Феничка части 56-58

                56
«Очень знакомый голос  снова позвал её. Она увидела вышедшую из-за дерева  женщину и узнала в ней свою тётю Настю. Со слезами Олеся бросилась к ней. Тётя крепко обняла девочку, пригнувшись с ней ближе к земле, быстро и так же в вполголоса заговорила:
-  Тихо, тихо, не плачь, - сказала Настя, прячась за кустами вместе с Олесей. - Сейчас надо мать привести в порядок и успеть увести вас в лес. Там все уже в сборе.  Отряд партизан с наступлением темноты пойдет в бой, чтобы прорваться через окружение и уйти в соседнюю область. А нам, женщинам с детьми, велели уходить к железной дороге. Вот только дождёмся освобождённых жителей и уйдём.
Феня с трудом приходила в себя. Её отпаивали водой из очень знакомой  фляжки.
- Сергей Иванович, - произнесла Феня и посмотрела на людей, что склонились над ней, и сразу встретилась взглядом с черными раскосыми глазами Найдёнова. Он же с озабоченным видом спросил:
- Как ты? В порядке? Вот и ладненько, главное метко  успел Игнат выстрелить в этих гадов. Надо было их ещё на стройке отправить в расход.  Нам бы дождаться темноты,  отбить людей, каких собрали фрицы у дома Шиваевых.
Феня приподнялась и увидела  настороженно стоящего за толстым стволом дерева Игната, а в другой стороне - прижавшихся к земле Настю с Олесей.
- Сергей Иванович, голубчик, можете не успеть. Людей заставили рыть могилу. Могут сейчас начать расстреливать.
- Что ж,  не будем ждать темноты, - ответил Сергей Иванович, свистнул птичкой и кивнул Игнату. Игнат тут же исчез в густой чаще.
- Настя, - сказал он, как можно тише. - Забирай девчат - и бегом в том направлении, как решили. Никого не ждать. Бегом! – Приказал Сергей Иванович, помог подняться Фене и тут же, пригибаясь, прячась за кустами,  побежал следом за Игнатом.
Густой лес радушно укрыл бежавших людей. Вскоре они соединились с небольшой группой женщин и детей, среди которых был и Сашок, сын Насти и Игната. Заросшими тайными  тропинками они долго пробирались к железнодорожной станции. Ночевать пришлось прямо в лесу.
 Утром опять началась бомбёжка.
Лишь немногим повезло уцелеть в этой развязанной фашистами  мясорубке.  После очередной бомбёжки Фене пришлось хоронить убитых людей, среди которых оказались и сестра Настенька, и племянник Сашок.
Фене с Олесей  повезло, и они, спасаясь от фашистских захватчиков, голодные и измотанные добирались трудными путями, пешком, под обстрелами и разрывами бомб, на грузовых железнодорожных платформах до южных границ своей тогда большой страны, вовлечённой  в четырёхлетнее кровопролитие.
И была Великая Победа, одержанная благодаря сплоченности всех народов, живших тогда в великой стране под названием  Союз Советских Социалистических Республик. Он был примером справедливости и великой человечности, ненавистным и страшным для врагов, величавым и светлым для друзей своих.
Десятки миллионов  человеческих жизней положены на жертвенный алтарь его Победы».
                57
На этом записи в папиной тетради кончились. Я много сидела над ними, думала и думала, и всё же пришла к выводу, что во всей этой истории с  Феничкой, её родными и знакомыми чего-то не хватает. Хотелось снова её перечитать, но тетрадь куда-то пропала. Однажды,  поискав и не найдя, я больше не искала её. Учёба и подготовка к экзаменам занимали немало времени.
Я окончила  школу, и жизнь закрутила меня в бешеном ритме: уехала, едва мне исполнилось восемнадцать, работа, учёба, дом, муж, дети…
Но однажды, когда я гостила у родителей уже со своими малыми детьми, осмелилась спросить у отца про тетрадь.
- А зачем тебе?  -лукаво улыбаясь, спросил отец. - Хочешь написать – пиши своё!
- Так я же никого из тех, кто в тетрадке был,  не знаю.
Вновь начинаю клянчить тетрадь.
-  Так вот же, Феничка у тебя под носом ходит,  - и показал взглядом на бабушку.
От неожиданности я даже села. Ведь помнится мне бабушку звали Афанасией Алексеевной! Вспомнился и эпизод из  моей жизни, когда я учила её расписываться и впервые узнала о том, что она Афанасия, то есть Феничка в молодости. Феничка Олексина!
