Познание Бога или Бегство от страдания

Познание Бога или Бегство от страдания

Это очень специальная тема, только для интересующихся.

Адвайта-веданта (недвойственная веданта), одно из главных религиозно-философских течений индуизма, утверждает странную вещь: реален лишь Брахма, человеческий же мир – не реален. "Ложки нет", наш мир – иллюзия и майя. Чего ни хватишься, ничего нет, как сказал русский классик.
Но, собственно, об этом же говорят и все "поздние" религиозно-философские учения. Платонизм утверждает, что наш мир – темная пещера, а вот за ней, снаружи, есть подлинный мир. Христианство, мусульманство, поздний иудаизм – говорят примерно то же. Об этом же твердят (или твердили) джайнизм, зороастризм, манихейство, митраизм, культ Исиды и весь гностицизм…
То есть, что является очевидным продуктом нашего ума, иначе иллюзией, мечтой, – есть не иллюзия, а то, что "реально" – вот это иллюзия и есть. Ну, или плохая копия. Буддизм пошел еще дальше: он объявил иллюзорным как этот, так и тот мир. Но это, в общем, мало что меняет.
Прищемите себе палец и скажите, что боль – иллюзия. Видно, для того, чтобы начать такое говорить, некоторые одержимые идеей ходят по битым стеклам и горячим углям. Но это означает лишь то, что они научились (на краткое время) не воспринимать боль, а не то, что ее нет. Что эта реальность есть – каждый может в любой момент убедиться, пусть она ему не нравится. А вот другая, "подлинная" реальность проявляет себя как-то очень бледно и противоречиво, судя по тому, сколько несогласованных учений существует на ее тему.
Главная составляющая или психологическая основа всех этих учений яснее всего выражена в изначальном буддизме Дхаммапады: это бегство от страдания. То есть было установлено, что суть бытия есть страдание, и следствием этой мысли была разработка концепций по преодолению страданий тем или иным способом. Несовершенство, несправедливость и мучительность здешнего (реального) мира вынуждала искать иной мир с противоположными качествами. Либо искать мир, где нет вообще никаких качеств. "Где-то за большой рекой, говорят, такой покой!.." Это и есть «идея» или идеализм.
ХIХ век, не отказавшись от концепции страдания, объяснил его (страдание) неправильными социальными условиями. ХХ век с расцветом психологии стал трактовать страдание как внутреннюю проблему самой личности. То есть проблему "души". Но "душа" как метафизическое понятие и есть основа всех поздних РФУ (религиозно-философских учений).
Понятие "души" очевидно восходит к архаическому анимизму, о котором так много и исчерпывающе написал Тэйлор. Мертвые являлись древнему человеку во сне или в состояниях измененного сознания, следовательно, – они не умерли, не исчезли до конца, какая-то их часть осталась жива. Эта неумирающая часть была названа "душа". Именно через нее мертвое тело становится "живым", то есть чувствующим и воспринимающим.
Идея души являлась неплохой для своего времени психо-физиологической гипотезой, объяснявшей многие реальные явления. Но это было лишь начало ее триумфального спекулятивного шествия.
Фундаментальное психологическое состояние "тоски-страха", присущее любому человеку, и концепция неумирающей души породили идею тайного знания, то есть познания Истины или познания Бога. Процесс познания в некоторых учениях назывался "спасением", в других (индийских) – освобождением ("мокша").

Циник-доктор в романе Хаксли "И после многих весен" удивляется идиотизму людей, которые серьезно относятся к словам неких проповедников, призывающих познать Бога как Он есть. Мол, даже, женщину невозможно познать, как она есть, не говоря уж о Боге.
И все же существует небольшая разница между познанием Бога и познанием женщины, пусть второе совершенно невозможно. Но даже стремление к этому определяет некие предпочтения.
В призывах "познать Бога" может звучать высокопарность и глупая претензия, но, в конце концов, не в этом ли вся религия? И слова "познать Бога как Он есть" означают, как я понимаю, всего лишь призыв познать Его без посредников и готовых мнений о Нем. Этот Бог будет, скорее всего, очень отличаться от внушенного нам традиционными религиями, не исключено, что Он будет трагичен, а "познание" Его может принести как счастье, так и сомнение, тоску, и даже же отрицание.
В конце концов, вопрос о Боге – это всегда вопрос о человеке, это замаскированное расследование вопроса о своем бытие и только. И традиционные религии, увы, сильно засорили его.
