Феничка части 49-55

                49
«Феня доехала лишь до узловой станции, а до  дома было ещё далеко.  Ночь.  На платформе, где она вышла, творился хаос. Все куда-то спешили: мамаши с детьми-грудничками, с подростками, старушки с перевязанной поклажей на плечах, старики с мешками на спине. Люди бежали, второпях что-то кричали, суетились.
Феня подметила, что это было похоже на муравейник, когда его потревоженные обитатели носились в разных направлениях, перепрятывая провизию и своих детей-куколок.
Вот и она торопилась домой, к детям. Вышла на привокзальную площадь в надежде найти попутную машину. Было пусто и темно.
Её тревожила лишь одна мысль: успеть забрать детей у Клавочки. Нет машины – хоть бегом, но к детям.
Она нервно ходила по площади туда-сюда, упрямо твердила себе под нос: «я должна успеть, я должна успеть».
Совсем рядом с ней, выхватив кусок дороги светом желтоватых фар,  с визгом затормозил грузовичок. Подскочил  молодой человек в спецовке и спросил:
-  Куда собралась, красавица?
-  Мне в область, – ответила Феня.
Водитель назвал цену. Феня взяла кошелёк, открыла его, взяла несколько купюр и, протянув парню, спросила:
-  Хватит?
- Конечно, за такие деньги и к дому подвезу, если не к самому Гитлеру, конечно, - сказал водитель. Видно, он не первый раз подъезжал к вокзалу подрабатывать ночью, и был немало удивлён: с поезда, с которого сошла Феня, обычно у людей денег всегда - в обрез. Все сбережения тратились на курорте.
Феня отдала свой чемодан водителю, тот бросил его в кузов, открыл пассажирскую дверь и рукой пригласил её сесть.
Ехали молча, только водитель всё хихикал, улыбался, поглядывая на пассажирку. Он не мог знать, что Феня не  умела ни  читать, ни считать деньги и поэтому отдала их в три раза больше, чем он просил.
Начинало светать. Дорога домой Фене показалась очень длинной и долгой. В серой полутьме мимо них в противоположную сторону проезжали гружёные скарбом подводы с людьми, машины с какими-то ящиками, переполненные автобусы.
«А вдруг, я не успею, и Клавочка их увезёт?» - подумала Феня, и резкая головная боль затмила ей на минуту взор. И в следующую минуту  в отблеске боковой фары увидела окна  встречного автобуса с прилипшими к стёклам детскими лицами.
-  Стой! – крикнула она водителю. Он резко затормозил,машина, визжа, пошла юзом. Феня  выскочила на противоположную сторону дороги и стала неистово кричать вслед удаляющемуся автобусу:
-  Олеся! Гриша!
Следом за ним проехали мимо Фени ещё два автобуса с детьми. И снова,  Феня махала руками и кричала, что есть сил:
-  Олеся! Гриша!
Водитель всё понял, подбежал к ней и, дернув  за руку, крикнул:
- Поехали, быстрее, может твои ещё дома!
Машина мчалась на невероятно большой скорости, сердце Фени колотилось, готовое выпрыгнуть. Крепко вцепившись в руль, водитель с остервенением рвал мотор педалью газа. На небосклоне начинало уже светать. Подъезжая к центру, он крикнул:
-  Куда дальше?
-  На центральную усадьбу, к детскому дому.
Водитель передёрнул ручку коробки передач, мотор снова взревел, машина помчалась по пустым улицам, рассекая утреннюю тишину грохотом мотора, и вскоре они остановились у большого здания с вывеской «Детский дом».
Феня выскочила из кабины и  остолбенела: двери открыты настежь, вещи разбросаны,  и в доме никого нет.
Водитель заглушил мотор, и в наступившей тишине, Феня промолвила:
 - Только не это! Господи, может мои дома, может, Олеся вернулась с Гришенькой домой?
- Поехали! Где дом? – прокричал парень.
Раньше, в мирное время, думалось ей, что жили они с Клавочкой недалеко друг от друга. А теперь дорога оказалась такой далёкой. Феня показывала дорогу домой, резко жестикулируя руками. Подъехали, и с криком «Олеся!» Феня бросилась к дверям. Дверь распахнулась. Навстречу ей бежала зарёванная Олеся:
-  Мама! Мама! Я здесь!»
