Феничка части 32-37

                32
«Прошло два месяца в работе на кухне и в общении с Клавочкой и Сергеем Ивановичем. От них она ещё больше узнала о своём Мише, о том, как уважают его здесь и считаются с ним. Вот и её разрешили привезти сюда, а теперь и присматривают за ней, и помогают ей.
Однако и через два месяца Мишель не вернулся домой. Феничка забеспокоилась. Стала просить Сергея Ивановича помочь ей навестить мужа в больнице.               
  Вскоре они вдвоём поехали в город. Дорога показалась ей очень тяжёлой, даже почудилось, что у телеги – квадратные колёса.
У Фенички ныла поясница, кружилась голова. Когда зашли в больницу, ноги подкосились, и она  упала в обморок. Сергей Иванович взял её на руки и отнёс в кабинет врача. Всё тот же врач, который бывал у них на стройплощадке, привёл её в чувство, стал говорить с ней, одновременно ощупывал голову Фенички, руки и ноги, тихонечко помял живот и тихим, ласковым голосом, глядя из-под густых седых бровей, сказал:
-  Я так думаю, что вам уже не в тягость будет  послушать меня. Хочу вас поздравить, милочка, вы скоро станете мамой.
Феничка сидела тихо, слушала этого забавного человека, который распорядился взять сейчас же у неё анализ на туберкулёз и  ещё - зачем-то кровь из вены..
Феничка никогда не бывала раньше  в больницах. Лечила их обычно мама травами да заговорами. Когда же медсестра брала кровь из вены, ей стало больно, она заплакала, как маленькая. Старый врач погладил её по головке и сказал:
- Сочувствую, больно, но вы должны быть мужественной, ведь вы теперь отвечаете не только за себя, но и за дитя, которого вскоре будете иметь, если даст бог вам здоровья и удачи. А удача вам ох как нужна! Я так понимаю,  Михаил Олексин ваш муж, а у него, милочка, - проблемы со здоровьем. Мы, конечно, сделаем всё, что от нас зависит,  но и вы должны помочь ему.
- А чем я могу ему помочь? – наконец заговорила Феничка, вспомнив, зачем она сюда приехала, и сама испугалась своего слабенького, но по-детски звонкого голоса.
Врач что-то быстро писал в толстой разлинованной книге.  Вновь посмотрев из-под седых бровей,  сказал:
- Любить своего мужа, кормить его лучше и родить ему здорового ребёнка. Ведь он вас любит. Он все уши прожужжал нам, что нужно скорее домой, к Феничке. Думаю, что скоро он вернётся к вам домой.
Феничка встала с кушетки.
-  А можно сегодня?
-  Нет. Надо пройти курс лечения.
- А увидеть его можно? Пожалуйста! - жалостливо попросила Феничка.
- Сестричка! Проводите барышню. Ей уже гораздо лучше.  Но только через стекло, в целях безопасности. На той неделе посмотрим, какие будут результаты лечения.
Сергей Иванович в это время уже разговаривал через застеклённую раму в коридоре с Михаилом:
- Всё идёт по намеченному тобой плану. Всё ладненько. В общем мы с тобой договорились, как только подлечат, ждём тебя!
Мишель кивнул в знак согласия и,  увидев Феничку,  воскликнул так, что все оглянулись:
- Феничка! Ласточка!
Она стояла перед ним, смотрела на него сквозь стекло, и тихие слёзы катились по её щекам. А он всё говорил, говорил, а она почти его не слышала. Очень хотелось к нему прижаться, как  к мамке, и чтобы он её погладил, как маленькую девочку.
Через какое-то время Сергей Иванович взял её за плечи и повёл к выходу.
Известие о беременности, любовная тоска по Мишелю и какая-то странная жалость к себе (и от-куда она взялась?) , всё нахлынуло в одночасье, и Феничка, сидя на подводе, разрыдалась. 
