Посреди века метаний

95...
Годы ссутулили его плечи, иссушили лицо. Сеткой, растрескавшейся от бесконечного зноя саванны, морщины опутали кожу. Только глаза - два оазиса ясной мысли, пронзительное отражение неба. Только память – отражение его самого. Знак того, что он действительно был в этом мире.
Старик наблюдал как очередной рассвет падает на город. Отступала темно-синяя ночь, легкой позолотой светлели облака. Скатывался каплями росы по шиферу крыш домов туман. Рассвет, которого могло никогда не быть в его жиэни.
Могло не быть "уже" – если отдавать дань его возрасту, или "вообще" - если вспомнить, КАКУЮ жизнь он провел.
Днем этого утра ему предстояло быть одетым во все черное. Антрацитовые рукава шелковой рубашки, бережно расправленные заботливыми руками правнучки, покоились поверх костюма. Он отметил, что их цвет не сливается - надо же столько все же оттенков черного...
- Я зайду потом.. Помогу тебе одеться, дедушка..- Разглаживая несуществующие складки на шелке, девушка избегала встречаться с ним взглядом красных заплаканных  глаз. Что она там прячет: укор, что он все еще жив? Ветхая развалина – все еще ходит, дышит, меняет костюмы..
Или ... что он виноват …?
- Ничего, ничего, родная. Не беспокойся - я сам.
"Как хорошо, что на манжетах застегнуты пуговицы.  Да и вообще хорошо, что это пуговицы, а не запонки. Как бы я сейчас с ними справился?.." - Он не мог до конца раскрыть ладонь. Как не старался - а получалось только одно: скрюченная лапка. Иногда это ставило его в тупик – малоподвижные пальцы, будто не его – и он подолгу смотрел на эти, предавшие его ладони. Артритные пальцы не слушались, привычных посылаемых по нейронным каналам команд. А мозг никак не мог освоиться с тем, что руки, некогда сшивавшие нервы и удалявшие аневризмы, не в состоянии теперь выполнить такую простую операцию как застегивание пуговиц. Да, это ставило в тупик...
Артрит чувствовал себя в его организме хозяином давольно долго, им поражены были не только фаланги, но старику, по-большому счету, было плевать на негнущиеся ноги – во время многочасовых операций никто не просил сплясать его в присядку, и малоподвижный позвоночник, скрадывающий теперь его высокий рост не так чтобы беспокоил – биение его всегда жизни было подчинено  лишь одному: полёту гибких пальцев. Потеря полёта – сравнима с потерей величия. С осознание того, потерял свою ценность. Стал никем.
Иногда старик думал, что в его случае лучшей из возрастных бед, стало бы приобретение старческого слабоумия. Он бы не задумываясь махнул артрит на него. О, деменция, замедли темп мышления, отними способность к логике, дай возможность впасть в детство – вернуться туда, где не было еще и намека на все произошедшее после. Это милость – не иметь сожалений о былых триумфах.
И о том, что было бесконечно важно, но осталось в тени их. Так и неизведанное.
Одевался старик медленно. Как думал сам, чтобы потешить свое самолюбие – с достоинством. Лишь затягивая галстук, петлю из которого свернула правнучка, задрожала рука – тут уже артрит был не причем, это заговорили эмоции. Заголосили. Завыли, отзываясь на женский плач всполохом донесшийся из огромного холодного зала.
Старик прикрыл глаза.
Так кричит о смерти любовь. Безысходно, поднимая внутри волну холода.
«Сколько смертей я видел, сколько..»-Подумал старик, и почти одновременно прокралась крамольная мысль: «А будет ли меня оплакивать также кто-то?»
Тут же отругал себя: «Старый эгоист»
Он обошел вокруг стола, постарался как смог поправить сползший угол ковровой скатерти. Потом добрел, стараясь как можно тише шаркать, до подоконника, где мощной грудой собирал материалы по (уже год как недописанной) работе о эндоваскулярной хирургии аневризм головного мозга. Листы формата А4, снимки на разных стадиях, скрепленные обычными канцелярскими скрепками, обезличенных для него пациентов, его же распечатанные консультационные мнения – старик перебирал их, отчаянно сознавая, что теперь они не удержат его от выхода из этой комнаты. Сейчас нельзя будет буркнуть свое обычное: «Я работаю» и отгородиться от всего мира, скрывая за бумагами свою немощь.
