Геологи. Прощайте, степные тюльпаны

из повести "Геологи"

ПРОЩАЙТЕ, СТЕПНЫЕ ТЮЛЬПАНЫ


Лиля  становилась гранитной глыбой – только этот крепкий камень мог бы выдержать испытания, выпавшие на её долю. Жёстко подчинив  волю, Лиля, превозмогая проблемы со здоровьем, шла на работу, а по вечерам терпела нытьё опухших ног. Её мать, качая головой, говорила, что ноги  дочери ещё дадут жару в старости: негоже в таком возрасте бегать по барханам, как молодушке. Ивановна всегда была рядом: сердцем принимала в себя боль за дочь, за внуков, за правнука. По утрам Лиля отводила малыша на велосипеде в детский сад, по вечерам – ухаживала за заболевшей матерью. Ивановна стойко держалась до последней минуты. На Ноябрьский парад  Лиля пошла вместе с внуком. Замужние подруги смотрели со снисходительной улыбкой на бабушку в платочке. Лиля ли это?


То ли от бесконечных забот, то ли от урановой ауры городка страшная неизлечимая болезнь  подкашивала жителей этого земного рая. Страшная хворь пробиралась в каждую семью. Но  качественные условия проживания и высокая зарплата удерживали людей на предприятии.
Морозной зимой начала восьмидесятых Лиля с помощью профкома проводила мать в последнюю дорогу. Глядя в глаза трёхлетнего внука, она понимала – надо жить и крепиться. Приехавшая на похороны  дочь забрала малыша и  предложила  матери переехать  в Сибирь.  Лилю поддерживали друзья Алексея и подруги, но она чувствовала, что в  городке, ставшем ей родиной, она уже не может оставаться.

  Лиля не хотела стареть на глазах тех, кто видел её в расцвете. Авторитет памяти её мужа уже не был щитом. Кому нужны пенсионеры с проблемами?  Распад семьи сына, трудности на работе повлияли на решение одинокой женщины: наскоро собрав контейнер, написала заявление. Пешком дошла к кладбищу и два часа сидела на гранитной плите у памятника Алексею - прощалась навсегда. Поправила могилу свёкра, поклонилась последнему пристанищу матери.

Нелегко в пятьдесят пять круто поворачивать дорогу жизни, но Лиля решила начать новую жизнь. Освоила обязанности лаборанта заводской котельной, подключилась к работе профкома и  парткома, расцвела осенним блеском.  В коллективе сразу заметили красивую энергичную женщину. Лиля получила квартиру, приехал сын и завёл новую семью. Жизнь, казалось, пошла ровно.


 Проходя мимо здания Главгеологии, Лиля вспоминала молодость, и у неё закипали слёзы – романтика не повторится! Она бережно хранила ордена и документы мужа, подолгу рассматривала фотоальбом своей жизни.  Глядя на городских ветеранов, представляла, каким бы был сейчас Алексей, которого стала называть - мой старик. Свою медаль ветерана Труда повесила рядом  с орденами мужа на ковре, который  напоминал о северной молодости. Боже, как давно это было! Когда дочке исполнился год,  Алексей, купив персидский ковёр во всю стену, разложил его на полу: «Теперь будет, где малышке ползать и ходить!»
Лиля привлекала внимание одиноких ровесников, но   непокорная душой пожилая красавица понимала, что ни для кого не будет той же королевой, как для Алексея. Истинная любовь в её жизни была только с ним, с её мужем. Именно эту ценность памяти она должна передать своим детям и внукам, но Аксуек  стал болезненной темой её воспоминаний.
Она мысленно бродила по тенистым улицам уютного городка, видела во сне  тюльпановые ковры барханов, руки сжимали невидимый нивелир, а в глазах стояли степные миражи, мешающие работе. Она вспоминала всех отрядных ребят и девчат, которых воспринимала, как своих детей. Их судьбы всегда волновали отзывчивое сердце.

Её душа отторгала новый город, но рядом  теперь жили семьи её детей, и здесь в Сибири родились внуки. Подруги писали Лиле письма, и она с жадностью врастала сердцем в каждую строчку, зримо представляя себе всё, о чём писалось. Неужели она больше не приедет туда, где бродит по ночам её душа, и сердце рвётся к тем, кто её был дорог? А, может быть, стоило остаться и применить свой профессионализм в новом качестве? Лиля грустно улыбнулась своим мыслям – ноги не выдерживали, голову сжимал обруч давления, сердце пошаливало. 

