Веселый кавалер. Глава 1

Baroness Orczy. The Laughing Cavalier

Баронесса Орци. Веселый кавалер
      
Глава 1

КАНУН НОВОГО ГОДА

     Если бы снова повалил снег или погода была холоднее или слякотнее, или просто какой-нибудь другой...
     Если бы один из троицы испытывал большую жажду или другой был более настойчив...
     Если бы это был любой другой день года или любой другой час этого дня...
     Если бы трое философов избрали для своей прогулки какой-нибудь другой район Харлема...
     Если бы...
     Но довольно! Ибо нет конца всем тем "если бы", которые можно было бы привести в качестве доказательства, что лишь благодаря чистой случайности стали возможны события, коим предстоит стать предметом нашего повествования.
     В самом деле, если бы снова повалил снег, или погода была холоднее или слякотнее, троих философов гораздо раньше одолели бы жажда и тяга к уюту, которые можно утолить в поставленной на хорошую ногу таверне. И не будь это предпоследний час последнего дня 1623 года, ставшего отправным для настоящего рассказа, нашим героям незачем было бы слоняться по Гротемаркт, где они глазели на почтенных господ бюргеров и их добропорядочных жен, выстроившихся к вратам кафедрального собора в чинную процессию. Держа под мышками огромные библии с серебряными застежками, с выражением елейной умиротворенности на лицах, шли прихожане на Новогоднюю службу, желая снискать благосклонность небес перед началом нового года торговой и ремесленной деятельности.
     Зрелище это, очевидно, не лишено было известной привлекательности, почему наши друзья и предпочли подобное времяпрепровождение всем прочим.
     Но не будем предвосхищать события.
     События же последнего часа уходящего года и первого часа года грядущего так быстро сменяли друг друга, что, пожалуй, лучше, рассказывая о них, соблюдать тот порядок, в котором они происходили.
     Итак, всё началось на ступенях ратуши, ибо именно у ее подножия стояла наша троица как раз в тот момент, когда колокол собора возвестил, что истек предпоследний час последнего дня 1623 года.
     Минхер ван дер Мер, бургомистр Харлема, спускался по этим самым ступеням в компании минхера ван Зилкена, минхера Берестейна и других достойнейших горожан, членов муниципалитета и обладателей превосходных коллекций редких тюльпанов, лучших во всей Голландии. Существовало жестокое соперничество между минхером ван дер Мером, минхером ван Зилкеном и минхером Берестейном по поводу луковиц их тюльпанов, на которые они ежегодно тратили тысячи флоринов. Что же касается мнения горожан, то одни из них считали, что таким великолепным образцом "Semper Augustus", какой выставил бургомистр, не сможет похвастать никто иной из садоводов страны; в то время как другие полагали что вне конкуренции представленный минхером Берестейном "Schwarzer Kato". И вот, когда эта группа благородных членов совета спускалась по ступеням ратуши, чтобы в скором времени присоединиться к домочадцам, уже готовым отправиться на Новогоднюю службу в собор, – предметом их беседы были тюльпаны и луковицы, имевшиеся у них образцы и цены, которые были за них заплачены.
     – Четырнадцать тысяч флоринов заплатил я за мой "Schwarzer Kato", – произнес самодовольно минхер Берестейн, – сейчас же я не продал бы его и за двадцать тысяч.
     – У одного садовода в Овервене есть новый гибрид – разновидность "Shone Juffrouw": луковица доведена до совершенства, он выставляет ее на аукцион на следующей неделе, – сообщил минхер ван Зилкен.
     – В открытом торге такой тюльпан может принести своему хозяину по меньшей мере шестнадцать тысяч, – многозначительно заметил минхер ван дер Мер.
     – Я готов отдать за него столько, и даже больше, – изрек его собеседник, – если он действительно так совершенен, как об этом говорят.
     – Слишком поздно, – вмешался минхер Берестейн, издав короткий смешок, – сегодня днем я уже купил эту луковицу у человека из Овервена. Он нисколько не преувеличивал ее достоинств. Более замечательной луковицы я еще не видел.
     – Вы купили ее?! – вскричал бургомистр – тоном, в котором можно было различить все что угодно, кроме дружеских чувств к своему коллеге по муниципалитету.
     – Да, вот только сегодня, – ответил тот. – В настоящий момент она находится у меня во внутреннем кармане камзола. – Он прижал руку к груди, словно желая убедиться, что драгоценная луковичка по-прежнему покоится у него рядом с сердцем. – Я отдал за нее пятнадцать тысяч флоринов, – добавил он беззаботно. – Хозяин был рад избавить себя от хлопот и известного риска на аукционе, ну а я – не менее рад обойти своих милых друзей.
