распространял вину родителей на детей столь надолго.
Да и как мог Иисус "спасти" человечество от первородного греха? Своей смертью? Так ведь он и не умер. И мучения его были не бог весть какие… Во всяком случае, не такие долгие: даже Пилат удивился, как быстро он умер (Мк. 15, 44). Люди подвергались, в том числе и стараниями христиан, гораздо более мучительным мучениям.
В "Деяниях" сказано, что "ради Него (Иисуса, –  Песс.) возвещается вам (антиохийским евреям, – Песс.) прощение грехов, и во всем том, в чем вы не могли оправдаться законом Моисеевым, оправдается Им всякий верующий" (Деян. 13, 38-39).
Тут возникает сразу много вопросов. Во-первых: кто возвестил и кто гарантировал все эти немыслимые блага? Во-вторых: непонятны все эти разговоры о грехах. Ибо грехи могут быть лишь в рамках некой религиозно-моральной системы, где они зафиксированы, и нарушение их чем-то грозит (в иудейской системе нарушение грозило вполне земными карами, типа смерти). Если же нарушение грозит карами потусторонними, то сперва надо договориться, что у нас одинаковые представления о потустороннем, например: что мы вообще признаем его существование. В-третьих, как продолжение во-вторых: если грехи были зафиксированы через нормы моисеева закона, то невозможно оправдаться в них через что-то, с ним не связанное. Иначе это уже просто не грехи, тогда в них и оправдываться нечего. Тогда следует предложить взамен другой закон и другие нормы. Они и были предложены, и суть их – в аскезе, отрицании мира и ожидании скорого его конца – и уверенности, что те, кто будет верить в воскресшего Иисуса – отлично устроятся после смерти.

И тут время поговорить подробнее о загадочной для меня сути явления Иисуса Христа с точки зрения христианства. Догматический смысл истории состоит примерно в следующем: до его прихода люди, несмотря на все старания и страдания, были обречены автоматически попасть в ад (по закону Первородного греха, не ими совершенного), а после – имеют шанс "спастись" (ибо грех смыт водой крещения и кровью распятия)…
По Иоанну Богослову – Иисус (Сын и Праведник) – есть умилостивитель за грехи мира (1 Ин. 4, 10). То есть Иисус будет умилостивлять своего грозного Отца за человека. (А раньше где он был, почему только теперь? – Это мы узнаем из Павла, и об этом ниже.)
Вообще, главные положения христианской догматики содержаться уже в его (Иоанна) "Первом Соборном Послании". Первое: Иисус Христос – Сын Божий, и Бог послал Сына, Иисуса Христа, Спасителем мира. Заодно он взял все грехи.
Второе: догмат о Троице. "Ибо трое свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух; и Сии три суть едино" (5, 8). Свидетельствуют эти трое, собственно, все о том же: что Иисус есть Христос и рожден от Бога. Но тут надо помнить, что Слово, как мы знаем из первых строк Евангелия от Иоанна – вовсе не Христос, но, скорее, типичная "гностическая" ипостась Бога: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог". (Любопытно то, что титул Ахурамазды – "вездесущее слово".)
Третья догма (придуманная, очевидно, и до него): что верующий в Сына Божия (Иисуса Христа) – имеет жизнь вечную. Не верующий, соответственно, не имеет.
Однако, удивительно, но у апостола нет ни полслова о воскресении Иисуса! Вот этот догмат ему абсолютно не близок и не требуется. У Иоанна верующие переходят от смерти к жизни – лишь потому, что любят братьев (3, 14).
Нет ничего о воскресении и у Иакова. И у Иуды. Воскресение появляется в "Первом Соборном Послании ап. Петра"… Но действительно ли от Петра оно? По духу оно совершенно павликианское и все идеи там Павловы. Странно не услышать ни одного "нового", какого-нибудь специфического слова, живой картинки от человека, который проходил с Иисусом несколько лет и был первым его учеником! Во "Втором Соборном Послании ап. Петра" автор вообще откровенно ориентируется на писания Павла и сам говорит об этом.
Поэтому стоит обратиться напрямую к текстам творца идеи воскресения.
По Павлу смысл пришествия Иисуса Христа – в примирении человека с Богом (Рим. 5, 11), и что Бог распятием и воскресением Своего Сына – простил людям все грехи (Гал. 2, 12-13). По нему выходит, что Иисус стал кровавой жертвой, которую человечество (причем в равной степени иудеи и эллины) предложило Богу в искупление своих грехов. Идея искупительной жертвы – стара и традиционна для всех религий и для иудаизма в частности. Но тут в жертву был принесен Сын Бога, как именует его Павел и евангелисты. То есть люди предложили Богу лучшее, что у них есть, что он сам же им дал.