При этом все познание есть ничто иное, как отражение собственного человеческого сознания, хотя я не вижу здесь ничего унизительного для концепции Бога. Положение, что Бог "вышел" из нашего сознания, был, скажем, "дискурсивно" выведен – не говорит о Его мнимости. Многие вещи были так же "выведены" в науке – и оказались подлинными. Например, Леверье сперва предсказал Нептун, а Галле его потом нашел в предсказанной точке.

Когда священник Дмитрий Смирнов одобряет Илию, заколовшего 450 языческих жрецов у потока Киссон – ибо, что же еще с ними делать? – и при этом считает, что так распорядился Господь, – это значит, что он совершенно не понимает, что есть Бог. И это священник!
То есть, он понимает, что был Бог во времена Илии, и именно с этим Богом хочет жить и теперь. Посему, как и положено защитнику того Бога, Бога Илии, он морально уничтожает богов всех прочих религий, для чего приводит пример кришнаита, который отрезал голову православному священнику – ибо "так ему велел Кришна". Естественнен вопрос: а тот православный, который проломил топором голову Александру Меню – ему кто велел, может быть, Иисус Христос?
И если этот фашист Илия живым был взят на небо, то не хило подумать, что это за "небо" и так ли туда должно хотеться?
Известный сектовед Дворкин посвятил ликбезовско-конспирологический том своего «Сектоведения» доказательству неоспоримой истины: как хорошо быть христианином, в отличии от несчастных из всех других конфессий. В нем утверждается, что «индуизм, особенно в своем оккультном аспекте, питает и, возможно, составляет ядро формирующейся на наших глазах религии или, вернее, консенсуса религий антихриста». Вывод этот он делает после долгого пристрастного анализа разных индуизских учений – из которого (анализа) он никак не следует.
«Языческое неразличение Бога и демонов, добра и зла, прельщение ложной красотой последнего выступают здесь со всей очевидностью», – пишет Дворкин об индуисском шактизме. Со всей очевидностью здесь выступает лишь догматизм автора, не способного преодолеть гностического дуализма и услышать то, о чем ему говорят ненавистные "язычники".
«Идеи, лежащие в основе сознания “Нью эйдж”, полностью отделяют его от истинного христианства, но в то же самое время делаются удобным орудием для объединения всех иных религий. Если личностный Бог может быть источником только одного учения, то безличный мистический дух в состоянии воплотиться в любой оболочке», – пишет он, анафематствуя несчастный New Age. Иллюстрацию гордыни и заблуждения коварных индуистов и их последователей он видит в том, что они, мол, считают себя Богом.
Автор книжки, надо думать, ничего не слышал про апофатическую теологию, Николая Кузанского, Эриугену и пр., вполне христианских, хотя и не ортодоксальных теологов, которые утверждали богоподобие человека, что Бог есть все, объединяли человека и Бога в единое понятие "сущего". Да и как еще можно понять наименование Бога – Единый? Отчасти это легло в сердцевину философии Гегеля: что Бог через индивидуальную человеческую жизнь познает Себя. Что человек есть инструмент самопознания Бога. Потому что (в отличие от некоторых людей, которые уже все для себя познали и решили) – Бог – это вечное познание…
 Это все верно, естественно, при допущении, что Бог – есть. И я сейчас не берусь тут что-то оспаривать и утверждать. Второе допущение, что Он чего-то не знает – совершенно противоречит догматической идее всезнания Бога. Невсезнание Бога ущемляет его Всемогущество. Однако всезнание делает Творение явно бессмысленным, а гнев Бога на собственных грешных «детей» – несправедливым и нелепым. Но я не хочу вступать здесь в догматические споры, пост вовсе не об этом.

В иудео-христианской традиции вся концепция Бога сведена до морального учения (к тому же испорченного идеей национального избранничества). У этой, изложенной в Библии, концепции, нет иной функции, кроме законническо-морализаторской. Бог низведен до роли судьи, отца, утверждающего некие законы поведения, прописанные с исключительным педантизмом: Творец вселенной делал распоряжения об овцах!
Есть в Библии очень робкие попытки разобраться с космогоническими и философскими вопросами (а с онтологическими и попытки нет): как произошел мир и откуда взялось зло?