Сергей Иванович стегнул лошадь и, пододвинувшись поближе к рыдающей Феничке, обнял её и стал гладить по головке, как маленькую,  приговаривая:
- Ну, всё, всё. Ладненько. Сейчас затопишь дорогу слезами, лошадь увязнет в грязи. Будешь помогать вытаскивать телегу? Нет? Не хочешь? И правильно! И ладненько. Лучше перестать плакать. Так мудрее, и всем будет от этого хорошо: и тебе, и ребёночку, и мне, потому что страсть не люблю слёз. Ну, всё? Вот и ладненько, – уговаривал он всё ещё всхлипывающую Феничку, вытирая ей слёзы своим носовым платком. 
Сергею Ивановичу по-отечески хотелось помочь девочке, отвлечь её от переживаний. Телега тряслась по разбитой колее, снова укачивая Феничку, а он всё рассказывал о себе, о том, что не знает своих родителей. О том, как одна женщина поздней осенью нашла его на дороге совсем маленьким, младенцем и отнесла в ближайшую церковь, где семья приходского батюшки приняла его и воспитала, как своего.
- А когда я подрос, то сами мне и рассказали, что родители мои татары, ехали с товаром на север, на них напали разбойники,  двоих сопровождающих и мать с отцом бандиты убили, товар и коней забрали, а меня оставили на брошенной подводе, –рассказывал Сергей Иванович Феничке. - Сам батюшка Иван с матушкой Пелагеей ходили на ту дорогу, видели всё своими глазами и схоронили там же в лесу всех убитых. А назвали меня так, по-русски, чтобы не пристала ко мне нечистая сила и горюшко. Сергием – в честь святого Сергия Радонежского, отчество дал батюшка от своего имени, Ивановичем, а фамилию придумала матушка Пелагеюшка, что, мол, найденный был, Найдёнов. Они меня выходили и образование дали. Я их всю жизнь благодарю. Работал я в Питере на заводе мастером, и всё было ладненько. Но, когда началась Первая мировая война, пошел добровольцем на фронт. После увяз в Гражданской, участвовал в разгроме белогвардейцев, дошел с боями до Черного моря.
- А какое оно, Черное море? Впрямь оно черное? – спросила Феничка, сильно увлечённая рассказом Сергея Ивановича.
- Нет, но очень большое. И не чёрная вода, а красивая, голубая, а вот на глубине, где корабли большие ходят, оно тёмное-тёмное, будто черное.
- А какие они корабли? – не унималась Феничка.
Слушая рассказ Сергея Ивановича, она  отвлеклась от своих мыслей, представила себя и Мишеля на большом корабле, и сразу  большие черные волны стали укачивать её. Успокоившись,  уснула, но не надолго. Сергей Иванович несколько раз останавливал подводу, чтобы дать ей передохнуть. Попробовал её покормить теми харчами, которые собрала в дорогу Клава. Но Феня наотрез отказалась. Лишь пила воду из походной фляжки, с которой Сергей Иванович, по его же словам, никогда не расставался, с самой войны».
                33
«Приехали в вечер, было уже темно. Клавочка помогла лечь Феничке в постель, и она проспала долго и крепко. Утром Клава её не стала будить, тихонько ушла на работу одна.
Феничка  проснулась и лежала молча и тихо, глядя в потолок, прислушиваясь к своим ощущениям внутри себя.
Она вспомнила, что когда её мать ждала Ваничку, то видела у неё большой живот, и в нём кто-то временами шевелился, толкался. Иногда Феничка прикладывала руки к её животу и ощущала  толчки, будто кто-то стучался в этот мир.
И вдруг она подумала, что если у неё будет такой большой живот, Миша разлюбит её. И она снова расплакалась: было очень жалко себя.
А после подумала, что вот там, внутри неё маленький ребенок, он же всё слышит, всё понимает и переживает вместе с ней.
Это были первые её мысли о ребёнке. И стало ей стыдно перед ним. Она ведь уже большая!  Это он – маленький, а она должна заботиться о нём, как о братике Ваничке когда-то. Только тот  был рождён мамой. И она родит, и будет мамой для своего ребёночка. «Интересно, а это больно, родить?» - спрашивала она себя.