                50
«Феня бросилась к дочери, обняла её и, целуя зарёванное детское лицо, спросила:
-А где Гриша?
- Тётя Клава, когда стала собирать детей, велела мне найти дома наши с Гришей документы. Подъехали к нам на двух автобусах, я нашла в шкафу метрики, шкатулку с гребнем. Взяла платок, завернула в него документы и гребень. Ты же мне говорила, что один гребень мой, вот я и отдала на хранение тёте Клаве. А после, уже в окне автобуса  я глянула на наш дом и подумала, что вы приедете, а нас нет, и мне не захотелось уезжать. В последний момент я выпрыгнула из автобуса. Автобус уехал вместе с Гришей. Прости, мама, прости, родненькая! Что-то я не так сделала. Мы найдем Гришу, обязательно найдём! Ты не плачь, - говорила Олеся, растирая по своему лицу горючие слёзы.
- Ну, что, граждане, чего время теряем? Поехали за ними! – прокричал нервно водитель, потушив о подошву своих ботинок недокуренную папиросу. – Мы ещё можем догнать их на переезде.
- Я сейчас! – и Феня, схватив  за руку на ходу зарёванную Олесю, уселась с ней в кабину машины.   - Поехали, миленький, поехали! Я отдам тебе все деньги, только гони!               
Когда они уже были в пути, догоняя автобусы с детьми, послышался жуткий нарастающий вой. Он становился всё сильнее и невыносимее, приводя людей в ужас. Водитель глянул в сторону звука:
-  Ого! Щас бомбить будут!
- Миленький, езжай, пожалуйста, езжай! Вот кошелёк, возь-ми! Там много денежек. Давай догоним те автобусы, – Феня  непрестанно умоляла водителя.
Олеся сидела молча с закрытыми глазами, и ей было страшно от нервного напряжения, которое исходило от мамы, от ужасного гула самолётов, перекрывающего звук мотора машины, от того, что считала себя виновной в том, что дала увезти братика Гришеньку.
Ужасный рёв самолётов навис над их головами, и немного погодя, послышался свист летящих бомб. Где-то вдали они, разрываясь, освещали горизонт всполохами пламени, вмиг заволакивая  всё пространство между землёй и небом густым дымом и нависшей пылью.
- Едем в самое пекло! Может, переждём? – спросил  парень, и тут сам резко заглушил мотор, открыл дверь с криком «Ложись!», выпрыгнул на землю. Он отбежал от машины на небольшое расстояние и упал  в придорожной канавке вниз лицом, прикрыв руками голову.
Почти одновременно с ним выпрыгнули с другой стороны машины и Феня с Олесей и,  уткнувшись под бугром лицом в пыльную траву,  застыли. Феня обняла Олесю,  прикрыв собой хрупкое тело девочки.
Грозно ревя, вторая волна самолётов пролетела над ними, и через какое-то время послышались оглушающие  разрывы бомб уже совсем близко. Земля содрогалась, поднимая вверх столбы дыма и пламени от взрывавшихся на дорогах машин. Немецкие самолёты бомбили железнодорожный вокзал и прилегающие к нему дороги.
Отбомбившись, самолёты вновь возвращались, низко пролетая над населёнными пунктами, обстреливая из пулемётов дома, мечущихся по улицам жителей, скот. Было не просто страшно, было жутко».
                51
«Самолёты, выполнив своё черное дело, скрылись из виду. Наступила тишина. Где-то вдали трещали, полыхая языками пламени дома, у реки горели старые липовые посадки. Машина сиротливо стояла с раскрытыми дверями на опасной дороге. Феня приподнялась сама, поправила  головной платок, помогла подняться дочке и  отряхнуться от налипшей земли. Лицо девочки было бледным, как мел. Феничка обняла ребёнка и стала ласково успокаивать, растирая её онемевшие от страха ладони и всё тело.