Тело Данила привезли вот на таком же рассвете три дня назад. Старик помнил тот день, так же ясно, как и день, предшествующий отъезду правнука. У них двоих были одинаковые глаза – скандинавские, холодные, пронзительно-голубые. Одинаковые мечты – разделенные целой жизнью длинной больше чем в полвека. Мальчик хотел стать первоклассным, нет - лучшим хирургом, и дед первый кто сказал, что военная хирургия дает бесценный опыт. Тот опыт, которым обладал он сам. Практика, пройденная на другой войне. На другой из войн, с которых ОН, старик, ВСЕГДА возвращался.
Почему нельзя «всегда» передать по наследству?
Жажду к знаниям, любовь к профессии, взгляды на жизнь, даже цвет глаз – можно, а вот такую простую удачу нельзя?
Чем оправдаться – тем, что он думал, что войны сейчас по-дистанционней, по-спокойнее? полевая хирургия по-чище, по-безопасней? Глупый, глупый старик..
И вот он вышел из комнаты. Шаг за шагом, передвигая одну за другой ноги, стараясь почти не опираться на деревянную клюку. Как будто идет сам. И вот только взял палку в руку для щегольства. Как будто не было причин стереться лаку на деревянном набалдашнике в виде собачьей головы. ополироваться до слоя дерева.
Первый шаг из-за полога портьеры в зал. Люди.. Много людей.. И такая тишина, что ему показалось: закончился воздух – потому что не было ни звука, который бы он разносил.
В висках грохнула кровь. Громко. Кажется все услышали.
Перед глазами - резной каштановый гроб. И в нем...
Старик упрямо идет дальше. К стульям, выставленных в ряд за гробом.
Там сидят его родные женщины. Туда подносит река скорби тех, кто выражает соболезнования. Кто сочувствует.
Все посторонились, чтобы он сел с краю, и смог выпрямить в проходе пораженные болезнью ноги, но старик прошел в центр. С грохотом отодвинул дальше к стене стул, чтобы перекрыть хруст коленей. Согнуть? Да, он просто поломал бы эти колени, чтобы еще раз иметь возможность прикоснуться к родной и теплой руке, такой холодной теперь.
- Я так хотел для тебя счастья..- Выдохнул старик. Он боится смотреть на лицо, все смотрит и смотрит на восковые пальцы, в которые вцепился своей скрюченной ладонью.
Воздух вырвался из всех затаивших дыхание легких вокруг, и обрушился плачем:
- Господи, Господи..!
«Господи, да как же сердце выносит такое? Да, как же оно не разорвется к чертовой матери?!»
Старик гладил руку, с тонкими музыкально-гибкими пальцами до самого конца. Родные не хотели брать его с собой на кладбище,  но он настоял – рыкнув по-патриаршьи, насупив брови. Он продолжал гладить руку и в катафалке, и на отпевании, до того самого момента, пока не опустили крышку. Закрыв навсегда от него эту молодость, заколотив длинными гвоздями мечты и надежды.
Старик долго еще стоял у свежезасыпаной могилы, среди цветочного безумства венков, отказываясь ехать назад. Он не чувствовал свое сердце. Ему казалось, что это его заколотили и опустили в деревянном ящике в темноту и холод. Чтобы сделать шаг оттуда прочь, ему нужно было ощутить его биение. Хотя бы толчок.
Кто-то тронул его за локоть. Он отмахнулся. Вечно все вокруг пытались водить под руку, как будто он слепец, которому требуется указывать направление. И снова сердито насупился, вперив взгляд в перекопанную землю. Не желая отрываться от нее. Потом все же повернул голову, чтобы сказать что-то отрывистое и грубое, чтобы все наконец оставили его в покое. Наедине.
Девушка в черном шарфе. Шарф по брови намотан по голове, как у монашки. Незнакомая - старик никогда не видел ее раньше. Взгляд у девушки прямой - прямо в душу, нехорошо когда у женщин такой взгляд. Смелый и честный. Для самой же женщины и не хорошо в первую очередь. Трудно таким живется.
Старик смотрит в ее глаза своими, скандинавскими, прозрачно-голубыми и вдруг понимает:«Я знаю, о чем она думает. Я читаю это на ее лице. Она смотрит на меня и думает, что глядит в глаза к нему, к Даниле. Потому что..»
