Феничка части 59-60

                59
Гриша привёз нас к нашему дому. Прощаясь, он снова попросил прощения у каждого, но так и не обнял свою родную маму.
Бабушка плакала сначала, но после успокоилась и стала рассуждать:
- Жалко мне Клавочку. Жить в долг – это тяжело. Она тяжело работала, но ничего своего не нажила. Ни семьи, ни детей своих… И мне не жалко гребня. Ни один подарок Анны Шиваевой не принёс никому из нас  счастья. Пусть возвращается к себе на родину. Каждой вещи своё место должно быть.
С тех пор мы о них так ничего и не знаем».
Так закончила моя мама своё повествование, а я лишь хочу добавить от себя:

                60
Я сама её хорошо помнила только со школьных лет. Не знаю, почему, но к ней питала всегда только тёплые чувства. Она была моей поддержкой и защитой  в новом дворе, с момента  переезда в новый дом. Да и от матери с отцом когда мне попадало, бабуся всегда меня защищала. И мои дети, успевшие увидеть её, и сейчас с теплом отзываются о ней.
 Вспоминаю те далёкие дни, когда я придя со школы, заставала её сидящей у окошка за вышивкой очередного рушника. Сидит, узорами цветными украшает, песни потихонечку поёт да слёзы концами головного платка вытирает.
  Я к ней с расспросами:
  -Бабусичка, милая, ты чего? Что случилось?
   А она мне отвечает:
  -Ничего, внучечка, ничего, милая, всё проходит и это пройдёт.
  До сих пор помню песни, которые пела моя бабуся, красивые, смысловые, хоты они были на украинском языке, но, удивительным образом понятные: про любовь и верность, про расставания и встречи.
                -Ах, очи, очи, очи дивочи,
               Тэмны,  як  ничка,   ясны,  як дэнь…. – пела тихонько, вполголоса бабуся.
Ей было чуть больше тридцати, когда война разлучила её с любимым, желанным Гришаней-гармонистом. Ждала, и надеялась на встречу до последних дней. Она и не знала, что пришёл ответ с архива министерства обороны в котором говорилось, что Григорий Солодко погиб в первый же год войны в Крыму. Только мама с папой не сообщили ей тогда об этом. «Пусть живёт надеждой, чем оплакивать смерть. У бога мы все живые» - решили они. Но слишком горькой оказалась эта надежда для неё.
Ей было ровно столько, сколько сейчас мне, когда однажды она слегла и не поднималась ровно 20 дней. Ни на что не жаловалась. Ничего не ела. Ни с кем не разговаривала. Видно, устала ждать.
На 21-й день попросила попить киселя и помыть ноги. Услышав о мытье ног, моя маленькая дочка, которой исполнилось на тот момент два с половиной года, закричала:
- Я бабусе ноги мити! Я бабусе ноги мити, - и когда поставили таз с тёплой водой у кровати, никого не подпустила, сама вымыла её ноги, и вытерла их полотенцем.
Бабуся, осунувшаяся за эти дни, молча сидела на кровати. После каким-то мутным взглядом обвела всех, глянула на копошащегося у её ног ребёнка  и сказала:
- Ну, вот, правнучка за всех родных и близких отблагодарила меня. Теперь и умирать можно.
Легла,  уснула и больше не проснулась.
Это сейчас, по прошествии стольких лет, я могу лишь предполагать, какие душевные раны бередили её больное уставшее сердце. Всё в себе, никого не нагружая своими переживаниями, проблемами, всех понимая и жалея.
И тогда я закончила свой разговор со своей мамой так:
- Всё - таки,  две хорошие профессии у неё были –  «мама» и  «бабуся». 
И имя хорошее у неё было – Феничка.