Тут какая-то нелепость. Если Иисус как бы и не человек, а Сын Бога, даже "единородный" (по Иоанну), то есть буквальный, то нельзя отдать чужое как свое и искупать тем, что тебе не принадлежит (да и не было оценено как что-то ценное). Более того: люди убили этого Сына не в качестве жертвы, а из ненависти. Где же здесь заслуга? Метафора Павла хромает. Причем по Павлу сам Бог предложил Иисуса в жертву умилостивления своего (Рим. 3, 25 и 2 Кор. 5, 18).
То, что безгрешные и непорочные всегда выбирались в жертву за грех – тут-то логика есть. Племя жертвовало лучшим – чтобы подкупить богов. Но в данном случае перед нами явная бессмыслица: жертва приносится Богом, а не Богу! А Бог-то, по идее, ни в чем не виноват (иудейский Бог никогда ни в чем не виноват). То есть Бог через смерть Своего Сына примирил людей с собой. Примирил себя с убийцами Своего Сына – через его же смерть… Как умертвив сына Бога – люди могли примириться с ним?! И почему кровь Христа – оправдание для грешников (Рим. 5, 9): хоть убей – не понимаю этой логики!
Но Павел сам мучительно ищет ее. Кажется, он первый вспомнил об Адаме, до этого вовсе не упоминавшегося в Писании после сцен сотворения мира (и это понятно, потому что все эти сцены были сочинены задним числом уже после Вавилонского пленения). Вспомнил для того, чтобы определить смысл явления Иисуса Христа: преступление одного, Адама, стало преступлением (и осуждением) многих – и за это подверглись они смерти. Аналогично и благодать Божия через Иисуса Христа избавит всех от этого преступления и смерти.
До какого извращения справедливости надо дойти, чтобы выдумать такое! Из-за одного все, даже те, кто верил в Бога, наказаны смертью, и из-за одного же, при условии веры в него (Иисуса Христа) – все спасены от смерти (во всяком случае, в некотором царстве не от мира сего). То есть все человечество – просто мусор, пешки в игре в лучшем случае двух игроков: Бога и Иисуса Христа – ибо Адам тоже пешка. И своей смертью он почему-то не мог искупить свой грех, а насколько все было бы проще! Павел взял этиологический миф, объясняющий происхождение смерти (подобные мифы были у всех народов), – и создал на его основе теологический догмат!
Не то чтобы он хитрил, просто сознание и учение Павла целиком магично. Христос – искупительная жертва за грех, крестившиеся в Христа и соединившиеся с ним в смерти "должны быть соединены и подобием воскресения" (Рим. 6, 5, курсив мой, Песс). Леви Брюль назвал бы данный механизм партиципацией: взяв часть свойств священного животного – мы становимся самим священным животным. На этом же приеме основана симпатическая магия. Этот же момент отражен в христианской евхаристии-богопоедании. Древнееврейское окропление кровью, полагаю, происходит из этой же идеи.
Боюсь только, что за "подобием" смерти будет и "подобие" воскресения. Вообще же, логика Павла, утверждающего, что мы веруем, что если мы умрем с Христом – то и жить будем с ним (Рим. 6, 8-9) напоминает поведение царя из русской сказки, который, увидев, что Иван, прыгнув в котел с кипятком, не умер, а лишь стал прекрасней, – ожидая аналогичного результата прыгнул следом – и натурально сварился. А ведь говорили древние римляне: что позволено Юпитеру, не позволено быку. На мой взгляд, доводы Павла из того же разряда.
То, что Бог – за христиан, Павел усматривает в том, что Бог за них не пощадил Сына Своего. Поэтому уж после такого дара – дарует и все остальное (Рим. 8, 32). Опять извращенная логика: если хозяин виноградника послал к виноградарям своего сына, а они его убили, то потом он, естественно, пошлет им мешок золота и воцарит наравне с убитым сыном. Конечно, Бог послал сына не к христианам, а к людям. И люди-то его и убили. И, если использовать притчу о виноградарях за образец, то виноградарей ждет совсем иной конец (Лк. 20, 16).
Но, главное, Павел трактует данное отцовство/сыновство совершенно по аналогии с земным отцом и сыном, то есть по образцу земной любви реального отца к реальному сыну. Но в ситуации внематериального Бога и до некоторой степени спиритуального Сына – трактовать так – совершенно не корректно. Земной отец, лишаясь сына, – лишается его навсегда. Небесный отец, вольный воскрешать, который вообще живет со своим вечным Сыном совсем в других сферах – ничего не теряет. Так режиссер ничего не теряет, "убивая" одного из своих актеров в одной из сцен фильма или спектакля.
Суть явления Христа в трактовке Павла можно до определенной степени понять из "Послания к евреям". Был первый завет, установленный Богом до времени, и воплощен он был в законе Моисея и в установлениях о богослужении, скинии, всех этих золотых кадильницах и принесении жертв за грех неведения народа. Но новый Первосвященник, Христос, пришел с нерукотворной скинией и обрядами, относящимся не до плоти, но до духа (Евр. гл. 9).