- Поспрашивай, разговори бабушку и напишешь своё.          
Много лет я  по крупицам собирала сведения о прошлом моей бабушки.  Расспрашивала при случае о её  детских годах, о молодости. Иногда она говорила, что  «не время»,  а иногда,  просто не хотела ничего рассказывать, переводила разговор на другую тему.
Шли годы. Не стало бабушки. А через   несколько лет - и папы. Оставшись в одиночестве, моя мама переехала жить ко мне и стала рассказывать о прошлом нашей семьи. А при переезде нашлась и тетрадь. Правда, она  уже была ветхой, её некоторые листочки выпадали и лежали вперемежку. Логическая цепочка сюжета была несколько нарушена. Но я всё равно с жадностью набросилась на них и прочитала так, как они были сложены. И многое из повторно прочитанного мною воспринималось совсем по-иному.
И ещё многое мне было не понятно: если Феня – моя бабушка, то Олеся должно быть – моя мама. А Гришенька -  мой дядя. Почему Олеся? Где Гришенька? что стало с Клавдией?…
 Пришлось разговорить маму, которая, в сущности, была всегда рада о чём - нибудь поболтать со мной.
- А что тут рассказывать? – удивилась она. – Я же без документов осталась. Они же уехали с Клавочкой. А когда метрику писали новую после войны, в районном отделении работник сказал, что у него нет в списках такого имени, и записал меня Олей вместо Олеси.  А   Гришаню, брата своего я сама нашла. Помнишь, в больнице, когда наш папа там лежал с больной ногой, бабушка наша так жадно смотрела на женщину с молодым человеком?
И мне вспомнилось далёкое детство:
Осень. Снова занятия после каникул. Мой папа пошёл на рыбалку, нечаянно наступил на острый осколок разбитой бутылки и сильно  разрезал пятку. На машине скорой помощи его отвезли в хирургическое отделение городской больницы. С того дня мы с мамой каждый вечер ходили  к нему в больницу.
В одно из таких посещений, когда папа, попрощавшись с нами, ушёл в свою палату, мама увидела среди больных  красивого черноглазого  мужчину, видно, кого-то ей напомнившего. Улыбаясь, он разговаривал с миловидной пожилой женщиной, белокурые волосы которой были аккуратно уложены и заколоты красивым гребнем. Мама  остановилась недалеко от них и стала прислушиваться к их разговору, украдкой посматривая на лицо то одного, то другого.
Я потянула маму за руку, но реакции никакой не последовало. Она стояла, как  завороженная. Мне показалось, что её заинтересовал тётин красивый гребень с цветными камешками.
Дома поздним вечером мама с бабушкой о чём-то оживленно шептались на кухне. После я услышала, как бабушка  плакала навзрыд. А  на следующий день она поехала  с нами в больницу.
Среди посетителей в  фойе нам снова повстречалась эта  женщина с красивым гребнем.  Увидев её и гребень в её белокурой  голове, бабушка несколько оторопела и покраснела.  К женщине подошёл молодой человек. Бабушка всмотрелась в него и как будто попыталась было что-то крикнуть, но спохватилась и, прикрыв  рот ладонью, торопливо вышла на улицу.
Прихрамывая на больную ногу, опираясь на палочку, подошел к нам папа. Мама оживленно о чём-то с ним заговорила. Я же крутилась около них и никак не могла понять, в чем тут дело. Приставала с вопросами, а они молчали.
Почему- то взрослые решили скрыть  от меня, что же на самом деле произошло в нашей семье.
-  Так вот это и были Клавочка с Гришенькой, моим братом, - продолжила свой рассказ мама. - Бабушка так и не отважилась подойти и поговорить. Мы её после полгода отпаивали валерьянкой. Но я сама  разговаривала с Григорием.
- Мама, как это было? Тяжело?