Девушка молча взяла руку старика и положила на свой живот. Потом, стараясь избегать произносить имя его правнука, спотыкаясь на нем, и все же налетая на него каждый раз как на стену, расшибаясь о него в кровь, медленно произнесла:
- Дан.. Он не успел узнать.. Я-то худая, да и срок - всего ничего.. Мы там не предохранялись, Вы простите, что я говорю это.. Вы скажете, что это глупо, находясь рядом со смертью.. Я тоже врач, и понимаю, как по-идиотски и безответственно.. Но нам так хотелось почувствовать себя живыми.. И когда это произошло, я не знала, что делать.. Дан.. Он был так увлечен карьерой, Это было все для него. Хирургия - все для него. Смысл, страсть, жизнь. А он - для меня это все. Я не хотела ему мешать.. и.. думала, что не оставлю… ребенка.. Я не собиралась оставлять его. Я просто хотела быть рядом с Дан.. с ним .. Это грех - вокруг и так столько смерти, а я хотела убить собственного ребенка, потому что..
Старик медленно закрыл глаза. Ему было 95. Он прожил почти век. И на своем веку он слышал эти слова уже однажды. История повторялась. А он никогда не верил в идентичость. Даже когда в его медицинской практике попадались похожие случаи – он отмахивался от аналогий, настаивая на уникальности каждого процесса – и вот теперь история повторялась. Она была идентична. А девушка все говорила:
- Я бы сделала все, чтобы быть с ним, понимаете? Я поехала за ним туда. Мне было все равно, что там: война, эпидемия.. Я поехала бы за ним куда угодно, - и вдруг она сорвалась на крик переходящий порой в свистящий шепот, - Я не знаю, что мне делать.. Я не понимаю ничего - как так ЕГО НЕТ!!!.. У меня даже нет слез - а все говорят надо оплакать.. Я ничего не могу.. Меня как будто бы нет с каждой секундой – а они такие долгие эти секунды..
Она видела, что старик не слышит ее, что он как будто не здесь, провалившись в свое собственное прошлое, в котором ее слова ничего не могли значить, ничего не могли изменить, но все говорила, говорила..
Сотни миллионы секунд назад, после обстрела, отстояв четырнадцать часов в операционной полевого госпиталя, молодой хирург вышел покурить. Время в его ощущениях двигалось неравномерно, толчками, как сгустившаяся, переполненная тромбоцитами кровь. «Два часа на сон, только два часа – кто бы дал мне их?» Он посмотрел на небо: «Господи, сделай так, чтобы хотя бы два часа не стреляли. Ты же все можешь? Сделай, прошу тебя» Молить о том, чтобы линия огня стала полностью демаркационной он не смел.
- Эх, доктор, доктор, курите, да в темноте – а как снайпер споймает? – Чуть на распев с южным акцентом произнес пожилой сапер, закручивая самокрутку из смеси табака и травы.
- А сам-то что? Не боишься, видимо? - Хирург окинул довольным взглядом подзаживший шрам пересекающий щеку собеседника. 16 швов, а как ловко сделал - еще чуть-чуть и следа не останется.
- Я-то.. Так я стар уже, 56 годков пошло, меня не жалко..-Тут он хитро сощурился.-Да потом, меня за вот этими мешками с песком и не видно будет.. Я уже ученый, где эта зараза летает... Лучше сюда идите, доктор...
Докуривая сигарету, хирург вдруг вспомнил, что все эти четырнадцать часов не видел Ее. Сердце предательски ухнуло куда-то в пропасть – как он мог все четырнадцать часов не вспомнить о Ней ни разу??? О той, кем был наполнен для него весь мир. Каждая секунда его ощущений о вселенной? Он встал и пошел ее искать. Ее не было нигде. Скребущие предчувствия и нехорошие мысли организовали такой дикий выброс адреналина, и мысль о сне отошла в небытие. Спрашивать о Ней прямо он боялся, хотя не хотел услышать всего один единственный ответ. Смерть на войне обычное дело, и говорят, что хирурги привыкают к смерти, она для них обыденность - но не с Ней же.
Об отношениях этих двоих знали все. Посмеивались, называли фронтовым романом, но хирург один знал, что это не так. Что это - то самое – единственное и навсегда.