     Трое приятелей, которые стояли, прислонившись к стене ратуши, и случайно подслушали этот разговор, заявляли впоследствии, что никогда прежде не слышали более изощренных ругательств, чем те, какими разразились двое почтенных членов городского совета, вдруг обнаруживших, что их провели. Правда, едва ли это соответствовало действительности, ибо осведомленность в этих вопросах наших соглядатаев была такова, что даже тех бранных слов, которые они успели позабыть, с лихвой бы хватило, чтобы поставить в тупик всех бюргеров Харлема вместе взятых.
     Между тем члены муниципалитета достигли подножия ратуши. Здесь компания разделилась, причем налицо была заметная отчужденность, с которой кое-кто из господ советников прощался с минхером Берестейном. Он по-прежнему прижимал руку к камзолу, где во внутреннем кармане находилось то самое, замечательное растение, за которое пришлось выложить ни много ни мало – пятнадцать тысяч флоринов.
     – Взгляните-ка только на этого счастливчика, – произнес саркастический голос. Его обладателем был один из троих друзей, по прихоти судьбы ставших свидетелями разговора о луковицах и тюльпанах, который вели между собой члены совета.
     – Подумать только, – продолжал он, – мне никогда даже видеть не доводилось сразу пятнадцать тысяч флоринов. Клянусь святым Баво, что лишь ради того, чтобы подержать в руках такую кучу денег, я способен на любой подвиг. Убить своего злейшего врага, например, или... или двинуть по животу этого толстого, самодовольного члена муниципалитета.
     – Скажи только слово, дружище Диоген, – прозвучал в ответ хриплый голос, – и этому счастливчику, как ты его называешь, уже не долго останется радоваться своей луковице. Его зовут Берестейн. Кажется, я примерно знаю, где он живет. Время позднее... А туман на наших узких улочках достаточно густой. Скажи только слово...
     – В Амстердаме я знаю одного порядочного человека, – вмешался третий голос, удивительно высокий и мелодичный, – это честный торговец-еврей, который с радостью отдаст пару тысяч за луковицу, не задавая при этом лишних вопросов.
     – Скажи только слово, Диоген, – торжественно повторил хриплый голос.
     – И луковица наша, – сладкоголосо заключил третий собеседник.
     – И у троих философов в самом начале нового года окажется в кошельках столько денег, что они не будут знать, куда их девать, – произнес тот из приятелей, чей голос, казалось, искрился смехом. – Это чудесный план, Пифагор, и при иных обстоятельствах я не стал бы долго раздумывать, прежде чем за него взяться. Но сейчас...
     – Ну? – спросили два голоса – хриплый и высокий – одновременно, подобно фаготу и флейте в квартете. – Что сейчас?
     – Именно сейчас, достопочтенный Сократ и мудрейший Пифагор, у меня в кошельке есть три флорина, а месяц назад выстрелом из испанской аркебузы при штурме Бреды был убит самый назойливый из моих кредиторов; он умер как герой – упокой Господь его душу! Так что я могу себе позволить некоторое время – по крайней мере, эту ночь – вести себя, как порядочный человек, в добром согласии с заповедью "Не укради".
     – Ха! – глухо воскликнул хриплый голос, полный отвращения, – ты мог бы одолжить мне эти три флорина, что было бы вполне в духе порядочности...
     – И, более того, позволило бы мне наилучшим образом избавиться от излишней щепетильности. Не так ли? – весело рассмеялся тот, кого называли Диогеном.
     – Тут и так можно умереть со скуки, – заявил обладатель голоса-флейты, – не хватало еще, чтобы из-за какой-то там щепетильности нам приходилось платить дань благонравию.
     – Да что вы! Уверяю вас, что игра стоит свеч, и именно благодаря своей новизне. Что еще может спасти нас от скуки? – принялся уговаривать приятелей Диоген в обычной для себя беззаботной манере. – Давайте одну только эту ночь будем соблюдать все правила, которые налагает на человека порядочность, и я убежден, что подобное развлечение отнюдь не покажется неинтересным даже для таких искушенных философов, как вы.
     Сомнительно, чтобы представленные аргументы были признаны друзьями Диогена очень уж убедительными. Однако точка в этом разговоре так и не была поставлена, ибо как раз в этот момент Случаю угодно было начать ковать второе звено в той замечательной цепи событий, о которой автор взял на себя обязанность рассказать.
     С противоположной стороны Гротемаркт, где к тыльной части кафедрального собора примыкала сеть узких улочек, донеслось несколько пронзительных воплей, сопровождаемых угрожающими выкриками и периодически раздававшимися взрывами грубого хохота.