- А как ты думаешь? Сердце не камень. Сердце моё колотилось готовое выпрыгнуть, и мне так хотелось его обнять! Я ведь его очень любила, с ним нянчилась с первых дней его жизни. Мама на работу – я с ним, мама в огород, я – с ним. Помню,  зимой снежной катались мы на санках, которые  отец Григорий сам сделал. И прокатившись очередной раз с горки, Гришенька упал с санок и поранил ногу, сильно распоров её. В местной больнице швы наложили…
Я видела, что моя мама волнуется и принесла ей стакан холодной воды. Она отхлебнула пару глотков и, поставив стакан на стол, продолжила:
-   Я сначала увидела свой гребень на голове у Клавочки. Его спутать с другими не возможно. В память сильно врезался, - продолжила свой рассказ мама. А после и её, Клавочку я стала разглядывать. Конечно,  постарела, но вся такая ухоженная, хорошенькая, прилично одетая.  А Гриша как подошёл к Клавочке, будто портрет отца Григория на себе держал. Такой же улыбчивый, черноглазый.
В очередной мой приход в больницу я застала его в коридоре одного. И я к нему, то да сё, извинилась, стала его расспрашивать, есть ли у него шрам под коленом на левой ноге и что он помнит из своего детства. А он, пристально так посмотрел на меня и говорит:
«Шрам есть. Всё помню. Но не хочу назад возвращаться. Что тебе, Олеся это даст», - спросил он меня.
Представляешь, он узнал меня и даже помнил моё имя. Ну, я ему, мол, всё же родные…. А он мне знаешь что сказал? А вот что:
«Прошло столько лет. Не изменить уже в моей жизни ничего, да я и не хочу. Клава меня усыновила  после войны, когда мы вернулись сюда с Казахстана. При усыновлении назвала Сергеем, в честь мужа, и дала его же фамилию, Найдёнов. Она после войны училась на юридических курсах и работала в прокуратуре секретарём. Разузнала о том, что при выходе из окружения в  42 –м году Сергей Иванович Найдёнов погиб. Погиб с ним и Игнат. Чуть раньше вылетел и не вернулся с задания мой отец, Григорий Солодко. Мама Клава мне рассказывала обо всём и обо всех, ничего не утаивала. Она сделала всё, что бы я получил хорошее образование. Я адвокат. Были трудности, не скрою. А у кого их не было в то военное и послевоенное время. Но для неё я оказался смыслом всей её жизни. Я это понял рано и старался её не огорчать».
- Мама, он даже не захотел с вами больше встречаться? – спросила я взволнованно.
- Представь, нет, не захотел. Сказал, что он рад за нас, рад, что мы живы и здоровы, но ничего в своей жизни менять не хочет. Я его спросила, видел ли он родную мать там, в больнице, когда мы приходили. Он ответил, что видел. И попросил больше не задавать ему вопросов.
Мне ничего не оставалось, как ещё раз извиниться, пожелать ему здоровья, попрощаться и уйти.
                58
Мне самой стало очень грустно слушать рассказ моей мамы. Думаю, что она, рассказывая, переживала все неприятные моменты заново. На улице был июнь, светило яркое солнце, но она взяла в шкафу шаль, закуталась в неё и, усевшись снова в кресло, продолжила:
- Моей маме, Афанасии Алексеевне, не было и тридцати лет, когда она пошла работать на железную дорогу, таскала на ровне с мужиками тяжёлые шпалы на своей спине. Её красоту сломала  тяжелая  работа. Помнишь, какой горбатой она стала в последние годы? И, наверное, я уверена, не только тяжелая работа да заботы о хлебе насущном, но и горе горькое, разлука,  согнуло её не меньше.
Ты была на каникулах, у тёти в деревне, когда у нас такое-е  произошло в доме! Я думала, что ни я, ни бабушка не переживём это лето».
И мама мне поведала ещё одну тайну человеческих страстей:
               
«Однажды летним вечером подъехала к нашему дому красивая новенькая  машина. Из неё вышел Гришенька, такой представительный, красивый, но без улыбки, озабоченный чем-то, и направился сразу к нам. Мы же с папой твоим и твоей бабушкой сидели у дома на лавочке.
-Добрый вам вечер! – сказал Гриша, обращаясь к нам.
Мы с твоей бабушкой перепугались не на шутку, аж душа съёжилась. Бабушка вся побелела. А папа и говорит:
-Кому добрый, кому нет. Что надо?
-Клавдия Петровна очень просит приехать. Пожалуйста, не откажите ей! Я вас очень прошу!
Мы с папой сразу глянули на бабушку. Она первая встала и мы, в чем были, пошли в машину. Ехали долго. Выехали за город. Мне как-то стало не по себе. Заметив моё беспокойство Гриша сказал, что у Клавдии Петровны месяц назад случился инсульт. Она не поднимается и плохо говорит. Но понять можно. И она очень просила, что бы я вас к ней привёз. У нас есть возможность восстановить её здоровье, но нужно выехать из страны. Вы, и только вы можете нам помочь.