Аксуекские новости удивляли множеством перестановок. Восточное рудоуправление объединили с Западным. Прибыли люди с этих предприятий, развернулись новые работы, строительство. Возведён был трёхэтажный дом около бассейна для приезжих специалистов.  Строился дом на пустыре напротив управления, где она с отрядом когда-то  ходила через поле в ГРП. Там же планировалось строительство несколько больших домов. Молодые геодезисты осваивали работы. Немного  осталось тех могикан которые начинали осваивать рудник.
Многие друзья Алексея  уехали из Аксуека. Бывшие мастера приобрели должности  главного геофизика,  главного геолога, старшего картографа. Специалисты из Москвы саранчой налетели на лакомый кусочек.  Новичкам неведомо было то, как начиналось освоение этих земель с  нелёгкой романтикой середины века.

Восьмидесятые перевалили свою половину.  Что-то неладное стало твориться в государстве. Лиля всей душой поддержала избрание Горбачёва – молодой политик должен влить свою энергию в развитие страны. Но жизнь становилась странной. На сибирском заводе, где Лиля приработалась и стала душой коллектива, часто сменялось руководство; приходили и  уходили временщики, прихватывая с собой материальные блага и квартиры. Народ  стал понимать, что производство разваливается и разворовывается. Самые ушлые властители успевали откусить от государственного пирога кусочки побольше. А Лиля ещё верила в  правоту КПСС…
В Аксуеке творилось то же, что и по всей стране. Каждый город, как осколок стекла отражал болезнь всего государства.  Неужели и богатый Аксуек объяло пожаром перестройки? Разбегался народ. Врачи уезжали. Хирург  от переутомления получил инсульт, парализовало:  один  без отдыха работал! Разве можно такое выдержать? Политические взгляды  молодых коммунистов стали меняться, а старая гвардия ещё надеялась на высшее руководство и справедливость -  не было  такого отношения к власти, чтобы сказать, что она проводит «политику выкручивания рук».


…Аксуек. Секретарём парткома выбрали молодого зама.   Проходила подготовка к выборам в рудком: председатель местного комитета профсоюза ошибся – против директора нельзя было выступать, не поплатившись своей головой. Предстояли  выборы нового директора. По  предприятию шагала эпопея сокращений. Начали с буровиков: на многочасовом заседании профкома  обсуждали каждого человека персонально. Попадали под сокращение  старые закалённые кадры ИТР. Судьбы знакомых перестраивались: одни разводились, другие  находили друг друга. Лиля перебирала письма, пахнущие степными ветрами, и слезинки сползали на ровные строчки. Она никому не показывала свою слабость, но в письмах к подругам изливала душу. И они, как могли, поддерживали её.


«Лилечка, дорогая! Ты уже совсем жадничаешь, все болезни собрала себе. Нельзя же так! Разделила бы их на пятерых, это куда ни шло, а то всё одной. Многовато! Береги себя. У тебя ведь ещё внуки, не говоря о детях. Но… дочери твоей трудно осознавать  твою фанатичную любовь к сыну. Может, она в чём-то и права. Она ведь тоже твой ребёнок. Не забывай это».
Страшный пожар деревянного дома, квартиру в котором Лиля получила от завода, унёс всё, что было так дорого: письма, фотографии, документы. Лиля через профком и партком добилась получения новых квартир для всех погорельцев в освободившемся от болгар-гастарбайтеров  панельном доме в центре города.


«Наконец-то у меня появилось своё пристанище, есть, где голову приложить, отдохнуть и распорядиться своим временем и  собой. В моём возрасте это ох как нужно! Пусть я трёхжильная, пусть скачу козликом днём, но вечером всё-таки хочется покоя, тишины и отдыха от трудового дня. Как внуки ни хороши, но они маленькие, и силёнок у них больше, чем у меня,  мне за ними не угнаться и с ними не равняться. Хочется немного и отдохнуть. Ведь нельзя же жить «на износ». Этот год испытаний уже на исходе, и, я думаю, что следующий год не будет таким. Без надежды  жить нельзя. На лучшее надеяться  не приходится, но хотя бы хуже не было. Нам  будет по шестьдесят. Как быстро летит время! Давно ли  было по полсотни! А уже десять лет прошло».


