Как в семнадцатом

     В парке увидел я на Масленицу Борю Житнухина. Под звуки оркестра он вальсировал в одиночку. Наверное, выражал таким образом свою индивидуальность. Откружив, низко поклонился музыкантам и, вытерев шапкой лицо, двинулся к буфету.
     С бутылкой пива в руке он подошел ко мне и, посмеиваясь, поведал быль из нашей, как он выразился, житейской бестолковщины.
     Этого разбитного парня с большими, как лопаты, крестьянскими ладонями я знал давно. Одно время мы вместе работали в ВОХРе (военизированная охрана). Еще тогда, на заре фермерства, заговаривал он о земле, о собственном деле, всякий раз намекая на свою хлебную фамилию: дескать, обязывает. В последнее время мы не встречались, но я слышал, что мечта его осуществилась.
     И вот он передо мной: веселый, в легком подпитии, в тулупчике, керзачах. Здоровый мужик. Настоящий крестьянин.
     - С чердаком у нас не все в порядке, - покрутив пальцем у виска, начал он, - себя порой не узнать. Ей-богу!
     Он глотнул из бутылки и предложил мне. Поблагодарив, я отказался. Он продолжал:
     - Ты же знаешь Федьку Рыжика, дружка моего? Ага. Росли вместе. Ну и в фермеры разом подались. Скооперировались, значит. Для начала дельце одно провернули. Правда, не совсем чистое, - поморщился он, - но куда деваться? Деньга с неба не падает. Ага. Однако разошлись наши с Федором дорожки. Вышел он из дела. Землю - мне, а трактор продал. Это, говорит, моя доля. Осталась коняга. Далеко ли на ней уедешь? А в общем-то живем. Доходов особых нет. Но землю поднял всю, не заглохла… Ничего, прорастем! Кредит выбил. Делец знакомый прокручивает. Но трактор обещал намылить и кредит отмыть. Скажешь, криминал, да?  - подозрительно глянул он на меня. - А что остается, если там, наверху, - он ткнул пальцем в небо, - дубоголовые сидят.
     Он помолчал, скользя взглядом по гуляющей публике, хохотнул коротко и, понизив голос, поведал, как о какой-то тайне:
     - Предки у Федьки, оказывается, из "их благородий". Ага. Откопал в каком-то там колене. Это он мне сам сказал, когда я его к стенке припер. Выпивши я был, ну и не сдержался. Это ж надо, - закрутил он головой, - прямо кино! Я, значит, холоп, черная кость, а он господин! Фигу я ему в нос закрутил. А он мне в глаз. Ну и пошло-поехало, как в семнадцатом.
      Боря захохотал. Потом как-то сразу помрачнел и со злостью в голосе произнес:
     - Если бы не мой ген, жрали бы господа хрен! Разве не так?
     - Так-то оно так, - сказал я. - Если бы твой ген выращивал один хрен.
     Боря согласился с этим и перешел на философский тон:
     - Время плакать и время веселиться, - изрек он.
     Оркестр наяривал плясовую, и Житнухин заторопился в круг, бросил на ходу блоковское: "Нас тьмы и тьмы…"
     "Ну да, - подумал я, глядя ему вслед. - Если бы эти "тьмы" не оказались на обочине. Хотя кто знает, жизнь - штука переменчивая и порой трудно предсказуема".
     Как говорил Козьма Прутков, "что зрячий зрит здоровым оком, слепой не видит и в очках".
     История уже не раз подтверждала эту мудрость.