- Успокойся, деточка, я рядом, всё хорошо. Мы живы,  говорила Феня дочке. Но Олеся, окаменев, смотрела куда-то мимо матери, широко раскрытые глаза выражали потрясение. – Олеся! Слышишь меня? Нам надо бежать, искать Гришу.
При упоминании имени брата девочка очнулась, посмотрела на мать, разрыдалась и закричала:
- Ну, что вы тут стоите! Поехали! Там Гриша!
Водитель уже сидел в машине, но мотор чихал, пыхтел и не хотел заводиться.
- Поехали! – сказала Олеся, вскочив в кабину с Феней, и машина, будто ждала команды маленькой девочки, завелась и рванула вперёд, туда, где горели разбросанные вдоль дороги искорёженные машины, лежали мёртвые изуродованные тела людей. Недавно поднятая до небес взрывами бомб земля оседала, покрывая пеплом людское горе.
Ехали осторожно, объезжая опрокинутые тележки и  хрипящих в упряжке раненных лошадей, мимо плачущих женщин над убитыми родными, мимо понуро бредущих редких путников. Впереди дорогу преградил разбитый догорающий автобус.
-  Господи, что же это? – произнесла сдержанно Феня. Выходя из машины, погладила Олесю по головке,  попросила:
- Не выходи, пожалуйста, посиди здесь. Закрой, закрой глаза и посиди спокойно. Я сейчас.
Совсем рядом с автобусом(вернее сказать - то, что от него осталось) была глубокая воронка от взрыва бомбы. Кругом лежали мертвые, изуродованные и обгоревшие тела детей. От человека, что сидел за рулём, остался только сидящий низ туловища, и из запечённого куска тела сочилась застывающая капельками алая кровь.
В живых никого не осталось. Феня искала среди погибших своего маленького сынишку, разгребая завалы стекла, догорающих частей автобуса и вещей из чемоданов, тлеющих плюшевых мишек и собачек. Она судорожно металась среди всего этого, вглядываясь в трупик каждого ребёнка. Но Гриши она среди них так и не нашла.
Оглянулась Феня назад. Олеся сидела в машине, запрокинув голову,  и глядела в небо. Их водитель, совсем юный молодой человек, присел на корточки сбоку дороги и, уткнувшись опущенной головой на дрожащие ладони, тихонечко поскуливал.
Утренний воздух пропитался тошнотворной удушливой гарью от догорающих предметов и обгорелых человеческих тел. Налетевший ветер размётывал запах гари в разные стороны.
Феня, с растрепавшимися из-под платка волосами, измученным и почерневшим от горя лицом, стала вытаскивать тела детей на землю ближе к воронке.
- Неси лопату! – крикнула она водителю.
Сначала водитель  помог  Фене перенести обгоревшие  трупики к краю воронки. После спрыгнул в неё. Феня стала подавать, а водитель укладывать трупы на дно, ряд за рядом, аккуратно пересыпая землей, словно кто со стороны ему подсказывал, что делать это надо именно так. 
Подошёл седой пожилой человек. На руках он держал обмякшее мёртвое тело подростка лет десяти, без одной ноги.
-  Детки! Его тоже похороните, не оставьте воронам. Внук мой, Коленька, он коровушку пас…
Водитель, приняв от старика тело парнишки, уложил его рядом с остальными, присыпал землёй. Дед заплакал. Его узловатые старческие руки с набухшими синими венами, утирали серое от горя лицо. Он сквозь слёзы дрожащим голосом проговорил:
- Дома мово не стало, все, кто был там, погибли. Видите, вон там, - сказал дед  и махнул правой рукой через левое плечо, даже не повернувшись в ту  сторону.
-  А я сено косил, тут рядом…– выдохнул горестно старик из душевной своей глубины, руки его обвисли вдоль сгорбившегося тела, глаза закрылись, и его седая голова стала равномерно кивать.
Вдруг его голова запрокинулась, и старик устремил потухший взор в серое небо, как будто выглядывая путь, по которому идёт отделившаяся душа его внука Коленьки прямо к богу. Дрожащие губы раскрылись, и тихим голосом он задал кому-то вопрос:               
- За что?
Глаза закрылись и он открыл их, когда к нему подошла Феня.