С точки зрения Моисея мир был создан Богом сразу и неизменным, с небольшими корректировками в виде в изгнания из рая, потопа и огненных дождей – каждый раз в качестве морального аргумента. Удовлетворяет ли это всех пророков в их отчаянии? Полагаю – нимало! Библия – это тоже концепция, попытка что-то рационализировать. Например, древние туманные предания о том, как, кем и почему был создан мир. У индусов был свой вариант ответа, у греков – свой, у евреев – свой. Захотел Бог создать мир – и создал. Почему захотел, почему не раньше (или позже)? – концепция не отвечает. Ибо получится, что на Бога тоже действует некая необходимость, Ананке, так пугавшая Шестова.
Индийская мысль идет дальше: она силится понять, как вообще произошла то, из чего потом получилось все. "Я – смерть из-за смерти смерти стану духом, – так подумав, карья (следствие) создало дух, способный к глубокому размышлению", – сказано в "Брихадараньяке-упанишаде". (Есть тут какая-то параллель к "смертию смерть попрал".)
Зато уж морализаторская, "законническая" часть Библии прописана с совершенно ужасной силой, и никакая другая религиозно-правовая концепция с ней не сравнится. Бог здесь впервые заговорил с человеком, хотя заговорил, конечно, авторитарно: "указывал ли ты заре место ее…", спрашивает Господь у Иова. Нет? – ну, так и заткнись и не пытайся разобрать в Моей игре.
Конечно, боги всегда во всех религиях являлись людям. Они сами были "культурными героями", дававшими народам знания и законы. Греческая пифия, одержимая богом – говорила его голосом из своего тела. Греческие боги могли предупредить, предостеречь, напугать, спасти. Но им и в голову не приходило всучить людям Десять Заповедей. Про моральные заповеди у греков говорят философы, вроде Сократа, выводившего их диалектически.
Стоит предположить, что древними евреями сперва были придуманы заповеди, то есть попросту законы, а потом им была придана божественная санкция. Ведь никакой царь не правил сам по себе по праву силы, а лишь как помазанник, с божьего, так сказать, соизволения. Таким образом обеспечивалась его легитимность. Легитимность и обязательность Десяти Заповедей обеспечивалась их божественным происхождением. Так же обеспечивался статус русской "Голубиной книги": с неба упала.
Не стоит забывать, что в Библии имеется два варианта Десяти Заповедей, и второй, очевидно, более древний (Исход, 34, стихи от 14-го до 26-го):
1. …ибо ты не должен поклоняться богу иному, кроме Господа, потому что имя Его – ревнитель; Он Бог ревнитель.
2. Не делай себе богов литых.
3. Праздник опресноков соблюдай: семь дней ешь пресный хлеб, как Я повелел тебе, в назначенное время месяца Авива, ибо в месяце Авиве вышел ты из Египта.
4. Все, разверзающее ложесна, Мне, как и весь скот твой мужского пола, разверзающий ложесна, из волов и овец; первородное из ослов заменяй агнцем… (Полагаю, имеется в виду, что все первородное должно быть посвящено Богу, включая и детей человеческих, о чем свидетельствует другое место в Исходе: "Отдавай Мне первенца из сынов твоих, то же делай с волом твоим и овцою твоею…" (22, 29-30) и, конечно, история жертвоприношения Авраамом Исаака. Собственно, это универсальная архаическая норма.)
5. Шесть дней работай, седьмой день покойся…
6. И праздник седмиц совершай, праздник начатков жатвы пшеницы и праздник собирания плодов в конце года;
7. Три раза в году должен являться весь мужской пол твой пред лице Владыки, Господа Бога Израилева…
8. Не изливай крови жертвы Моей на квасное, и жертва праздника Пасхи не должна переночевать до утра.
9. Самые первые плоды земли твоей принеси дом Господа, Бога твоего.
10. Не вари козленка в молоке матери его.

"И сказал Господь Моисею: напиши себе слова сии, ибо в сих словах Я заключаю завет с тобою и с Израилем. И пробыл там [Моисей] у Господа сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил; и написал [Моисей] на скрижалях слова завета, десятословие" (Исход, 34, 27-28). Замечательно, что эти заповеди (архаический вариант) повторены в Исходе дважды. Козленок этот несчастный был Господу важнее, чем "не убий".