Как-то сразу Феничке стало не хватать её, всё понимающей и знающей любимой мамочки! Сколько вопросов! И ни одного ответа.       
Дверь распахнулась, в дом впорхнула Клавочка и торопливо сказала:
- Всё лежишь?  Пора подниматься! Ребёночка голодом заморишь! Вставай, я тебе вкусненького принесла. Она достала из корзинки глубокую чашку с запеканкой из манки, кринку киселя, налила его в кружку и причмокнула от удовольствия:
-Глянь, какая красота  да вкуснотища! Поешь, и пойдём в столовку. Посидишь там со мной, поговорим ладком. А то лежишь тут сама по себе. Я одна  сегодня. Слава богу с обедом управилась. «Дед» уехал в центр за продуктами.  Его с подводой послали охранять товар. Может, как привезут, хоть будет с чего готовить обеды, а то и не знаешь, из чего что гондобить.
Клавочка всё говорила, говорила, а Феничка с удовольствием  уплетала манник с киселём. Когда закончила  есть, прислонилась спиной к стенке, посидела, не шевелясь, и вдруг – встала и побежала из хаты на улицу…
Тошнота кончилась, когда после изнурительной рвоты желудок стал пустым. 
-  Да  ты так с голоду помереть можешь. Но, ничего, пройдёт.
-  Когда? – спросила измученно Феничка.
-  А вот когда ребёночек почувствует, что его ждут и любят, что ему ничего не угрожает в этом мире, где он должен появиться, всё и пройдёт. Это он голодовку  устраивает.
-  Откуда ты всё знаешь?
-  Так я старшая в семье была. А нас было у матери девять. А ещё я знаешь, сколько книг перечитала! Всё пройдёт! Точно, пройдёт, - сделала заключение Клава.
Феничка мучительно посмотрела на Клаву.
До глубокой ночи женщины говорили о своём, «о бабьем», ловко управляясь  в столовой с посудой, перемывая её, очищая ящики под долгожданные продукты. Мыли полы и стены, умаялись и под утро присели за стол чаю попить, да так и уснули. И чай остыл». 
                34
«Утро глянуло в окошко ясным солнышком. Очнулись от стука в дверь, кто-то с силой колотил в неё. Когда открыли, ввалился человек и, шумно поздоровавшись на ходу, кинулся к ведру с водой. Поднял его на себя, приложился к нему и долго и смачно пил. Женщины с интересом наблюдали за пришельцем. Когда он кончил пить, опустил ведро на стол, Феничка обомлела. Это был он, её Гришаня! У него были всё те же чернявые сверкающие глаза, красивая улыбка немного скошенных на сторону губ.  Знакомым звонким голосом он произнёс:
- Здорово, девки! Чуть не угорел! Селёдку, что вам выписали, пробовал на пригодность. А она такая солёная! А ваш «Дед» такой вредный да сердитый - водичку не взял с собой. Ладно, айда, разгружать, а то «Дед» примёрз к той бочке с селёдкой, бедолага, чтоб я больше её не ел.
- Ты здесь посиди, мы сами, – скомандовала Клавочка, обращаясь к Феничке.
- Ой, а кто это у нас такой красивый? – спросил Гришаня и пристально посмотрел на Феничку. – Ну,ну, знакомое лицо, только не припоминается, где я вас мог видеть…
- Кончай балаболить! Феничка, ладно,   иди в кладовку, будешь принимать и командовать, куда что ставить, будешь пересыпать остатки в короба. Короче, работай! А ты, молодой человек,  - иди разгружать, а то начальник сейчас придёт, башку- то тебе снесёт за приставания, – отчитала она Гришаню решительным  тоном.
- Ах, я и забыл. У вас тут и говорить особо не разрешается, понятное дело, «зона», – ответил с ухмылкой Гришаня, залихватски развернул кепку на голове задом на перёд и ушел.