Вероятность какого-то нового завета, кроме Моисеева, – утверждение весьма скандальное. Однако Павел ссылается на пророка Иеремию: "Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, который Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хоть Я остался в союзе с ними…" (Иер. 31, 31-32). Но эта трактовка очень вольная. Достаточно почитать Иеремию, чтобы понять, что говорится у него не о Моисеевом завете, а о "частном" завете Бога со своим народом, да и надо чувствовать разницу, между "заветом" и "законом". Первый завет утвердил Бог с Авраамом и потом много раз подтверждал и возобновлял. И тот завет, о котором говорит Иеремия – из того же ряда: "Так говорит Господь: если завета Моего о дне и ночи и уставов неба и земли Я не утвердил, то и племя Иакова и Давида, раба Моего, отвергну…" (Иер. 33, 25-26). А то, что Бог объявил евреям на Синае через Моисея – было именно законом, теологической "конституцией" евреев, и отменять его никто не вправе. Павел же атаку свою сосредоточил именно на законе, а не завете, поэтому ссылки его на Иеремию совершенно напрасны.
"Без пролития крови не бывает прощения", – пишет Павел, ссылаясь на еврейский обряд очищения кровью, и тем объясняя необходимость принесения Иисусом Христом самого себя в жертву (за народ) (Евр. 11, 22). Но если кровь тельцов и могла быть угодна Богу (хотя и то не всегда), то уж как может быть угодна кровь собственного сына?!
И дальше следует, собственно, самое интересное. Продолжая сравнение Христа со священником, приносящим жертвы, он пишет: "Ибо Христос вошел не в рукотворное святилище… и не для того, чтобы многократно приносить Себя… иначе Ему надлежало многократно страдать от начала мира; Он же однажды, к концу веков, явился для уничтожения греха жертвою Своею" (9, 24-26). То есть он очистил грешников своей кровью перед концом мира, поэтому пришел именно теперь, а не раньше и не позже. Второго самопожертвования не понадобится, как в обычных жертвоприношениях, потому что ничего больше и не будет и никто не успеет опять согрешить.
Перед нами новое доказательство, что христианство имеет смысл лишь как учение о ближайшем конце света, при жизни Павла и апостолов, и никакого другого смысла не имеет! И именно поэтому на раннем этапе оно завоевало стольких последователей, а не из-за обаяния пророка или свежести его идей (все "чудеса" я, как рационалист, отрицаю скопом).
Собственно, об этом скорейшем конце многократно сказано и в Евангелиях, и в посланиях, лень даже цитировать. Ограничусь всем известным: "и какой же признак Твоего пришествия и кончины века?... <перечисление признаков и ужасов> Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет" (Мф. гл. 24). Что конец света ожидался со дня на день подтверждает и "Первое Послание Фессалоникийцам", в котором Павел полагал, что он с единоверцами будет на этот момент жив (4, 17). "Еще немного, очень немного, и Грядущий придет и не умедлит" (Евр. 10, 37).
Очевидно, что ожидание конца света с последующим воскресением в лучшей юдоли было модным поветрием того времени. Учение об индивидуальном посмертном "спасении" можно найти уже у Платона ("Федон"). Несомненно, что за последующие века идея лишь укрепилась.
Понятно, что не Павел выдумал эту индивидуальную эсхатологию и вражду к земной жизни, отрицание ее в пользу жизни потусторонней и посмертной. Подобные взгляды имеются и у ап. Иоанна: "весь мир лежит во зле" (1 Ин. 5, 19) и "Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет люби Отчей" (там же, 2, 15). Да и чего его любить, когда на дворе "последнее время" (там же, 2, 18)? Это корреспондируется с "Дружба с миром есть вражда против Бога" у Иакова (4, 4). И эти взгляды коренятся в учении самого Иисуса: "если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, и притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником" (Лк. 14, 26, выделено мной, –  Песс.). И проповедь  Павла развивалась в том же русле: те, кто со Христом, "умерли для стихий мира" (Кол. 2, 20), "О горнем помышляйте, а не о земном. Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге" (Кол. 3, 2-3, выделено мной, – Песс.)! "Наше жительство на небесах" (Флп. 3, 20).
Павел утверждает, что человек спасется не законом, как обещал Моисей, – а спасется тем, что верит, что Бог воскресил Иисуса Христа из мертвых. Воскресение – вообще главный пункт учения Павла: "Если Христос не воскрес – то вера наша тщетна" (Рим. 15, 14).
Тут, само собой, путаница: во-первых, Моисей ничего о спасении для будущей жизни не обещал. Он говорил только об этой жизни, Павел же говорит о мифической будущей жизни. Во-вторых, Моисей считал, что человеку важно остаться живым в этой жизни – и давал законы, которые помогают ему в этом и угодны Богу, который легитимирует их. Павлу наплевать на эту жизнь и этот мир: все плотское, то есть человеческое – для него вражда против Бога (Рим. 8, 7, вообще вся эта глава).