Как говорится: почувствуйте разницу. Очевидно, что это совершенно иные Десять Заповедей, в которых нет пункта 3: не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…; и нет всех пунктов с 5 по 10: всех этих сомнительных вставок про "не убивай", "не кради" и т.д. Ибо в том же Исходе Бог сперва надоумил евреев обокрасть египтян (меня поправят, что "не укради" имеется в виду у своих, а не у чужих), чуть позже ввел норму "душу за душу, глаз за глаз" (Исход, 21, 23-24), "Кто ударит человека так, что он умрет, да будет предан смерти" (там же 21, 12), можно убить вора (там же, 22, 2), "ворожеи не оставляй в живых"; "скотоложник да будет предан смерти"; то же с приносящим жертву другим богам (22, 18-20); "Кто украдет человека [из сынов Израилевых]… то должно предать его смерти. Кто злословит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти" (21, 16-17). Кто не соблюдает субботу – тому смерть (31, 14). Не забудем, что немедленно после "вручения" гуманных, с "не убий" Заповедей тот же Бог повелел Моисею и сынам Левииным: "возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего" (Исход, 32, 27)…
В этом царстве тотального убийства почти за все – анахронизмом звучит норма "не убий". Притом что все нормы наказания за убийство, воровство и прелюбодейство описаны с точки зрения той или иной уплаты-воздаяния буквально в соседних главах, в ряду других преступлений и провинностей. То есть если в "архаическом" варианте Десяти Заповедей перед нами запреты и предписания явно магические (и потому аутентичные), кающиеся отношений между человеком и Богом, связанные с урожаем и благополучием племени, то во втором и известном варианте – в основном чисто законнические, касающиеся отношений между самими людьми, бессмысленные в качестве договорных норм Бога с человеком, коли человек уже придумал судебную цену за нарушение любой нормы. Норма Бога с человеком будет подлинна, если за нарушение ее наказать может (и должен) лишь сам Бог.

Само понятие добра и зла происходит целиком из религии и является рациональным переосмыслением первобытных табу и обрядовых жреческих канонов. Впрочем, древние этические нормы полны следов скрытой реакции на политическое и гражданское состояние составителей этих норм. У евреев в силу нерешенности территориального вопроса доминировала идея национальная, опирающаяся на сильного племенного бога – покровителя израильского народа. Отсюда – сила древних религиозных табу и предписаний, от этого божества исходящих.
У христиан – парий в греко-римском мире, парий среди иудеев, то есть людей без государства и отечества – само собой преобладали внегосударственные и абстрактные формы морали.
И у тех и у других легитимация моральных требований коренится в Боге. Морально не то, что полезно или приятно человеку, морально то, что подчиняет его обязательствам, вне всякой связи с пользой или вредом для него от их исполнения. «Источником моральных обязанностей является Бог», – как пишет Йосеф Бен-Шломо. И именно это придает морали подлинную ценность. (Это если смотреть на предмет поверхностно. Ибо если судит за выполнение–невыполнение нормы – Бог, то налицо связь пользы и вреда: не выполнил – получай наказание. Тогда как, если податель нормы – человеческий закон, то он может и не заметить преступления, и ты выполняешь норму (если выполняешь) не из-за страха наказания и не в расчете на воздаяние, а по доброй воле, из-за любви к «добру».)
И лишь эллинистический мир создал мораль чисто рациональную, отделенную от религии, удобную для социального бытия. Придерживающиеся наружного пиетета к богам, греческие философы видели наивысшее благо в соблюдении предписаний прежде всего гражданских или предписаний разума. И здесь для них противоречий не существовало: добро это не то, что боги назначили добром, как в целом следует из иудео-христианства, а добро хорошо само по себе, но прежде всего: справедливо и добродетельно то, что полезно Отечеству (полису). Все выгодное полису было одновременно выгодно богам, защитникам справедливости, полис же никогда не противоречил воле богов, традиционно защищавших интересы полиса.
На самом деле греческая "польза Отечеству" не сильно отличается от блага "избранного народа", о котором заботится Адонаи-Элоим. Другое дело, что в Иудее не было светских философов, которые утверждали бы нормы морали, далекие от религиозной традиции. В Иудее были пророки, "святые", мистики самой крепкой закваски, но светских философов не было. До самого Филона Александрийского, если его, конечно, можно таковым назвать.