Феня стала перед стариком и пристально посмотрела ему прямо в приоткрывшиеся глаза с затаённой надеждой. Тот будто очнулся и понял её немой вопрос.
- А два других автобуса, тоже с детишками,  успели промчаться. Господь спас. А вот Коленьку не спас. Ангел хранитель отлучился, оставил его без присмотра.
- Как вас зовут? – спросил водитель у старика.
- Нет теперь у меня имени, потому что нет больше моей семьи и я никто. И звать меня, значит никак…
- Дедушка, проси бога уберечь других детей, и он поможет тебе пережить утрату. Прости и нас, дедушка, - сказала Феня, отряхнула свою одежду, подошла к водителю:
-  Меня Феней зовут. Останешься в живых, расскажи людям, что видел. И про себя подумала: «А моя судьба, видно, такая, хоронить  родных мне людей, терять любимых». 
Она, измотанная долгой дорогой, перенесёнными потрясениями, своими спорными мыслями, ощущала в себе некую сжатую  пружину. Она ей не разрешала раскиснуть, потерять надежду, ощутить усталость. Феня готова была снова кинуться в погоню, искать и искать. Но совсем рядом сидит её дочь, не менее нуждающаяся во внимании и заботе, в ласке и защите.
Так иногда собака, неудачно ощенившись, тщетно вылизывает не дышащего слабого щенка, не обращая внимания на тех других, которые родились  живыми. Она знает, что те здоровые, могут сами присосаться к соскам, и выжить. И вылизывает она «неудачника» до самого последнего момента, пока погибший щенок совсем остынет, и от него перестанет источаться частичка её утробного запаха.
-  А меня зовут Иваном. Я знаю, что ты мне сейчас хочешь сказать. Слухай меня, я сейчас уеду один. Когда объявили мобилизацию, я не поверил, посмеялся. Все мои друзья поехали воевать, а я остался.  Вот ведь дурак, думал учебная тревога. Теперь я всё увидел своими глазами. Это война! Это правда! Ух, я этим фрицам покажу кузькину мать! Всех детишек убитых я им припомню, - сказал твёрдо водитель и погрозил кулаком в сторону горизонта.
-  Верь мне. И, пожалуйста, прости меня. Я виноват в этом, потому что я здесь. Я поступил, как трус, -произнёс он с дрожью в голосе и отвернулся. - Ты, Феня,  возвращайся к девчонке. Ты ей сейчас очень нужна, - сказал водитель и обратился к скорбно стоящему дедушке:               
-  Прости, дедушка, и прощайте. Я вернусь сюда только когда прогоним эту заразу с нашей земли. Чтоб не зря носить штаны на ремне да шапку на голове.
Он одел свою засаленную кепку, пошёл к машине. Взял осторожно на руки  Олесю, отнёс и поставил её перед Феней.  Ласково заглянул в глаза ребёнка, погладил её по головке. После  достал из кузова запылённый чемодан, поставил на землю, на него положил Фенин  кошелёк, оставленный  в кабине.
Взревел мотор, звонко цокая клапанами,  и машина рванула с места, оставляя за собой облако пыли.
Как много таких юношей, прошедших через огненное пекло войны, не успевших познать жизнь, оставались лежать на поле боя, пропитывая своей совсем юной кровью просторы Родины».
                52
«Феня перевела взгляд с пропавшей из виду машины на сгорбленного  старика.
- Может…- начала она было разговор с дедушкой.
Но он тут же покачал из стороны в сторону  головой и тихо произнёс:
- Нет, я тут останусь, посижу, поговорю. После пойду в деревню, с мужиками крест сообразим да сюда принесём.
- Дай вам, боже, здоровья, - ответила Феничка и обратилась к Олесе:
- Пошли, моя доченька, пошли, моя родненькая. Измучилась ты совсем. Наберись терпения. Успокойся. Слышала, - продолжала говорить Феничка, ведя дочку за руку, - что сказал дедушка,  уцелели два автобуса с детишками. Раз его среди этих нет, значит, живой твой брат Гришаня, живой!
Шли обратной дорогой и не понятно было, кого Феня  успокаивала больше, себя или Олесю.