Бывшие подруги  откровенно писали друг другу о своих  чаяниях: несмотря на возраст, в душе они остались романтиками ГРП семидесятых. Как похожи их судьбы и мысли! 
«…У меня всё по-старому и перемен в личной жизни не предвидится. Уж если раньше ничего не произошло, то теперь ждать нечего и не от кого: не тот возраст. Упустила в своё время возможности, так теперь надеяться не на что. Теперь даже старики ищут молоденьких дурочек. Да и по душе всё равно никого не будет.  Слишком требования велики у меня. Так же, как и у тебя, Лилечка. Может, оно и плохо, но я не могу быть в зависимости ни от кого. Так что, видимо, придётся до конца дней своих коротать век в одиночестве».


…Аксуек, Аксуек.   В связи с  перестройкой люди жили и не знали, что будет с ними   в следующем году.  И раньше   ГРП   чуть ли не каждый год закрывали, а во время непонятного переворота в стране  это стало  острой проблемой и сыграло зловещую роль в смерти пожилого геолога: пошёл утром кормить кур, да там и остался – его нашли в обед мёртвым. Старожилы  болели – один обжёгся, другой перенёс операции…
Постарел коллектив. Те, с кем Лиля работала стали пенсионерами. Места ветеранов труда заняла  пришлая молодёжь. На аксуекском руднике  прошла аттестация, которая развернулась и по всей стране.


...

Лиля читала участливые слова  аксуекской подруги, и слёзы сильной женщины, покорявшей северный край и жар барханов, не удерживались на ресницах.
На заводе Лиля  выполняла работу мастера  на складе готовой продукции. Аттестацию прошла, все её уважали. Но… Тяжело стало бегать по цехам больными ногами, а работать приходилось  наравне с молодыми девчонками, чтобы помогать внукам. Успокаивало то, что дочь выкручивалась из трудностей жизни самостоятельно: сильная женщина - в мать. Только в личной жизни ей повезло больше.

Праздники «День Геолога» и «День Шахтёра» Лиля помнила всегда и всем сердцем была с теми, кто далеко.  Как широко отмечались эти праздники в Аксуеке! В небольшом комфортном городке было всё на высшем уровне! Но теперь бытиё перевернулось во времени.   Комбинат стал называться  производственным объединением «Южполиметалл».  «Восточный рудник» закрылся,  ГРП  еле дышало. Продлили геологам договор на год – на тот случай, если не будет работ. Витало напряжённое настроение: из отделов рудоуправления увольняли пенсионеров. Пожилые геологи  ИТР  оставляли работу или переходили  на рабочую сетку.
Высвечивались неясным маяком перспективы. Около  управления появились комфортные четырёхэтажки и вблизи станции горноспасателей  выросли  трёхквартирные коттеджи, потому что закрылся соседний рудник в Шалгинске,  а людей перевели в Аксуек.  Но нависла угроза закрытия рудника.  Деградация и распад предприятия становились неизбежностью.


…После бунта шахтёров руководители лишились должностей:  появились новый директор, новый главный инженер, секретарь парткома, председатель  рудкома. Прежний главный  инженер ушёл после получения смертельной травмы рабочего на руднике.  В советских учреждениях  места быстро стали занимать национальные казахские кадры. На выборах в поселковый совет коллектив с трудом добился, чтобы выбрали русского председателя.
Многие аксуекцы уехали в городок Улькен – за  станцией Чиганак развернулось строительство ТЭЦ.


 Лиля вовремя уехала из умирающего посёлка, хотя тогда  всё было ещё не так плачевно. Она жила  письмами из Аксуека и близко к сердцу воспринимала всё, что там происходит. В Сибири жизнь её заполнялась переживаниями за детей и внуков: дочь загружена семейными заботами, сын создаёт себе проблемы.  Мятежная душа степной королевы  рвалась на мойынкумские  барханы, к балхашским просторам. Об этом по вечерам  Лиля беседовала с фотографией мужа, который остался вечно молодым.  Смыслом её жизни стала память о прожитых годах, которую она стремилась передать внукам. В День Победы пожилая женщина не пропускала парады – это было её долгом перед мужем. Она явно и зримо  стала представлять себе его  боевую службу, словно воевала рядом с ним на передовой. В память о нём несла гвоздики к Вечному огню чуждого ей города.