Подводу разгрузили быстро, обед  приготовили, людей накормили, и когда, уже закончив работу, шли  домой, Клавочка сказала:
- Ты с ним будь поосторожней! Не серьёзный человек! Что ты скажешь, может всё извратить на свой лад, как ему будет выгодно.  Он из соседней губернии, шебутной. Когда приезжает, в доме у бригадиров собираются вечером. Он играет здорово на гармошке. А девок ни одну не пропустит мимо своего удовольствия.
Феничка и сама знала прекрасно, как он играет и поёт. Но всё остальное для неё было открытием. Да и что она знала о нём? Только привлекательные глазки, да звонкий голосок под гармошку….
После тяжело отработанного дня Феня и Клава пришли домой очень уставшие. Феничка села опять под стенкой и замерла. Кружилась голова. Опять подкатывала тошнота. И снова сорвалась с места на улицу. Вернувшись, сняла платок, разделась по пояс, в таз налила воды с казанка, что стоял со вчерашнего дня на печи, и помылась в слегка прохладной воде. Стало немного легче. И вспомнила свою покойную  мать, когда она точно так делала среди дня. Подошла к стенке, где было прибито крохотное зеркальце, подарок Клавочки, и,  стоя в одной рубашке,  сняла гребешки с головы, подаренные Анной. Стала расплетать косы да расчёсывать гребнем, а другой - рядом с тазом остался лежать.
Вдруг Фенечка  услышала топот в сенях и и, как расчёсывала гребешком волосы, да так с ним и метнулась за печь.  Присела, чтобы не было видно её наготы.
В дверях появился Гришаня, пиджак нараспашку, в руках - какие-то бумаги.
- Клавдия Петровна! Ну что же вы не подписали накладные, у меня их так не примут.
Клава взяла накладные, извинилась вежливо,  достала карандаш из своего кармана, и, пока она расписывалась в документах под лампой, Гришаня заметил рядом с тазом красивый  костяной гребень.  Изловчился, одной рукой сделал резкое  движение как бы за бумагами, а другой - схватил гребень и сунул его в нижний карман распахнутого пиджака.
- Ну, уж, побыстрее! А то меня заждались подружки, – протараторил Гришаня.
- Это тебе не клавишами перебирать, а цифры считать, - ответила Клава. Гришаня,  выхватив из её рук накладную,  молча выскочил из дома, а Феничка, наконец, вышла из - за печи и кинулась к оставленному гребню. А его -  нет.
- Господи! – воскликнула Феничка.
Она так берегла их, прошла с ними столько лишений, когда было голодно и холодно, но не продала, а тут оставила на минутку, и вот – одного гребня нет. Скверно стало на душе.
- Тебе опять плохо?  Что-то случилось?– спохватилась Клавочка.
Феничка сначала  не осмелилась сказать ей про исчезнувший гребень, ведь сама виновата, оставила без присмотра, и вот – теперь остался только один. Но после, немного подумав, решилась:
- А как ты думаешь, Клавдия, может этот человек украсть мой гребень?   
-  Твой гребень? Конечно. У него ни стыда, ни совести. Девки только и плачутся от него.
-  Я тут оставила один, а другим расчесывалась, когда он  ворвался, как ошалелый.
- Жаль. А я всё не решалась спросить тебя, откуда у тебя такие красивые гребни?
- Это мне на замужество подарила княгиня, у которой я работала. Очень дорогие. Они именные. Вот смотри – на нём написано, правда, не по-нашему. А я читать вовсе не умею, даже и по-нашему.
-  Как же так? Что же тебя Михаил Иванович не научил?
-  Так вроде бы и некогда было.
- Ладно, я поняла. Тебе без него будет плохо. Посиди тут одна, а я схожу к бригадиру. Не побоишься?
- Может не надо, уже поздно.  Да и не пойман – не вор.
- Нет, надо! – сердито сказала Клава и пошла, не смотря на поздний час.
«Жаль гребень, но что я сама сделаю против Гришани? Чем докажу, что это мой гребень? А, Клава? Что она может сделать?» - сидя в потёмках на кровати, в беспокойном ожидании размышляла Феничка.