Однако хочется спросить: а от кого этот мир, как не от Бога? И зачем он создал мир, в котором все – лишь "похоть плоти и гордость житейская"? Из Писания этого никак не объяснить. Вообще не объяснить без злого Демиурга и дурного брата-близнеца Бога. То есть согрешившего Дьявола, о котором пишет Иоанн (3. 8). Об этом же у Петра: "Ибо если Бог ангелов согрешивших не пощадил…" (2 Пет. 2, 4). Только к иудаизму это не имеет отношения. И здесь мы снова упираемся в проблему легитимации или, скорее, происхождения христианства.

Впрочем, позволю себе небольшое отступление. Уж коли я заговори о Павле, как о главном создателе христианского учения, то надо разобрать и некоторые другие его идеи. И все они так же связаны с легитимацией.
Интересно учение Павла о законе и благодати. Закон у Павла всегда противопоставлен благодати: "Грех не должен над всем господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатью" (Рим. 6, 14). Про благодать Павел пишет так: "оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через которого верою и получили доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся" (Рим. 5, 1-2). Но что это за благодать? Благодать еврейского народа, которую Иисус Христос передал другим народам? Или перспектива воскресения и вечной жизни? Или произвольная милость Бога к неким избранным? Не ясно.
Зато про свое понимание закона Павел пишет очень ясно и жестко: "Если законом оправдание, то Христос напрасно умер" (Гал. 2, 21) – чеканит он. Человек оправдывается верою, а не делами закона (Рим. 3, 28), и, вообще: "где нет закона нет и преступления", "без закона грех мертв" (Рим. 4, 15 и 7, 8). Это вершина софистики и постановка проблемы с ног на голову. Преступление-то само по себе есть, иначе не понадобился бы закон. Преступление – это очевидное зло для жизни, самой ценной для человека вещи. Закон понадобился, чтобы появились юридические (то есть всеми признанные, легитимные) основания для наказания преступления. Во всех древних обществах определенные деяния наказывались, ибо они наносили ущерб существованию или всего общества или отдельного его члена: убийство, воровство, связь с чужой женой, нарушение религиозных табу… Племя защищалось от деструктивных воздействий, как оно их понимало, закрепляя удачные образцы ответов на известные вызовы в племенных нормах. С появлением государства нормы были кодифицированы, и за их соблюдение стали отвечать определенные люди.
Павел же заявляет, что те, у кого есть благодать Христова – сами себе закон. Наверное, это как-то корреспондируется с утверждением Иоанна: "помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто-то учил вас; но как само сие помазание учит вас всему" (Ин. 2, 27). Но все же очевидно, что все усилия Павла направлены на то, чтобы свести на нет положения еврейского закона, с которыми он и его учение вошли в серьезное противоречие. Например, что лишь и именно евреи, семя Иакова, – дети Бога по обетованию, а остальные народы лишь в последние времена могут привлечься и признать славу Бога. Впрочем, по Павлу, последние времена и так уже наступили.
Законом оправдание может быть только для иудеев (см.: "Не думайте, что Я пришел нарушить Закон и Пророков: не нарушить Я пришел, а исполнить" (Мф. 4, 17). Характерно само это пояснение Иисуса.). Но если Павел решил проповедовать новое учение неиудеям, не готовым исполнять закон, да и не знающим его, то ему пришлось отбросить закон. Да и какой в нем смысл? Он имел бы смысл, если бы с помощью него можно было бы доказать легитимность Иисуса в качестве Мессии. Но раз это не удалось, то и ссылаться на него нечего.
Павел постоянно различает веру и закон и настаивает, что законом перед Богом никто не оправдается (Гал. 3, 11). Но ведь закон и стоит на вере. Это не человеческий закон – с точки зрения Писания. Да и все древние законы не были "человеческими". Лишь вера в то, что за ним стоит Бог – легитимирует его. Исполняющий закон – исполняет волю Бога и имеет мир с ним. И если человек не оправдается законом – тогда зачем он вообще нужен?
И далее следует совершенно нелепое рассуждение о том, что Христос своей смертью искупил всех от клятвы закона: потому что, мол, проклят всякий, висящий на дереве (Гал. 3, 13-14). В чем тут смысл, как из одного получается другое?
Логичнее было бы предположить, что исполнением закона – человек не войдет в царство небесное, просто потому, что о нем ничего не сказано ни в законе, ни в завете, ни в Писании. То есть исполнением закона нельзя удостоиться того, что и не было обещано. Обещать данную перспективу, вечную жизнь, в рамках иудаизма начал лишь Иисус и его последователи. И вот то, что не обещано законом и не входит в него – является предметом веры.