...
 В день Геолога дочь пришла с поздравлениями. Лиля улыбнулась подарку и  потеряла сознание.
-С кем ты сейчас разговаривала, мама?
- Это всё он, тот белый старик. На этот раз он ничего мне не предсказывал. Только сказал, чтобы я подумала.  И исчез.
- Белый старик? Мой старший сынок в дошкольном возрасте рассказывал, что он неоднократно видел, как ночью в окне стоял  старик с белой бородой и смотрел на него. А ведь мы жили тогда на седьмом  этаже…


   ДОРОГА, УСЫПАННАЯ РОЗАМИ

Аксуек не отпускал  цепкими пальцами уранового безумия всех, кто продал ему душу, держал  их думы и мысли. Аура советского рая преследовала его бывших обитателей, рассредоточившихся по всему миру, жгла постоянной занозой в сердце. Тем, кто дышал его  воздухом, он напоминал о себе и через несколько лет: люди заболевали – онкология была самым страшным проклятьем и платой за безбедную жизнь в условиях равноправия советской системы.


Проблемы  в начале девяностых были у всех одинаковы –  выжить бы с минимальными потерями. Рвались последние нити, связывающие аксуекских могикан. И часто не по их вине.
Аксуек, Аксуек…  Многие цеха закрыли – нечем платить зарплату. Аксуекцы уезжали. Остались пенсионеры, которым некуда было деться. Резко ухудшилось снабжение из-за отсутствия бензина и денег, так как везде требовали предоплату, а потом уже давали товар. Продавцов сократили, и магазины закрылись, торговля  продуктами осталась только в  культовом гастрономе «Спутник» и овощном магазине. Роскошный универмаг прекратил своё существование. Жалкие остатки промышленных и хозяйственных товаров сосредоточились в торговой точке около Дома Культуры. Прилавки опустели.  С тоской вспоминали жители прежнее изобилие. Цены теперь скакали каждый день, как зайцы и   росли, как грибы. Стоимость газовых баллонов увеличилась за пару дней втрое, электричества – возросла вдвое. Зарплаты заморозились. Пенсии не повысились, хотя была обещана  индексация. Истина потерялась в суматохе событий и ответов на вопросы ни у кого не было.
На почтовое отделение пришло указание  не принимать переводы в бывшие республики, кроме России.  Самолёты перестали летать. Автобусы приезжали нерегулярно, билеты перевалили за полтысячи, а пенсии-то чуть выше …


Геолого-разведочная партия перешла в подчинение  предприятия Алма-Аты  и дышала на ладан. Друзья и подруги Лили разъехались  по разным городам России и разным странам – бывшим советским республикам.
«…Хоронят аксуекцев часто. Редеют  ряды геологов и шахтёров. Грустно.  Лучше посмеёмся. Жизнь всё-таки одна. И не спеши расставаться с ней, дорогая моя подруга. Береги своё сердечко. Мы молоды, нам всего по шестьдесят пять!»


Аксуек, Аксуек… Рак косил аксуекцев, как чума в средневековье. Души умерших кружили возле своих тел по два дня – живым негде было взять доски на гробы.  Зарплату не платили по три месяца.  Пенсии поступали с задержкой.  Появилась надежда:  Верховный совет Казахстана подписал бумаги на кредит, но Минфин не разрешил. Шахтёры собрались  в  столицу Алма-Ату пикетировать Белый дом, хотя понимали, что всё это бесполезно. Жители пытались пережить зиму:  стояли морозы, и дома холодели. Заканчивался мазут, и котельная дышала на грани остановки. Производство сворачивалось, не хватало денег на восстановление и работу цехов - такая печальная участь постигла многие оборонные предприятия. Там, где руководство было порядочным и расторопным,  цеха ещё  «дышали», но  на Аксуекском руднике  начальники были  не заинтересованы в продлении жизни горнорудной промышленности: разбазарили, растащили, списали и раскупили по дешёвке всё оборудование  рудника. Умыли руки - не с кого спросить. Работать уже никто не хотел, все только требовали  повышения зарплаты.
Жизнь перестала баловать страну радостью. Раньше жили по принципу: один за всех и все за одного. А в смутное время  каждый жил своими заботами. И  жизнь стала жёсткой, и  люди испортились...