Если принять Аристотеля, этого «безупречно квадратного» человека, за мерило греческой добродетели, то мы получим, что добродетель –  не самоцель. Это лишь инструмент счастья: "Добродетель – способность поступать наилучшим образом [во всем], что касается удовольствий и страданий, а порочность – это ее противоположность", – пишет он в "Никомаховой этике". Или иначе: «Счастье – это… деятельность души сообразно добродетели». Но что же, наконец, добродетель? А это мудрость, сообразительность, рассудительность, щедрость и благоразумие. Всего-то. Проще говоря, добродетельный человек это тот, кто щедр и у которого есть голова на плечах. Чуть позже он добавляет сюда правосудность.
Есть и иное определение: добродетельным будет тот, кто хорошо справляется с удовольствием и страданием. "Нравственные устои… это то, в силу чего мы хорошо или дурно владеем [своими] страстями, например гневом…" Есть и совсем странный вывод: добродетельный человек это тот, кто хорошо выполняет свое дело. (Ребята из ЦК КПСС подписались бы под ним обеими руками.)
Наконец, он приходит к выводу, что "Добродетель… есть некое обладание серединой". Середина, поясняет он, это выбор души между двумя видами порочности, проистекающими от избытка и недостатка чего-нибудь. И тут же поправляет самого себя, что не всякий поступок допускает середину, и приводит в пример блуд, человекоубийство или мужество. В мужестве и благоразумии надо избирать избыток, а в человекоубийстве и блуде – недостаток.
Кажется, что идеальный человек Аристотеля это тот теплый, которого презирал апостол. Однако сам философ предлагает нам понимать под мужеством середину между трусостью и безрассудностью, под щедростью – середину между скупостью и мотовством и т.д. В общем, добродетельный – это умеренный во всем, что касается желаний и страстей. Что такое умеренность или должное в каждом конкретном случае – решает не абстрактная зафиксированная норма, а сам человек. Мудрый, рассудительный решает правильно, безрассудный – нет. "Ничто, вероятно, не отличает добродетельного больше, чем то, что во всех частных случаях он видит истину так, будто он для них правило и мерка" ("Никомахова этика",1113а 30). Вот откуда вышел знаменитый Категорический императив Канта!
Философ пишет тут именно о "частных случаях", потому что "общие случаи" контролирует закон. Добро по Аристотелю лучше закона – в том смысле, что оно может вносить поправки в закон (там же, 1137b 5-25). Иначе, добрый человек тот, кто способен сознательно избрать добро и приносить не другому, а себе ущерб, несмотря даже на поддержку закона.
Кстати, греческий закон того времени уже был лишен нормы "глаз за глаз": "неправосудно поступают, делая в ответ то же самое, из-за чего пострадали…" И "поступать неправосудно" хуже, чем "терпеть неправосудие".
У Аристотеля есть противоречие: с одной стороны, счастливым будет тот, кто действует добродетельно, с другой, – «невозможно совершать прекрасные поступки, не имея никаких средств». То есть человек уже должен быть «счастливым», хотя бы в плане капитала. А бедный не может быть ни добродетельным, ни счастливым.
Тем не менее, учение Аристотеля об этики не имеет догматического звучания. Поступок нельзя возводить к иным источникам, кроме самого человека. То есть мораль Аристотеля автономна и свободна. Он не выискивает в традиции и не вырабатывает сам незыблемых правил: "ведь во всем, что связано с поступками… нет ничего раз и навсегда установленного". Его этика беспримерно реалистична и лишена фанатизма.
Кроме того: помимо первой редакции "Категорического императива", Аристотель, может быть, одним из первых произнес знаменитое «Золотое правило». На вопрос: «Как вести себя с друзьями?», он ответил: «Так, как хотелось бы, чтобы они вели себя с вами».

Сократ считал за добродетель – мужество, рассудительность и справедливость. И, самое главное, очищение от всех страстей. Попросту отрешение души от тела. Добродетель философа – не бояться смерти. Это не противоречило тому, что, по Сократу, прекрасно и хорошо то, что полезно. Ведь: смотря что считать за ползу? И, однако, он же считал, что «не должно… делать людям зло, даже если бы пришлось и пострадать от них как-нибудь… Воздавать злом за претерпеваемое зло ни в коем случае не правильно» («Критон» 49, с, d).
Сократ вывел свое моральное учение сам, без подпорок легитимации и традиции полиса (за что был осужден). Но что хорошо (?) для философов, плохо для народа. Простому народу нужно: а) утешение – именно из-за страха смерти, б) верховная санкция: я готов и умереть, но пусть мне докажут, что этого хочет Бог! Собственно, в этом вся история Иова.