Подспудно, посреди своих метаний между палатками госпиталя он отметил, что люди не отводят глаза, как бывает, когда не желают сообщать дурную весть. Это успокоило.
Потом опять был обстрел.
Хирург встретился с Ней только через два дня. Ее лицо было бледным. Под глазами черные полосы кругов усталости.
- Где ты была? Я тут чуть с ума не сошел. Попала в группу сопровождения?
Она помедлила с ответом.
- Нет. Мне надо было в город. В городской госпиталь.
Так бывает когда не чувствуешь вдруг ног – раз, и ты балансируешь не на земле, а на остатках собственного сознания. Он уже откуда-то знал ответ, но все равно спросил:
- Зачем?
Она говорила, срываясь то на крик то на хриплый шепот, говорила слова, которые уже  не могли ничего значить, ничего не могли изменить:
- Ты не успел узнать. Ты же знаешь сам - мы не предохранялись.. Я понимаю, что это глупо, находясь рядом со смертью. Понимаю как по-идиотски и безответственно с моей стороны, я же врач. Должна была быть осторожней и больше думать. Но мне так хотелось почувствовать себя живой. И чтобы ты это чувствовал. Когда я поняла, что произошло, я сначала не знала, что делать, но потом приняла решение. Пойми меня, хотела сделать все, чтобы быть с тобой. Ты так увлечен карьерой, она все для тебя, Я не хотела тебе мешать..
- Откуда ты знаешь, ЧТО для меня ВСЕ?- Он перебил. Ему не хотелось больше ее слушать.
- И..- Она осеклась на полуслове, и замолчала.
Хирург смотрел на нее, вбирал каждую частичку ее облика, чтобы запомнить, чтобы она навсегда впечатлелась в его мозг. Ее взгляд, поворот головы, то как она дышит..
- Я сделала аборт.- Уже словно не ему, а самой себе произнесла она. Неуверенно, как будто сама себе не веря. И добавила. – Странно, но у меня даже нет слез.
А он повернулся и ушел. Прочь. Чтобы больше никогда ее не видеть. Он думал только о том, что ему нужно вымолить себе еще хотя бы пару часов для сна.
Потом была очень долгая успешная жизнь. Были ночи без сна, припухшие на утро от бесконечных поцелуев губы, обнаженные в своей откровенности ласки. Он забывался в них – и все это было почти похоже на любовь. На ту самую - единственную и навсегда. Почти похоже.
Тогда почему теперь на похоронах правнука, он подумал: «А будет ли меня оплакивать также кто-то? Так, как будто кричит о смерти любовь? Безысходно, поднимая внутри волну холода?»
Так же как он сам оплакивал смерть нерожденной жизни, смерть любви своей, в перерывах между обстрелами, когда-то давно, сотни миллионов секунд назад.
Старик оторвал руку от укрытого темной материей совсем еще плоского живота. Это было безусловно странно - столько времени гладить чей-то живот. Да еще и на кладбище.
Он перехватил поудобнее запотевший набалдашник трости. Собачья голова безучастно смотрела куда-то в сторону. Вытащил платок, черный с черными полосками и промокнул впервые, за все это время, увлажнившиеся глаза, смахивая со слезами тень прошлого. Голос скрипнул, ну да старик уже привык к предательствам собственного организма:
- Он бы никогда не простил тебя, если бы ты пошла на это. - Сердце ожило, и каждый его новый толчок рождал слово. - Данила. Никогда. Не простил. Тебя. Помоги, мне, пожалуйста, идти – ноги что-то совсем не слушаются.
Они уходили с кладбища, оставляя за своими спинами холм, украшенный цветами и лентами. Две фигуры - чуть сгорбленная старика, изо всех сил старавшегося идти с достоинством и не шаркать и поддерживающей его под локоть девушки с ног до головы одетой в черное.
Кладбище, уходило куда-то за горизонт. Ряды обелисков. Бесконечные. Старик искоса, бросал на них  взгляд. Иногда фотографии казались похожими на кого-то, кого он когда-то встречал.
«Сколько смертей я видел, сколько..»
И вдруг он поймал  себя на мысли, что завидует. И это вместо скорби! Завидует своему правнуку, его короткому восхищенному веку, где его никто не успел предать, завидует всеми своими 95-ю годами. Глупый, глупый старик…