Клава обратилась к начальнику караула, тот вызвал наряд охраны, и они  отправились прямиком на звук заливистой гармошки в дом бригадиров.
- А я  что? Я только посмотреть взял. Я бы и сам отдал, если бы она попросила меня! – кричал Гришаня, когда солдаты скрутили молодца да выгребли из карманов всё содержимое на стол.
Увидев такую красоту, все ахнули.  Один из бригадиров, маленького росточка, толстячок, взяв гребень,  поднёс его к лампе и сквозь толстые стекла своих очков стал рассматривать. На его обратной стороне он  обнаружил надпись. Стал читать вслух. Сначала - как написано, на немецком, после - переводить на русский: «  Анна Фредерик Августа фон Гольстер Принцесса Земли Анхальт-Цербт. Дармштадт».
- Вот это находка! Вот это история! – загалдели разом все, кто там был.
- А как к тебе попал этот гребень? И что ты мне его сразу не продал? Я бы хорошую цену тебе дал, - выговаривал бригадир. И его глаза сделались такими маслеными, как  у кота, перед которым стояла бы миска со сметаной. Он не выпускал гребень из рук и снова и снова произносил прочитанное, закатывая глаза, глядя вверх, как бы   вспоминая что-то, нервно облизывая  тонкие губы.
Все собравшиеся на вечеринке  галдели, расспрашивали у Гришани и у бригадира о значении слов и названий.
-  Вопросы ему будут задавать у начальника в кабинете. А сейчас, - сказала Клавдия и посмотрела на Григория, -  я заберу то, что тебе не принадлежит, если, конечно, ты не хочешь, чтобы тебя отправили подальше.
-  Да мне этих ваших штучек-дрючек и не надо! Это я так, взял посмотреть, полюбоваться. Я бы и сам отдал бы при встрече.
-  Ну, уж нет! Ты лучше обходи стороной этого человека. Иначе – точно далеко повезут, не вернёшься, – сказала  Клавдия, забрала  гребень из рук бригадира-толстяка и гордо вышла из помещения.
Она довольная шла по ночной улице, а сзади слышался жалобный голос Гришани, упрашивающего конвоиров отпустить его.
-  Вот посидишь до утра в одиночке, подумаешь в следующий раз как брать не своё, – ворчал  комвоир в темноте.
Феничка не спала. Она сидела на кровати, держа руку на животе, и прислушивалась к своим ощущениям.
-  На, красавица! И больше не раскидывайся такими вещами. Иначе ни мне, ни тебе не несдобровать в этом месте с такими цацками.
И  Клава  отдала костяной гребень Феничке.
- Клавочка! Миленькая! Родненькая! Большое спасибо тебе! – обрадованно  защебетала Феничка.
- Ладно, успокойся! Давай спать, уже поздно, а скоро вставать.
А в доме бригадиров ещё долго стоял галдёж, всё обсуждали красоту, цену и обстоятельства при которых мог появиться такой драгоценный гребень у женщин:
- Да, начальству всё можно: и любовниц, и вещи красивые иметь. Это нам на всё запрет. Последнее, что мы имели - поотбирали. Распустила советская власть голодранцев…»
                35
«Но эти события имели и продолжение. Однажды Клава и Феня, вернувшись с работы, застали в доме неприглядную картину: перевёрнутая посуда на полках, переворошенная постель, раскрытый сундук,  а вещи, что хранились в нём, валялись раскинутыми по полу.
- Глянь, видно, не впрок Григорию  предупреждение, – высказала догадку  Клавочка, разглядывая беспорядок. – А может, вовсе и не он.
- Тогда кто? - засомневалась Клава.
Пришлось об этом рассказать Сергею Ивановичу.
Ещё один месяц для Фенички пролетел в трудах и терпении, в ожидании милого её сердцу Мишеньки.