     – Ссора, – лаконично обронил Сократ.
     – Потасовка, – предположил Пифагор.
     Диоген ничего не сказал. Размашисто шагая, он уже наполовину пересек площадь. Остальные последовали за ним, стараясь не отставать. Его гигантская фигура жутковато вырисовывалась на фоне мрака и готового поглотить их тумана; время от времени он окликал своих друзей, и, как всегда, голос его готов был выплеснуться заразительным смехом.
     Вдруг он остановился, поджидая своих спутников. Душераздирающие крики и глумливый хохот слышались теперь отчетливее, с прилегающих к рыночной площади улиц на шум сбегались люди.
     – Давайте обойдем со стороны Флейсмаркт, – предложил Диоген, как только двое его приятелей подошли к нему ближе, – и таким образом выйдем к задней части собора. Если не ошибаюсь, весь этот шум исходит из того места, где некоторое время назад я заметил небольшую калитку на углу Дам-страт. Кажется, в нее тогда украдкой проскользнули несколько мужчин и женщин необычной наружности: по виду они вполне сошли бы за папистов; не вижу причин, почему бы калитка не могла быть входом в католическую часовню.
     – Ну, в таком случае, где же еще быть ссоре, как не там? – сухо произнес Сократ.
     – И нам не грозит, оказавшись на месте, обнаружить, что там нечего делать, – мелодично подытожил Пифагор.
     Трое друзей, надвинув на глаза украшенные перьями шляпы, решительно двинулись вперед. Уже успев по молчаливому согласию обнажить свои шпаги, они держали их наготове, прикрывая складками плащей. Они шли гуськом, так как улица была очень тесной, остроконечные крыши почти смыкались над их головами, толстый снежный ковер скрадывал их уверенные шаги. Вокруг было совершенно пустынно, и лишь неясный шум ссоры на Дам-страт долетал сюда, словно отдаленное эхо.
     Шагая таким образом, трое мужчин вскоре опять очутились у кафедрального собора – он смутно выступал из тумана по левую руку от них; крики и хохот впереди снова зазвучали ясно и пронзительно.
     "Во имя Христа!" – отчетливо донеслось до их слуха. Слова эти, полные страстной мольбы, с отчаянным постоянством звучавшие из уст женщины, производили жуткое впечатление, тем более тягостное, что сопровождались неумолкаемыми криками: "Испанцы!", "Шпионы!", "Паписты!" – и новыми взрывами громкого, непристойного смеха.
     Предводитель маленького отряда снова остановился: его длинные ноги, похоже, несли его быстрее, чем он хотел; он повернулся к друзьям и произнес, указывая рукой с зажатой в ней шпагой вперед:
     – Итак, мудрейший Пифагор, теперь ты видишь, что тебе не придется скучать в эту ночь? А ведь именно ты обрушивал бездну проклятий на эту туманную страну, называя ее невыносимо скучной. Взгляните! Что за приятная картина предстает перед нашим взором!
     Была ли картина приятной или нет – целиком зависело от точки зрения, которой придерживался тот или иной ее наблюдатель либо участник. Несомненно только, что она была захватывающей и живописной. В то время как три пары глаз из-под низко надвинутых шляп изучали ее детали, в морозный воздух взлетели три кратких возгласа, рожденных предвкушением грядущего удовольствия.
     Из-за густого тумана, встававшего над зажатой домами улочкой, в первый момент едва можно было разобрать, что там происходит. Очевидно лишь было, что довольно плотная толпа, заметно увеличивавшаяся с каждой минутой, по мере того как с разных сторон к ней присоединялись очередные зеваки, собралась на углу Дам-страт у высокой штукатуреной стены. Два смоляных факела, вставленные в торчавшие из стены железные кронштейны, отбрасывали неверный мерцающий свет на лица и фигуры нескольких мужчин, стоявших впереди толпы. Лица их были красными и разгоряченными – то ли от вина, то ли от необузданности чувств, а воздетые руки, сжатые кулаки и бочарные доски, которыми они потрясали, недвусмысленно указывали на немирный характер намерений.
     Прямо под факелами в стене находилась маленькая калитка. Калитка была открыта, и в темноте позади нее можно было различить смутные движущиеся тени, которые, сбившись в кучу, заполняли собой узкий неосвещенный проход. Именно со стороны этих сбившихся в кучу людей доносились причитания и обращенные к Богу мольбы о помощи, хохот же и угрозы исходили из толпы.
     Из-под трех широкополых шляп прозвучали три отчетливых довольных смешка, и три руки еще крепче сжали спрятанные под плащами обнаженные шпаги.

Перевод с английского.