Мы втроём переглянулись в недоумении.
- Сейчас всё поймёте. Не торопитесь с выводами.
 Подъехали к большому загородному дому, окружённому высоким забором со сплошь обвитым виноградом. Дверь была открыта. Мы следовали за Гришей. В большой спальне на железной кровати, вся обложенная подушками,  лежала Клава. Видно было, что ей нездоровилось.
- Вы меня простите, что я вам сразу обо всё не рассказал, - говорил Григорий, поправляя одеяло на лежащей Клавдии Петровне. – Я хочу выполнить просьбу моей приёмной матери. Садитесь, пожалуйста! И Григорий предложил каждому по деревянному венскому стулу, стоящих у стены.
 Мы в нерешительности расселись и настороженно смотрели на немигающие глаза Клавы.
- Я, просто обязан, просить прощения у вас за то, что не захотел общаться с вами после нечаянной встречи в больнице.
Стал прямо перед твоей бабушкой и произнес:
- Мама Феня! Прости меня, пожалуйста!
Моя мама как сидела на стуле, да так и сползла с него на пол в обморок.
Твой папа бросился к ней, стал её тормошить, хлестать по щекам. И перед ним со стаканом воды остановилась вбежавшая в спальню девочка. Папа достал из кармана складной нож, и вытащив лезвие, осторожно вложил его между крепко стиснутых бабушкиных зубов и  разжал их. После взял стакан из протянутых рук девочки и стал вливать в разжатый рот бабушки холодную воду. Короче, привёл её в чувства. Подняли её они с Гришей  на стул, усадили, и тут она, наконец открыла свои глаза, увидела девочку и испуганно вскрикнула.
- Тихо, тихо, мама Феня, не бойся, это моя младшая доченька, а вот и мой старший сын, - сказал Григорий, когда в эту же комнату вошёл юноша и стал рядом с девочкой. – Свою жену, маму  детей,  я десять лет назад похоронил. Несчастный случай, сбила машина.
Бабушка Феня смотрела на детей и видела в них себя и своего возлюбленного Гришеньку, до того дети были похожи, девочка на юную Феничку, а юноша на Григория.
- Все эти годы, в радости и в печали была рядом моя приёмная мама Клава. И  ей очень многим обязан. Она выходила меня во время войны от осколочного ранения в голову ещё там, при бомбёжке,  когда уезжали в автобусах от немцев. Клавдия Петровна отработала в больнице санитаркой, куда меня привезли, пока я не выздоровел. После мы переехали в Казахстан, где она днём работала на швейной фабрике, шила одежду на фронт, вечером вязала носки и тоже отправляла на фронт. Жили с ней  впроголодь, но твой гребень, Олеся, не продали, сохранили. Мы прекрасно осознавали, что эта дорогая вещь не принадлежит нам. А теперь, хочу вас просить, как это не прозвучало бы странно, не возвращать вам эту ценность, так как только она может спасти Клавдию Петровну. Я связался через посольство с Лаврентием Шиваевым. Он гарантирует место в клинике, хороший уход, проживание на время лечения, но…я должен буду передать ему этот гребень, как память об его умершей матери, Анны Шиваевой.
Бабушка смотрела не моргая на детей и её сердце радовалось, на морщинистом лице появилась та самая прекрасная улыбка, прельщавшая людей, окружавших её в жизни. Дети стояли, так же мило и открыто улыбаясь, и когда она поманила их рукой к себе, они кинулись и прижались к ней, как будто знали её и ждали всю жизнь. После они помогли бабушке встать и подвели к кровати, где всё это время молча лежала Клавдия Петровна.
Бабушка смотрела на Клаву, на её измученное болезнью лицо, и поняла, как ей тяжело пришлось в жизни. Ей стало Клаву жалко, и она сказала:
- Клавочка, милая! Выздоравливай, не переживай, всё у тебя будет хорошо. И я благодарю тебя за то, что ты спасла жизнь моему сыну, Гришеньке. Я не обижаюсь на тебя и мне от тебя ничего не надо. Успокойся и радуйся жизни. Ведь она такая короткая…
Глаза Клавдии Петровны потеплели, на них появились маленькие слезинки.
- Бабушка Клава, не плачь, всё будет хорошо, - на перебой заговорили дети.