-  Ты не переживай, - продолжала разговор с дочерью Феня, - Вот прогонят фашистов, и снова все вернутся в свои дома. У кого разрушен дом, построят новый, ещё краше прежнего, и школу,  и садик.
Феня говорила и говорила, чтобы забылись виденные Олесей страшные картины и чтобы самой осознать в полной мере происшедшее и переключиться на действительность.
- Мы сейчас с тобой зайдем к тетке Насте. Узнаем, как там Сашенька.
При упоминании имени Сашеньки девочка оживилась и стала сама подключаться к маминому разговору и только сейчас обе обратили внимание на то, что девочка шла босиком. Остановились, рассмеялись. Феня открыла чемодан, достала свои новенькие красные туфельки и подала Олесе:
-Ну – ка, попробуй обуть!
Стряхнув полотенцем пыль с ног, она обулась. Олесе туфли оказались в пору. Вполне довольная обновкой, она шла улыбаясь,  щурясь от распалившегося июньского солнца.
Феня  с растрёпанными волосами,  заколотыми на макушке костяным гребнем,  всё поглядывала на дочь, со стороны отмечая, что Олеся - то уродилась в папу.
«Росленькая, - думала Феня, -  ещё немного, перегонит в росте и меня».
                53
«Уставшие, они вошли в свой район уже в потемках. Стояла гнетущая тишина. Даже луна не светила, спряталась, чтобы не видеть ужас, который творился на земле. Ни в одном окошке не было света. Здесь пока бомбёжки не было, самолёты  здесь не пролетали, однако ночной ветер сюда доносил запах гари, запах смерти.
Дом Насти оказался закрытым, на двери висел большой замок.
Пришли домой. Накинули одеяла на окна, нашли свечку,  зажгли. Феня постаралась сначала накормить Олесю и, когда присела за стол сама, вдруг расслабилась и осознала в полной мере, насколько она устала.       
Они переоделись, причесались и даже легли спать в головных платках, чтобы быть готовыми к любым ситуациям. Лёжа вместе на кровати, в полной темноте, говорили только о хорошем. Мечтали о том, как скоро вернётся маленький Гришенька вместе со всеми ребятишками с детского дома, как их папа Григорй Солодко вернётся домой героем и будет играть на своей гармошке, петь  любимые песни на всю округу, празднуя победу.
Почти год они прожили у себя в доме, надеясь на победу и возвращение своих родных. Было страшно и голодно. И уже казалось им что этому не будет конца, как однажды, проснувшись от нарастающего страшного гула. В доме с занавешенными окнами было темно, а, выскочив на улицу,  поняли, что уже стало светать. Они бросились в погреб.
Жуткий вой самолётов нестерпимо давил на уши, бередил душу. В глубоком погребе было немного тише, но здесь сильнее ощущались содрогания земли при разрывах бомб. Кое-где при очередном взрыве начинала сыпаться в погребе земля. Просидели они  на старом ящике, как им казалось, целую вечность.
Слушали, как «проутюжили» низко над землёй устрашающим звуком в обратную сторону самолёты, стреляя на ходу из пулемётов. Вой и треск постепенно удалялись, а по улицам послышался лязг тяжёлых танков, за ними - шаги бегущих и стреляющих автоматной очередью.  Ещё через какое-то время - плачь детей, женщин, крики мужчин, в ответ – автоматные  выстрелы. Крики и плачь становились громче и ближе. Вдруг погреб открылся, и чей-то грубый голос   прокричал:
-Рус! Давай, давай! Шнель! Шнель!  - и немецкий солдат выстрелил короткой очередью из автомата  прямо под ноги сидящим Феничке с Олесей.
Мать с дочерью перепуганные, под прицелом оружия торопливо поднялись из погреба.  Вооружённые солдаты в немецкой форме с белой повязкой на рукаве, сгоняли людей со всех дворов и гнали их по дороге к усадьбе Шиваевых. Феня, крепко стиснув руку Олеси, ни на минуту её не отпускала. В толпе она увидела пожилых людей, подростков, и молоденьких мамочек с грудничками на руках.   