Не то чтобы я лично был за закон (какой либо) и против свободы людей самим определять нормы и быть критерием во всех вопросах добра и зла (согласно Аристотелю-Канту). Но меня совершенно не убеждает софистика Павла, и его намерения не кажутся мне честными. Ибо избавив последователей от иудейского закона – он тут же повесил на них тот, что изобрел сам. То есть он сделал последователей "рабами праведности" – и сам же определил, что она такое.
Павел пишет, что грех, когда он узнал о нем из закона – обольстил его. Известно: запретный плод – сладок. Поэтому по Павлу закона и не надо. Но тогда лучше вообще ничего не знать, потому что обольщает любое знание. И, собственно, устанавливая "закон благодати", Павел запускает тот же механизм, что соблазнил и его.
Но все эти рассуждения достаточно бессмысленны, если он сам следом заявляет, что умом хочет служить закону Божию, а в членах своих находит служение другому закону, греховному (как называет это Павел). Так от чего избавит нас благодать и отказ от закона? – члены-то у нас останутся – пока мы живы. Либо надо побыстрее себя умертвить. Другого выхода нет, ибо сама плоть порождает нечестие: "Закон духовен, а я плотян, предан греху" (Рим. 7, 14), "Помышления плоти суть смерть" и "вражда против Бога" (Рим. 8, 6-7). "Живущие по плоти Богу угодить не могут" (там же, 8, 8). "Плоть желает противного духу" (Гал. 5, 17). "Умоляю вас, братия, милосердием Божиим, представьте тела ваши в жертву живую, святую, благородную Богу" (Рим. 12, 1). И подчеркивает, что последователи его уже умерли (Кол. 3, 3).
То есть все учение Павла – это учение о самоубийстве.

Теперь обратимся к аргументации Павла, через которую он так или иначе пытается установить легитимность своего учения через положения еврейского предания. Аргументация эта из рук вон и вся основана на подмене смысла: "И придет от Сиона Избавитель" (Рим. 11, 26) – цитирует он Исайю. Но у Исайи вовсе не так: "И придет Искупитель Сиона" (59, 20). То есть придет сам Бог, заступник из Второзакония (32, 30). Не знаю, кто тут виноват, Павел или переводчики?
Или когда Павел пишет: "Ибо кому когда из Ангелов сказал Бог: ты сын Мой, Я ныне родил Тебя? И еще: Я буду Ему Отцом, а Он Мне Сыном? Так же, когда вводит Первородного во вселенную, говоря: и да поклонятся Ему все Ангелы Божие" (Евр. 1, 5-6), то ссылается он, согласно комментарию, на 2-й псалом в первом утверждении и на 96-й во втором. Но в первом случае в Писании говорится о еврейском народе, а во втором – о самом Боге!
Вообще, любопытно, что в своем "Послании к евреям" Павел пользуется греческим переводом Библии, поэтому приводит фразу из 39 псалма "Ты открыл мне уши", как: "Ты уготовил мне тело", – как это было переведено в Септуагинте, трактуя ее (фразу), естественно, как пророчество об Иисусе Христе.
Из этого два вывода. Первый: Павел – настолько эллинизированный еврей, что не знал еврейского (арамейского), что было в то время в городской Палестине и Александрии обычным явлением. Второй: многие недоразумения и ошибки перевода, как известно, отвергнутого ортодоксальными евреями, и стали отправной точкой христианства. Ибо создателями нового учения стали эллинизированные евреи, желающие обновить архаическую традицию собственной религии.

По виду кажется, что все Евангелия и Послания сочинялись лишь ради убеждения иудеев, что Христос именно тот, за кого выдают его его последователи. Между тем Евангелия стали основой веры христиан-неевреев, которых отчего-то не смущало, что даже в этих (редактированных) книгах Христос – есть Вождь, что спасет избранный народ Израиля. То есть очевидно не их (исключение – явно "эллинистическое" Евангелие от Иоанна). Но убеждали евреев при этом либо вовсе не евреи, либо полностью эллинизированные евреи, – те, кто хотел добиться от евреев сакрального преемства, "легальной адаптации". Иначе они не допустили бы такой дикой и кощунственной сцены с гласом Бога, глаголящим: "Сей есть Сын Мой возлюбленный…" (Мф. 3, 17), да и многих других, где Иисус идентифицирует себя с живым богом ("Я сошел с небес", Я есмь хлеб жизни", "свет миру", "от начала Сущий", который был прежде Авраама, "Я и Отец – одно", "видевший Меня видел Отца", и пр.), – и утверждает, что их уже на небе двое: "Я не один, но Я и Отец, пославший Меня. А в законе вашем написано, что двух человек свидетельство истинно", (Ин, 8, 16-17, – что, конечно, нелепая софистика, ибо Бог никак не может быть человеком…). И что Бог возлюбил Его прежде основания мира (там же, 17, 24). На мой взгляд, надо совершенно не разбираться в духе еврейского учения, чтобы написать такое, – на основе плохо понятых или перетолкованных цитат из Ветхого Завета.