У Сократа такой санкции и утешения нет (пусть он и "гарантирует" добродетельным людям отличное посмертное существование ("Федон")). Поэтому победила не философия, а религия, то есть комплекс санкционированных "сверху" норм поведения и легитимных "документов" на право народа владеть данной землей и угнетать другие народы.

Смысл ветхозаветного "Иова": может ли человек верить "даром"? Чем держится вера человека? Сатана считал, что вера человека, вера Иова – держится строгим соблюдением "коммерческого" договора: Бог благорасположен к Иову за то, что тот живет праведно; Иов живет согласно Закону и знает, что Бог воздаст ему сторицей. Собственно, это и обещал Моисей евреям под Синаем: тех, кто верит Закону – Господь Бог наградит, а остальных – накажет. Все предельно рационально и просто.
И вдруг Бог и Сатана устраивают моралистический эксперимент: а что, если то, что наобещал Бог через Моисея, перестанет исполняться? То есть начнется то, что и есть в реальной жизни?
То, что терпение должно быть вознаграждено – это очень человеческая и правильная мысль. Человеку то и дело приходится практиковать вещи сложные, не приносящие очевидного результата – в надежде, что он все же будет, и усилия не пропадут даром, иначе зачем стараться?
В древности удача в любом деле зависела не от самого человека и его индивидуального упорства, а от правильности выполнения ритуалов, посредством которых благодарный медведь давал себя убить на охоте, а пришедшие позже боги даровали победу над врагом. Такое (архаическое) положение вещей отражено в интернациональной сказке: герой правильно отвечает на поставленные вопросы – получает разные дары и блага. Отвечает неправильно (ложный герой) – получает по жопе.
Текст "Иова" свидетельствует о точке перехода от коллективной и чисто магической веры и заслуги (отраженной в сказке) – к вере и заслуге индивидуальной. В общем, текст "Иова" стал идеологической поправкой к очевидной неработе Закона (магических практик) в многочисленных случаях реальной жизни.
Надо было обосновать веру в такой неприятной ситуации, когда все против нее, когда она как бы сама по себе, вопреки обстоятельствам, в отсутствии Бога или в момент Его молчания. Это приближает нас к созданию концепции автономной веры, абсурдной веры Тертуллиана.
Парадоксален конец "Иова": Бог отнюдь не хвалит героя, вызвавшего Его на суд с точки зрения Закона, самим Богом данного еврейскому народу. Богу наплевать на Закон. Бог "Иова" отвергает само право человека судиться с Ним. Бог неподсуден в любом случае, что бы Он ни делал, как классический патриархальный отец. Сам Закон не имеет безусловной силы. Бог свободен карать и миловать, исполняешь ты его (Закон) или нет.
В финале создатели "Иова" попытались совместить эти две "истины" в некоей оптимистической каденции: человек должен верить в отсутствии благодарности и пользы, вопреки, и что только Бог знает, зачем твое страдание было нужно: Иов был вознагражден.
"Другие дети ведь, и жены же не те! Но Иов разницы не замечает, бедный".

Можно сказать, что "Иов" был идейной предпосылкой "личных" отношений Давида с Богом, отраженных в Псалтири. Ибо вся Псалтирь – это жалобы Псалмопевца на божественное промедление ("открой ухо Твое", "доколе, Господи, будешь забывать меня вконец", "Для чего, Господи, стоишь вдали, скрываешь Себя во время скорби?", "Боже мой! [внемли мне], для чего Ты оставил меня?", "Восстань, что спишь, Господи!" (во как!)) и просьбы спасти и избавить от беспрерывных притеснений врагов.
Скорее всего, Псалтирь не имеет отношения к историческом царю Давиду, а создана во время Вавилонского пленения, на пятьсот лет позже: "Когда Господь возвратит пленение народа Своего, тогда возрадуется Иаков и возвеселится Израиль" (13, 7) или: "Ты отдал нас, как овец, на съедение и рассеял нас между народами; без выгоды ты продал народ Твой…" (43, 12-13). Есть и прямой анахронизм: "Ради храма Твоего в Иерусалиме цари принесут Тебе дары" (67, 30) – но при Давиде никакого храма в Иерусалиме не было!