Там, на крыльце бывшего княжеского дома стояли немецкие часовые, встречая подъехавшего в легковом автомобиле с открытым верхом грузного  человека в форме генерала. К автомобилю подскочил офицер и, вытянувшись в струнку перед ним, громко о чём-то доложил.  Генерал  выслушал, сполз с сиденья, и, поднявшись по ступенькам  дома, исчез в его глубине. Офицер громко о чём-то прокричал полицаям, охранявшим запуганную толпу, после чего те стали кричать на людей, толкать прикладами, и гнать на задние дворы со словами «подвал», «шнель».
Феня двигалась в толпе с другими жителями, ничего не понимая из сказанного офицером, но знала  точно, что подвала в доме Шиваевых нет. Людей прогнали вокруг дома и ничего, кроме кузницы и прачечной на задах, не обнаружили. И снова запуганная толпа, подталкиваемая полицаями, вернулась на прежнее место. Офицер разъярённо кричал на младших по званию, те в свою очередь кричали, спорили между собой на глазах у жителей.
Феня, как наивный ребёнок, радовалась, что так получилось и, не подозревая, чем это может кончиться, сказала рядом стоящим людям:
- Так нет здесь подвала.
Перед ней, как гриб, вырос небольшого росточка толстый человечек в форме полицая с толстыми стёклами очков на лице.
- А ты откуда знаешь? – спросил он чисто по-русски, и Феничке он показался подозрительно  знакомым. Где-то в далёкой её жизни она уже видела его и слышала.
Подскочил ещё один в такой же форме, только сухой, как щепка, с выпирающими на лице рыжими глазами. Худой полицай костлявой волосатой рукой схватил Феню за одежду и рывком вы-дернул  из толпы. Феня крепко держала за руку Олесю, и та вылетела из толпы вместе с матерью, но, не удержавшись,обе растянулись по земле. Олеся упала на мать, нечаянно рукой стянув с её головы  платок. Все увидели в волосах Фени красивый гребень.  Она лежала, уткнувшись лицом в землю, когда  толстый полицай подскочил к ним,  чтобы вернуть ребёнка в толпу, но, нагнувшись к Олесе и увидев в голове Фени дорогой гребень, изумлённо замер. 
-  Опана! Вот это находка! Вот я тебя и нашёл! Нашёл! - крикнул он громко, чтобы все слышали. Он протянул свою сплошь в наколках волосатую руку и грубо вырвал из волос Фени дорогую вещь. Какое-то время он восторженно держал в дрожащих руках гребень, тараща на него свои выпученные глаза под толстыми стёклами очков, а после очень быстро побежал вверх по ступенькам дома.
Там он отдал гребень дежурившему у входа в дом офицеру. Тот, посмотрев на гребень с изнанки, и немало поражённый  находкой, воскликнул  «Майн гот!» и сразу ушёл в дом».
                54
«Ждать развязки пришлось не долго. Через пару минут всё тот же дежурный офицер появился в проёме дверей дома и приказал, жестикулируя, чему-то радуясь, срочно привести этих двоих к генералу.
Феня шла с Олесей по ступенькам Шиваевского дома, подгоняемая толчком в спину и громким сквернословием:
- Ну, сволочь, подлюка, попалась! Давно я эту игрушку искал! Пшла, красная шельма! Не мне, так пусть новым хозяевам достанется. Глядишь, и мне что - то перепадёт.
В бывшей большой столовой комнате княгини Анны Шиваевой стоял тот самый знакомый Фене массивный стол, но убранства вокруг никакого не было. Голые стены покрашены зелёной краской до половины, дальше - белая извёстка. В стенах торчали вбитые гвозди, а в углу валялись снятые с них только что портреты вождей мирового пролетариата.  У окна сидел на высоком стуле, чудом сохранившемся из мебели супругов Шиваевых, тот самый грузный генерал, что приехал в машине, и, когда Феню впихнули вместе с Олесей  в комнату, он на хорошем русском языке спросил:
- Ты Гавриленко Александра?