Повторю: везде, где в Писании говорится о Сыне Бога или Сыне человеческом – имеется в виду народ Израиля, а не какой-то "реальный" сын, ипостась или лицо Бога. Вот и знаменитое пророчество Даниила о бредущем с небесными облаками Сыне человеческом, который дошел до Ветхого днями, и которому была дана и власть, слава, и царство над всеми народами на вечные времена (7, 13-14), и которое в Евангелиях толкуются как пророчестве об Иисусе, – у того же пророка совершенно ясно объясняется как пророчество о "народе святых Всевышнего", то есть очевидно об израильском народе (7, 27).
Христианам всех этих кощунственных нововведений показалось мало, и они ко Второму Богу  – еще изобрели отдельный Дух Святый, Третьего "Бога". И все снова от специфического прочтения Писания, например пророка Иоиля (2, 28), где Бог обещает "изолью от Духа Моего". В этом обещании нет ничего мистического. Потому что в параллельном месте у пророка Захарии Бог говорит, что изольет он всего лишь "дух благодати и умиления" (12, 10).
Естественно, есть в Писании и другие факты сошествия Духа Бога на смертных – и связаны они с пророческой практикой, когда Саул, будущий царь, стал пророчествовать (1 Царств, 10, 10). Либо как у Захарии: "И сердце свое окаменили, чтобы не слышать закона и слов, которые посылал Господь Саваоф Духом Своим через прежних пророков…" (7, 12). В другом случае это связано с выбором кого-нибудь в цари, например Давида: "и почивал Дух Господень на Давиде с того дня и после… А от Саула отошел Дух Господень" (1 Царств, 16, 13-14). (Это буквально совпадает с действием иранского "фарна" ("хварны"), материальной эманацией бога и неперсонифицированным сакральным началом, эквивалентным понятию "харизмы" или "славы".)
Аналогичным образом и персидский царь Кир, когда подвергся воздействию божественного духа, внушившего ему идею отпустить евреев восвояси (1 Ездры, 1,1), – стал мессией, помазанником (Исайя, 45, 1).
То есть сошествие Духа есть синоним некоего избранничества. В это смысле сошествие на Иисуса (правда, если он был бы уже хотя бы зачат) Божественного Духа – лишь утверждало его и пророческий и царский статус сразу. И в первоначальных вариантах биографии, полагаю, так и было. Но потом за дело взялись греки…
Зачатие Иисуса от Духа Святого вообще несколько странно, ибо "дух" ("руах") в еврейском и арамейском – женского рода. То есть выходит, что женское начало соединилось с другим женским началом – и породило Иисуса Христа!
В некотором смысле грамматически точнее было бы перевести этот "Дух", как "благодать".
"Святой Дух" у Луки, хула на которого не простится – это сам Бог. Поэтому и очевидно, что хула на Сына Человеческого и хула на Бога – совершенно разные преступления (12, 10).
"Дух Святый" как некую отдельную эманацию Бога с функцией "утешителя" и учителя сразу – первым зафиксировало Евангелие от Иоанна, самое платоническое из всех Евангелий, где апостолы попросту превращены в греков, а Иисус в Сократа (так что "Один из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса" (Ин. 13, 23)) и в котором Иисус максимально дистанцирован от иудеев, и его цель – не спасение Израиля (следы этой цели сохранились у синоптиков), ибо царство его – не Израиль (а не от мира сего).
С точки зрения иудаизма и отдельного израильтянина тех лет (как я его понимаю) – если Иисус ничего народу Израиля не дал – то он точно не Мессия. То есть с точки зрения израильской теократической традиции – то, что Иисус не Мессия – явствует не априорно (например, потому, что он из Галилеи), а апостериорно. И, однако, он парадоксальным образом оказался "Мессией" для людей, как правило, совершенно иной религиозно-политической традиции, чем та, в которой это понятие бытовало. Хотя на исторический момент появления Иисуса идея индивидуального, а не национального спасения, очевидно, уже пустила в Палестине и окрестностях глубокие корни (надо думать, это было влияние эллинизма и разочарование в надежде на национальную независимость). Но в любом случае, она была распространена среди достаточно специфических и немногочисленных групп населения. 

Поэтому иудеев Евангелия и Послания убедить никак не могли – своей абсолютно неиудейской сутью. Ну, и не убедили. И не евреи в этом виноваты.
Можно сказать, что христиане узурпировали или украли чужую идею, сильно ее исказив к тому же, – и в глубине души чувствуют это: что новая религия принадлежит им незаконно, что под ней нет "юридических" оснований, что они-то – не народ Израилев, если отбросить метафоры и слишком широкое обобщение. Возможно, отсюда и патологическая ненависть к евреям, отличающая практически любого христианина во все века, как к живым свидетелям подлога, как к тем, кто не дает им право видеть в Христе – Бога, кто не дал санкцию на их веру, а без этой санкции она становится как бы ненастоящей, аттракционом невиданного легковерия.