И ведется огромный монолог не от имени царя, а от имени некоего "святого": "Знайте, что Господь отделил для Себя святого Своего; Господь слышит, когда я призываю Его" (4, 4; то же в 15, 10). Можно даже сказать, что Псалмопевец говорит с Богом от имени всего народа Израилева, притесняемого и гонимого, а не от своего личного (во всяком случае, большей частью). И слова "С Тобой я поражаю войско" надо понимать, что – с Богом – Израиль поражает войско, а не царь Давид. Есть и прямые проговорки: "Мы возрадуемся о спасении твоем и во имя Бога нашего поднимем знамя… Господи, спаси царя и услышь нас…" (19, 6 и 10), "Буду возвещать имя Твое братьям моим" (21, 23), "Непорочность и правота да охраняют меня, ибо я на Тебя надеюсь. Избавь, Боже, Израиля от всех его скорбей" (24, 21-22). (Все выделения – мои, Песс.) Поэтому в псалмах преобладают общие понятия, крайне неконкретные риторические обороты, вроде: "Он <Господь> вывел меня на пространное место и избавил меня, ибо Он благоволит мне". Нет и никаких исторических деталей, хронологически сопоставимых с реальным правлением царя, как оно отражено в книгах Царств. Например, к какому моменту истории царя Давида мог бы относиться сей пассаж: "…псы окружили меня… пронзили руки мои и ноги мои. И можно перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий" (не рассматривая это, конечно, как "предсказание" о Христе) – даже если воспринимать все это как раскидистую метафору? В защиту авторства мы имеем лишь редкие и неизвестно чьи комментарии перед некоторыми псалмами, типа: "Псалом Давида, когда он бежал от Авессалома, сына своего", притом что сам псалом ни о чем подобном не упоминает. А ведь так естественно было бы пожаловаться тут на нечестие детей, поднявших руку на родителей своих, и попенять отрасли, замыслившей такое скверное с точки зрения Закона преступление.
То есть Псалмы относятся к середине тысячелетия перед Новой Эрой, эпохе тотального идейного переустройства человечества, когда у многих народов появились новые духовные учителя и новые духовные учения, далекие от прежних магических практик. Когда само понятие "религия" было сильно изменено.
Характерно, что именно в Псалтири прозвучала великая фраза: "Сказал безумец в сердце своем: "Нет Бога"". Так в отношениях между человеком и Богом впервые возникло разногласие и едва не ссора, когда человек стал требовать от Бога справедливого суда (как бы предупреждая: "А иначе, смотри, Бог, я объявлю, что тебя нет!"), когда сам человек осмелился судить Бога! С этого момента судьба Бога была предрешена. Революция против Бога началась с Иова и Давида, когда раб потребовал справедливости. А кончилась Ницше, приговорившего Бога к смертной казни.

Бог-ревнитель, в ярости наказующий нечестивых детей своих – самая скверная часть Библии, отравившая мозги и сердце стольких поколений, наставившая стены между людьми. Ибо ненависть к иноверным, безверным или грешникам санкционировалась самим Господом. На них лежала ответственность, что Бог гневается на город или народ и вместо милосердия своего – обрушивает несчастья и голод. Теодицея постоянно нуждалась в человеческой крови, чтобы оправдать существующее зло в мире, управляемом благим Богом.
Бог Ветхого Завета, Бог Апокалипсиса входит в странное противоречие апостолом, сказавшим, что Бог есть любовь. (По иронии этот же апостол сделан автором Откровения.)
Бог Ветхого Завета больше похож на Сатану, чем Мефистофель у Гете или черт Ивана Карамазова. Собственно, гностики так Его и понимали.
«Бог Ветхого Завета – возможно, самый неприятный персонаж в мировой литературе. Ревнивый и гордый этим, мелочный, несправедливый, безжалостный властолюбец, мстительный, кровожадный этнический чистильщик, женоненавистник, гомофоб, расист,  детоубийца, сеющий чуму и смерть садомазохист, капризный, злобный хулиган». (Ричард Докинз)
Очевидно, что концепция Бога развивалась вместе с человеком, его представлениями о добре и зле. От Бога-ревнителя, до Бога, который есть любовь и свобода – дистанция огромного размера. В мусульманстве Он, кстати, так и остался только мстителем, ревнителем и хитрецом.