Феня, прижимая к себе перепуганного ребёнка, не знала, как ей поступить, говорить, не говорить. Кто знает, что у этого фрица на уме?  Оглянулась назад. Толстый полицай стоял сзади, улыбаясь. Пауза затянулась. Генерал нарушил молчание:
-  Ты, Саша?
Феня при упоминании имени матери не выдержала:
-  Александра Гавриленко моя мама. Я её дочь Феня.
-  Феня? А где Мишель?
Судя по рыжим волосам, бирюзовому  цвету глаз и хорошей осведомленности, Феничка поняла, что это и есть тот самый родной брат княгини Анны, Фридрих Гольстер, и он очень хорошо знал  прошлое окружение сестры. Отпираться было бесполезно.
-  Мишель умер. А это дочь Мишеля. А мама с папой и братьями погибли, сгорели при пожаре.
Генерал медленно закивал головой, как бы что-то припоминая и обдумывая. Вид у него был усталый,  разговор ему давался тяжело и, взвешивая каждое слово, продолжил:
- Лаврентий окончил Колумбийский университет. Анна и её сын  часто рассказывали о вас. Анна с Лаврентием недавно уехали в Америку. Подожди  за дверью.
Феня, всё так же держа за руку Олесю, повернулась  к двери. Полицай нерешительно отстранился и пропустил их. Из приоткрытой двери Феня у себя за спиной услышала:
- Спокойно, им некуда бежать, - сказал генерал.
После двери громко  захлопнулись, через некоторое время полицай торопливо вышел и скомандовал:
- Вперёд!
«А гребень ему известен, видно, давно» - мелькнуло в голове Фени.
Феня глянула в толстые стёкла очков полицая.
И вдруг, в одну секунду, в её памяти всплыли и погромы на стройплощадке, и тот начитанный любопытный бригадир, всё выспрашивающий  у них с Мишелем о новом месте их жительства. Вспомнился пересказ Клавы, с каким азартом бригадир читал и переводил надписи с обратной стороны гребня, и каким взглядом огромного сожаления смотрел в след Клавочке, уносившей очень понравившуюся ему драгоценность.  «Точно, он!» - промелькнуло у неё в голове. Феня смело улыбнулась.
Последовал резкий удар приклада в лицо. Феня зажала рукой нос, из которого хлынула кровь. Олеся завизжала, полицай стукнул прикладом в спину ребёнка и затолкал обеих в маленькую комнатку, принадлежащую в те далекие времена Марии, прислуги княгини Анны.
От толчка они обе упали на пол. Феня, размазывая кровь по лицу, бросилась успокаивать плачущую Олесю. Сидя на полу, обняла ребёнка, стала качать и приговаривать:
- Тихо, дитё,  тихо! Всё будет хорошо. Если не перестанешь плакать, снова придёт сердитый дядька и снова будет бить. Так что успокойся. Будем надеяться, бог нам поможет.
Олеся,  тихонько всхлипывая, прижалась к матери».
                55      
«В коридорах слышны были цоканье подковок  обуви по мраморным полам пробегающих фашистов, какие-то непонятные выкрики на чужом языке.
Вдруг, у самих дверей стало отчётливо слышно русскую речь с отборным матом:
- Вот так,…, думал хоть что-то заплатит этот толстый фриц. А он лишь велел отвести бабу с девкой в лес и выпустить. Мол, пусть бегут, мол, дарю им жизнь, а вам - благодарность.
- Так и сказал? – послышался голос второго.
-  Так и сказал,… - ответил первый и снова матерно выругался. – Нужна мне благодарность от этого индюка?  Он, видите ли, просьбу любимой сестры Анны исполняет, дарит жизнь этим дурочкам. А мне наплевать на его сестру и на самого его, раз денег не дал. Так. Давай отведём их, как велел, и уж там потешимся. Баба справная,  да и девка молоденькая ничего….
У Фени  похолодело и сжалось сердце. Этот самый бывший бригадир со стройплощадки всё ясней вспоминался, и всё больше волна возмущения и беспокойств овладевала ею.
- А ты не боишься? – снова послышался другой голос.
- А чего мне бояться? – ответил первый.
- А того, что, где лес, там и партизаны, а они только и ждут, как бы ты появился перед ними со своей задницей. Не ровен час, наскочат и перестреляют, яко  псов, - со страхом говорил второй голос.