Однажды вечером Сергей Иванович пришел в столовую весёлый и сразу - к Феничке:
- Ну, что, красавица! На этой неделе должен вернуться после лечения наш Михаил Иванович. Я ездил в центр, там одобрили его проект по запуску фабрики и постройке при ней дополнительно нескольких механических цехов, в том числе и цех изготовления мешковины под будущую продукцию завода. Вот уж башковитый мужик! Вот как, ладненько. Всё наперёд просчитал, всё предусмотрел, мне только осталось принимать поздравления от руководства. Всё так ладненько!  И  одобрили, и направили Михаила Ивановича руководителем этого предприятия, только уже не в качестве  осуждённого, а по направлению партии для подъёма и укрепления экономики края. Вот как, ладненько.
- Когда Миша придёт домой? – спросила Феничка.
О многом сказал Сергей Иванович, да только одно ей было близко и понятно: Миша скоро будет дома.
- Вот в конце недели и приедет, - подытожил Сергей Иванович.
Осуждённого Михаила Олексина реабилитировали за примерное поведение, хорошую работу и по состоянию здоровья. И направили на восстановление производства по изготовлению тканей и мешковины на базе  шиваевской фабрики.
Проводить Михаила и Феню при переезде на новое место жительства пришли Клавочка с Сергеем Ивановичем, «Дед»,  и тот грамотный толстенький бригадир со стройки с синеватыми губами.
- А где вы теперь будите жить, в каком месте? – всё выпытывал толстячок. -  При фабрике иль в доме каком?
- Да что ты пристал к людям. Никак в гости хочешь прийти? И зачем? – вступила в разговор Клава, помогая укладывать вещи, принесённые Феничкой. Она подозрительно глянула на бригадира и вдруг вспомнила беспорядок, который они застали однажды в доме.
-  Да так, просто….
- Они к нам в гости приедут, на свадьбу нашу! Правда, Михаил Иванович?- спросил Сергей  Иванович.
- Дорогой Сергей Иванович! Конечно, приедем, - ответил Михаил, расправляя вожжи».

                36
«Была ранняя весна. Снег растаял, дороги развезло. Тяжело нагружённая подвода временами застревала в глубокой раскисшей колее дороги. Михаил и Феничка с большим трудом добирались к родным местам. Наконец, подъехали к дому старой почтарки. Но дом оказался занят. На дверях висела приколоченная гвоздями дощечка, где  синей краской было написано  «ПОЧТА».
Михаил и Феничка переглянулись и поехали дальше.
Подъезжая к сгоревшему дому родителей, Феничка с надеждой посмотрела на сиротливо стоящий дом Глады и Ивана, приёмных родителей Лаврика.
- Мишенька! А если мы остановимся в этой хате?
- А тебе этого хочется? Я подумал, может при фабрике где пристроиться? Хотя там будет беспокойно. Пойдём посмотрим. Если пусто, то может так оно будет лучше. И земля под огород, да и родительский участок рядом. И колодец с чистой водой.
Прошло время. Молодые привели в порядок соседский дом. Феничка хозяйничала в саду и огороде. Было ей легко и свободно. Всё она делала с удовольствием, с любовью. Ей всё здесь нравилось: и то, что родное всё вокруг, и родная сестричка рядом, несказанно обрадовавшаяся их приезду, и то, что снова весна.
Правда, Михаил стал подолгу пропадать на фабрике. В бывшем княжеском доме Шиваевых  организовал дирекцию фабрики с общежитием для приехавших специалистов. Огромный дом Шиваевых, как  улей, обрастал новыми жильцами, какими- то новыми пристройками. Особое  место при доме занимал кузнец, которого Михаил помнил по прошлой его работе. Для него выстроили новую просторную кузницу с новыми мехами и печью.      
В один из вечеров Игнат и Настенька пришли к ним и принесли в подарок пару новых хозяйственных корзин. Феничка была им очень благодарна. Игнат от  ужина отказался, но зато попросил Мишеля выслушать его.