Мы поместили в Него лучшее, что есть в нас. В Боге нет ничего, чего не было бы в человеке. Именно поэтому Бог Ветхого завета – такой безжалостный, а иногда просто подлый. А иногда – разумный и милосердный судья, отвергающий ненужные ему жертвоприношения и устами своих пророков утверждающий: "Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего своего, как самого себя" (Левит, 19, 18). Конечно, ближний – это пока что только иудей. Но подавляющая часть великих афоризмов Евангелия пришла туда из Ветхого Завета. 
Мне возразят: как так мы могли что-то куда-то поместить, ведь для большинства человечества  концепция добра проста и рациональна: хорошо – это когда я украду жены, плохо – когда у меня украдут жену ("мораль" готтентотов). Релятивистским представлением о добре были проникнуты все идейные войны что древности, что XIX и XX вв.: добро это то, что хорошо для моего народа (класса), зло – что для него плохо.
Ну, слава Богу, пророки и художники никогда не относились к большинству. Они не привязывали себя к нации, классу, корпорации, интересы которой им следует защищать, находя в Библии и Марксе все, что угодно, что можно трактовать десятью способами – в зависимости от поставленной цели. Их одиночество и отчаяние были слишком искренними для таких игр. Это отчаяние Иова, познавшего Бога как Неизбежность, Рок и трагедию, познавшего Бога как Ананке. Бога, к Которому нельзя взывать.
Появившись на стыке культур и венчая несколько религиозных традиций – христианство оказалось их заложником. Например, концепции геенны, где плач и скрежет зубовный, и где червь не умирает и огонь не угасает. Как, опять же, это сочетается с тем, что Бог есть любовь? Или это снова любовь лишь для своих, тех, кто верит правильно или принадлежит к избранному племени? Посмертное существование и, тем самым, наказание в иудаизме первоначально отсутствовало ("Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, ибо в смерти нет памятования о тебе: во гробе кто будет славить Тебя?" – Псалтирь, 6, 5-6) и появилось лишь у поздних пророков. А саддукеи так и потом его отрицали. И оно отлично соединилось с тем, что думали по этому поводу доплатоновские греки (тогда как во времена Платона уже доминировала идея, что душа исчезает вместе с телом). И все средневековье было целиком отравлено этой идеей. Кажется, из всего христианства оно уяснило лишь идею посмертных мук, притом, практически неизбежных. А те, кто хотел видеть Христа другим, альбигойцы, скажем, или катары, – немедленно уничтожались с благословения официальной церкви.

Нет, средневековое христианство не то, что не знало античную «богословскую» мысль, а знало ее даже, я бы сказал, слишком хорошо. Мне кажется, здание исторического христианства – это Священное Писание, перетолкованное с помощью платонизма. Особенно, если отнести к платонизму и Аристотеля (как его наследника и во многом продолжателя). (Может, это всем специалистам известная банальность? Тогда прошу прощения.) Платонизм лишь усилил и оправдал дуалистический конфликт материи и духа и поддержал идею посмертного воздаяния – всем по мере их земных заслуг. С другой стороны, платонизм никогда не был чистым дуализмом гностиков. И вполне в духе Августина признавал, что зло – не субстанция-материя, а недостаток изначальной чистой формы и идеи, её порча и повреждение.
Порвав с любым "языческим" оккультизмом, сведя все трансцендентальное к жесткой догматике и высокой (и скучной) абстракции, доведя антагонистический конфликт земля–небо, идея–реальность до бескомпромиссного градуса накала – историческое христианство открыло дорогу западному рационализму, секуляризму и техницизму, отказавшимся от услуг своих слишком максималистичных богов, и обеспечило цивилизационное превосходство Запада над всеми другими народами и частями света.
Но это отдельная и большая тема.
Главное, что в «бегстве от страдания» Запад избрал методом техническую цивилизацию и эмпирическую науку, пусть его успехи нельзя назвать безусловными. Реальность – не иллюзорна, раз на нее можно воздействовать и менять в более благоприятную форму. Реальность – это инструмент людей, то, что может подчиняться им – даже если боги хотят обратного. Реальность – форма независимости человека, и даже смерть – фактор свободы. Страдание и несогласие с ним – есть отправная точка созидания.
И последнее: ни одна идея не есть достаточная для жизни. Жизнь перехлестнет через надолбы идеи и вторгнется в человека во всей своей устрашающей и великолепной подлинности.

2011