-  Мужик ты или хто? Наконец, немцы, защитники наши пришли на землю нашу, нам помочь избавиться от коммуняк, что-бы такие, как мы с тобой, жили нормально.
Но второй голос перебил его страстные речи:
- А я вот и гляжу, отблагодарили они тебя. Что? Много заработал на цацке? Я вот думаю, какая разница, кому служить. Были быдлом и останемся быдлом.
- Но, но! Ты говори, да не заговаривайся, - стал доказывать ему первый голос. -  Если вернётся власть коммуняк, да узнает она о том, сколько мы с тобой всякого добра перетаскали со стройки, а после и с завода, век нам с тобой,…, свободы не видать. Так что, хватаем баб и - в лесочек, а после - и к новым хозявам под крылышко воевать дальше. Может, всё же заслужим у них какой кусочек добрый, чтобы жить припеваючи до глубокой старости. Всё, хватит, а то на ужин опоздаем. Они, …, немцы, пунктуальные, опоздаешь – пролетел,…, голодным будешь. Пошли.
 Дверь в комнатку распахнулась. Два полицая схватили Феничку и Олесю за шиворот и погнали их с крыльца, матюкаясь, толкая, чтобы быстрее выполнить приказ генерала Шульца Гольстера и успеть на ужин.
Прогнали их мимо толпы людей,  всё так же стоящих под конвоем во внутреннем дворе. Феня отметила, что часть взрослых под прицелами автоматов  копала  большую яму. Дети и подростки стояли на её краю, плакали.
-  Господи, что же творится? Господи, помоги! – кричала душа Фени, хотя знала, что их  с Олесей конец может быть не лучшим - от полицаев можно ожидать всего.
Шли просёлочной дорогой, ветер обдавал  гарью и пылью. Связанной птицей билась в голове Фени  мысль о том, как спасти ребёнка от надругательства полицаев.  «Вот и кусты показались, как говорится, рукой подать до леса, -думалось Фене, - надо действовать…»
Она  заговорила на ходу:
- Слушай, бригадир! Хочешь денег? Я тебе заплачу. Отпусти меня тихонько с дочкой.
- Да иди ты! Какие у тебя деньги? – бросил толстый и, обращаясь к худому, сказал. - Слышь, Митяй, откупиться хочет.  А где деньги? Наверное, вон под тем кустом. Думаешь,  мы поверим?
Вошли в лес.
Феня вытащила из-за пазухи небольшой сверток. Там, в носовом платочке были завёрнуты деньги, что остались после поездки на море. Она, не поворачивая даже головы, протянула их толстяку.
Полицай на ходу взял свёрток, развернул, посчитал деньги.
- Маловато…..  Ладно, рассчитаешься сейчас натурой, - недовольно прогундосил полицай, сунул деньги в карман и стал расстёгивать на ходу брючный ремень.  Глядя на него, другой полицай стал  делать то же самое.
Феня дёрнула Олесю за руку и шёпотом быстро проговорила:
- Беги скорей, убегай, не жди меня, я скоро, за тобой, ну!
Она резко толкнула дочь и опять, но  уже в спину ей сказала быстро и требовательно:.
- Беги! Беги! Не останавливайся!
Полицаи не ожидали такого выпада со стороны беззащитных женщин, и оба,  одной рукой придерживая спадающие штаны, другой – подняв автоматы вверх, дали по короткой очереди и вперемежку с матерными словами прокричали: 
- Стой! Стой! Не уйдёшь, мразь!
Олеся одержимо бежала, не оглядываясь и не слыша от волнения ничего. Феня,  бросившаяся вслед за ней, споткнулась о пень, упала всем телом, сильно ударилась головой и потеряла сознание.
- Ну, …, ты у меня сейчас расплатишься за всё! – кричал полицай, подбегая к ней.
В эту минуту раздались два выстрела. Полицаи упали   почти одновременно. Олеся остановилась. Оглянулась,  не увидев мамы, бросилась бежать назад. Вдруг услышала знакомый женский голос и остановилась.
-  Олеся!».