- Какой молодец Игнат, - говорит Михаил Феничке, укладываясь уже спать. - Дед Михалыч-пасечник  ещё жив, и ульи на пасеке не брошены на разорение. Решил Игнат заняться разведением пчёл и поставкой на рынок мёда. Вот что значит деловая крестьянская жилка. А что? И мёд нужен людям. И машины, и ситец для нарядов да для пелёнок необходимы,–рассуждал Михаил, лёжа рядом с Феничкой, поглаживая её уже большой живот.
- Мишенька! Я такая сделалась толстая да некрасивая…Ты меня не разлюбишь? – прижимаясь к нему, щебетала Феничка.
- Ах, ты моя ласточка! Как же можно об этом даже говорить? Ты всегда будешь для меня  самая красивая, любимая. А ещё будет у нас наш любимый ребёнок. И я вас обоих очень-очень буду любить.
Михаил уснул, а Феничка вдруг обратила внимание на то, что нет у неё ни тошноты, ни рвоты. Видно, права была Клавочка, сказав, что всё пройдёт, лишь ребёнок почувствует свою нужность и любовь близких ему людей».
                37
«Пока Мишель был на работе,  Феничка старалась всё по дому сделать самой. И чтобы красиво было, и полезно. И, как водилось в этих местах, она  побелила стены разведённой белой глиной, а после замесила красную глину с коровьим навозом и проворными ладошками быстро обмазала глиняные полы в доме, раскрыв при этом двери и окна, чтобы всё быстренько высохло и выветрилось.
Пока просыхало, Феня взяла серп и верёвку и  отправилась на речку нарезать душистой травы, которой были богаты берега Тихонькой. Собрав приличную охапку, она связала и понесла её домой. Закрыв все окна и двери дома, раскидала траву по свежим просохшим полам. И стало ей на душе так хорошо от пряного воздуха. Вспомнилось детство, родительский дом, где они с матерью всегда перед праздниками делали такую уборку и устилали чистый глиняный пол свежим разнотравьем.
Вдруг у неё резкой болью перехватило низ живота. Она сначала испугалась, но после поняла, что подошёл срок рожать. Вспомнилось время, когда мама рожала Настеньку и Ваничку. Маленькой была, но помнила. Её объял страх.  Дойти до кровати она побоялась и, как стояла у печи, так и с очередной схваткой присела на корточки ближе к полу, держась за угол печи, поднатужилась и родила. Маленькая розовенькая девочка, соединённая с ней пуповиной,  лежала на свежей душистой траве, сучила ручонками и тихонько пищала, оповещая мир о своём появлении.
Феня сделала всё так, как когда – то делала в таком случае её мама: переложила маленькое дитя на свою юбку, перегрызла пуповину, завязала тугим узлом, не позволив воздуху проникнуть в неё, и немного полежала на полу, дав отойти детскому месту. Затем осторожно встала, держа  ребёнка всё так же в своей юбке. Прихватила по пути полотенце и переложила ребенка на кровать. Налила в таз тепленькой водички, окунула крошечную  девочку, обмыла её и, завернув в чистое полотенце, опять положила на кровать. Ребёнок  успокоился и замолчал. Пока она мылась сама, приводила себя и всё вокруг  в порядок, с любопытством поглядывала на лежащего ребёнка, молча копошащегося в полотенце. И вдруг малышка, слегка покрякивая, потянула свой розовый крохотный кулачок в рот и зачмокала.
- Господи!  Мне же её надо накормить! – воскликнула Феничка и тут обратила внимание на свою разбухшую грудь.
Она сделала так, как делала её мама: опустила лямку сорочки, взяла на руки ребёнка, осторожно вытащила из ротика малышки  крохотный кулачок и вместо него, нагнувшись, вложила маленький сосок своей груди.
Малышка  почувствовала запах грудного молока, жадно зачмокала и присосалась, поглядывая крохотными черными глазками на Феничку.
Удивительные чувства наполняли молодую маму во время кормления ребёнка. Каждая жилочка её тела, каждый уголок сознания отзывались глубокой благодатью и горячей, поистине великой любовью к новорождённому, любовью, данной женщине богом. Это было глубокое, во многом таинственное  и великое чудо….»