Если Иисус – не бог, то все обещания, которые он раздавал, – пустой звук, и все надежды христиан на воскресение – пустая иллюзия. С этим горько примириться.
Так же и в христианском обвинении евреев: "Христа распяли!" – есть очевидная нелогичность. Для начала, они его породили. Сами породили, сами и распяли. Своя рука владыка. Распяли же как сеющего смуту еретика, самозванца и святотатца. Мало ли еретиков и святотатцев уничтожили сами христиане, чтобы не понять мотивов?
И ведь приговор Христу был вынесен отнюдь не римской властью, а волей народа. Куда делись толпы последователей, о которых пишут Евангелия? Тут вообще нелепость: те, кто видел Христа реально – Бога в нем не увидели. А те, кто его в глаза не видел, спустя века – узрели! Особая, знать, у них оптика.
И то, что Бог-Христос не убедил свой народ, среди которого жил и действовал – выглядит весьма нелогично и подозрительно. Тут лишь два вывода: или разочароваться в Христе, или разочароваться в злокозненном народе (дело упрощается благодаря цитатам из того же Писания, ибо Бог евреев часто сердился на свой народ). И если из любви к мифу (правде Христа, как это преподносится нам церковью) надо возненавидеть целый народ –  значит, так тому и быть.
Для будущих христиан было бы несомненно удобнее, чтобы Иисус вообще не ориентировался на существовавшую национальную и чуждую им религию, раз в рамках ее он не мог завоевать желаемого статуса, – а изобрел свое учение с нуля. Но в то время так не было принято. Рассчитывающий на большой успех пророк и первоучитель должен был ссылаться на почтенную религиозную традицию, которой он наследует. Даже Магомет, создавший совсем новое учение, все же утверждал, что говорит от имени того же Бога, который прежде давал закон через Моисея и Иисуса (и мог бы успешно ссылаться на Второзаконие, 18, 15, на которое так активно ссылались евангелисты). Магомет как бы обвинил евреев в узурпации Бога, и узурпировал его в свой черед. Но понадобилось несколько веков опыта христианства, чтобы кто-нибудь решился на такой смелый шаг.
Другой метод использовал художник Мани, черпавший аж из четырех традиций: зороастризма, митраизма, христианства и буддизма. Но, во-первых, он тоже расценивал себя как наследника некоей традиции (с большой буквы, как у Генона), а, во-вторых, успех его синкретической и гностической по духу религии был ограниченным. Чистая гностика не способна преодолеть дуализм, удачно преодоленный христианством с помощью абсолютно монистического иудаизма. А дуализм никогда не будет тем, чем увлекутся широкие массы, для которых гораздо понятнее и привычнее видеть во главе небесного пантеона всевластного повелителя, Отца, по модели земного царя.
Справедливости ради надо отметить, что гностика знала одно интересное понятие, "сизигия", иначе: единство антагонистической пары, союз противоположностей. Но это тоже слишком абстрактная категория, мало приложимая к реальной жизни, чтобы стать предметом широкой веры.
Кстати, последующая еврейская каббала, совершенно гностическая по духу, стала значительно более похожа на христианство с точки зрения мистико-эсхатологических компонент, чем на древний иудаизм. Поэтому христиане, ничем не жертвуя в догматике (ну… почти ничем), –  могли вполне законно и с интересом заниматься ею.
Конечно, кроме "юридического" вопроса – в ненависти христиан к евреям скрываются и иные мотивы. Если отбросить еврейскую оборотистость и богатство, то главным становится претензия быть "избранным народом". Это, конечно, большая наглость! Это даже обидно: вы, блин, избранные, к тому же все скопом, а мы тут вроде как пописать вышли!
И "заслуга" Павла в том, что он попытался восстановить справедливость и поделиться еврейской благодатью (надеждой на спасение) с остальным человечеством. Но откуда у Павла было право это делать? Вот в чем вопрос.
И тут мы возвращаемся к началу разговора.
Мне скажут, что законность легитимации подтверждается тем, что христианство завоевало почти весь мир. Да, завоевало. Но завоевало именно потому, что сумело хорошо пообещать (как и марксизм, скажем). А насколько противоречиво это учение, и располагали ли те, кто обещает, реальными полномочиями на это, – никого не интересовало. Надо отдать должное хитрым грекам: понадобилось много веков, чтобы разобраться во всей путанице, которую они сочинили, породив самый успешный идеологический концепт двух последних тысячелетий.
В таком случае, мне скажут, что христианство легитимно хотя бы тем, что принесло пользу человечеству. Опять усомнюсь: христианство не избавило ни от одного конфликта и ни от одной войны. Напротив, христиане спокойно убивали друг друга тысячами и миллионами, словно никогда не было никаких заповедей. Христианская вера лишь чуть-чуть избавила человека от внутреннего страха, перспективы абсолютной смерти, глобальной неизвестности и пустоты. Не мало, конечно, но, видно, и тут не очень избавила и не всех. Утешение с какого-то момента больше не утешало, а обетование не убеждало. История очевидно противоречила догме.
Но это судьба всех религий.

P.S.
В разговоре о легитимности христианства въедливый читатель может задать мне каверзный вопрос о легитимности самого иудаизма. Известно, что предки исторических евреев исповедовали многобожие, от которого в Писании сохранились «проговорки»: «Яхве-бог фигурирует не только как главное действующее лицо, но и как один из богов, опасающийся, что Человек приобретает божественную сущность. Он говорит (Быт., 3: 22): "Вот, Человек стал, как один из нас, знающим добро и зло. А теперь: как бы он не простер свою руку, и не взял бы также от Дерева Жизни, и не стал бы жить вечно!" Очевидно, в исходном варианте предания действовали не только Яхве, но и другие боги израильского пантеона; к ним он обращается, мотивируя изгнание Человека из божьего жилища… Яхве фигурирует как собственно и исключительно израильский бог, аналогичный богам других народов. Обращаясь к аммонитскому царю, Йифтах говорит (Суд., 11: 24): "Разве не тем, что дал тебе во владение Кемош, твой бог, ты владеешь? А тем, что дал во владение Яхве, наш Бог, этим мы владеем". Однако одновременно он "великий Бог и великий царь над всеми богами" (Пс., 94: 3), "бог богов" (Пс., 50[49]: 1), т. е. глава пантеона, и "великий царь над всею землею" (Пс., 47[46]: 3).» (Шифман И.Ш. «Во что верили древние евреи?»; перевод автора). Отголоски находим и в "Исходе" (21, 6): «пусть господин его приведет его пред богов <Элохим> и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно». Но особенно много следов многобожия сохранилось в «Псалтири». В псалме 96 ст. 7: «Поклонитесь пред Ним, все боги <Элохим>». А в псалме 49: «Бог Богов, Господь возглаголал и призывает землю, от восхода солнца до запада». В псалме 8, ст. 6: «Не много Ты умалил его пред Ангелами славою и честью увенчал его…» В оригинале Ангелы – все те же «Элохим», "боги". Отражено первичное многобожие и в знаменитом 109 псалме: "И сказал Господь Господу моему…"; и в псалме 143: "Блажен народ, у которого Господь есть Бог".
В "Третьей книге царств" пророк Илия говорит: "Если Господь есть Бог, то последуйте Ему; а если Ваал, то ему последуйте" (18, 21). Как и в большинстве текстов Писания "Господь" здесь – "Яхве" ("Сущий"), а "Бог" – "Элохим", "Могучий", переосмысленное звание верховного божества у семитских народов, превратившееся в собственное имя Бога. Сама форма множественного числа этого слова (единственное должно быть "Элоах") несет память о многобожии евреев. "Ваал" же ("владыка", "повелитель") в западносемитской мифологии – одно из наиболее употребительных прозвищ богов, Балу, он же – потомок Элохима, демиурга. Символ Элохима – бык, поэтому израильтяне все время ему и поклонялись. Именно от его имени говорит Бог в собрании богов в псалме 81: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд... Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы…» В этом сонме богов Яхве (первоначальный Йево, покровитель древнеизраильского союза) – сын Элохима. (Мифологический словарь, стр. 85, 240-41 и 264.)
Однако в псалме 143 этот "Господь" имеет некий народ, а потом называется "Священником по чину Мельхиседека" – что как-то маловато будет для Бога, даже для Бога №2. Но именно этот Бог №2 и был богом израильтян. Неженатым и ревнивым. Его же отец, Элохим, имел, соответственно, и жену, Ашеру, праматерь богов. Позже евреи смешали Элохима и Яхве (или Адонаи вместо табуированного Яхве) и устранили почти все признаки многобожия и какой-либо божественной генеалогии.
Так что, да: легитимность иудаизма с точки зрения западносемитской мифологии – неабсолютна. Но может ли одна нелегитимнойть оправдать другую? К тому же мне не известно, как создатели Писания добивались "легальной адаптации" своей религии? То есть, что резали жрецов Ваала у потока Киссон – это понятно. Но вот священного преемства они как раз не добивались, сделав вид, что создали учение заново и на пустом месте, непосредственно через открывших все главные догмы пророков. И по прошествии стольких лет их уже не схватишь за руку. Да и вырос я не в традиции иудаизма, чтобы так переживать о нем.

Если я не прав – предлагаю друзьям меня поправить.


<11. 11 – 02. 12>