 Новая страна, отколовшаяся от России,  вводила  национальную валюту. Среди жителей Аксуека зародилась паника. Магазины опустели - нет бензина, нет и товаров. Молочные продукты  привозили один раз в неделю, но потом прекратили совсем.  На рынках торговали только тряпками.  Пенсионеров  уже ничего не держало в бывшем замечательном посёлке геологов и шахтёров. Но переезд с каждым днём становился всё сложнее – пенсии не хватало на дорожные расходы.  Жизнь  в Аксуеке стала дороже, чем в России. А раньше было наоборот.


Существование распавшейся страны трансформировалось в невыносимую трудность: народ страшили безработица и надвигающаяся нищета. Прежде и в страшном сне такое не снилось: пустые магазины, длинные очереди, зажатые в кулаках талоны на основные продукты. Государство погружалось во мрак неопределённости. Телеэкраны изрыгали похабщину; властвовали над душами Чумак и Кашпировский, массовым гипнозом спасая людей от гнёта действительности.  Лиля вместе со всей страной «подсела» на «Санта-Барбару» – американский сериал, уводящий в проблемы своих героев десяток лет от реальной смуты.
Отряхнув туман воспоминаний прошлой аксуекской жизни, Лиля тянула свою лямку в Сибири, как бурлак на Волге из знаменитой картины.

...


Аксуек остался в другой стране. В прошлом. Бог миловал Лилю – она не увидела полного развала городка своей молодости и мечты. Разрушались, разбирались по кирпичикам добротные дома и вывозились стройматериалами. Вырубались деревья. Вместо уютных улиц, кинотеатров,  школ – развалины и пустыри. Смерч разрухи прошёлся по домам, по судьбам, по памяти, по душам, по сердцам. Бомбёжка бесхозяйственности превратила Аксуек в руины.

Урановая гидра своими цепкими щупальцами душила тех, кто оставил свою молодость в Аксуеке и добиралась до тех, кто покинул советский рай: цеплялась и прибирала к себе. Её  зловещая ухмылка оборачивалась жуткой и неизлечимой болезнью.

Лиля не оставляла работу и ходила на митинги против вопиющей несправедливости. Она переживала и свои напасти, и невзгоды далёких подруг. Письма  становились всё печальнее. Страны стали разными, а беды людей были похожи. Из казахстанских городов  русские уезжали в Россию, потому что предприятия закрывали и зарплату не платили, а жизнь дорожала с каждым днём.  Но и в России  картина была не лучше.


Девяностые перевалили за половину своего десятилетия, а просвета во тьме, окутавшей жизнь, не наступало. Всё катилось в пропасть эпохи.
…«Дорогая моя Лилечка. Дожили мы до того, что пишем по большим праздникам. Во всём  казахстанском городе, куда я переехала с большим трудом,  сейчас нет конвертов и марок.
…Ушла на пенсию, у меня на сберкнижке было десять тысяч рублей. Я считала себя мультимиллионером, а когда пришли к власти демократы, и  началась денежная чехарда, то  мои сбережения выросли до двадцати тысяч. Когда распался Союз, и ввели национальную валюту, то я потеряла всё. Моя двадцатка превратилась в сорок тенге, на которые можно купить только две с половиной булки хлеба или две бутылки молока плюс два конверта. Ограбили нас правители без зазрения совести, как разбойники на большой дороге тёмной ночью,  разница лишь в том, что нас обворовали   среди бела дня.
 
Прошёл слух, что будет льготный перерасчёт вкладов. Составили списки, да так и дело заглохло. Вот и живу на голую пенсию. А она у меня не шибко большая – всего 1700 тенге за стаж работы в сорок один год. Пенсию платят частично векселями, которые принимают только в государственных магазинах. Этих бумажек  хватает только на хлеб. Остальные продукты можно приобрести только на базаре, где очень дорого. Масла сливочного нет уже больше недели, очевидно, будет очередной скачок цен. Раньше, когда мы «плохо жили при Сталине» ежегодно в первый день весны снижали цены. Экономика в Казахстане полностью развалена, все ударились в спекуляцию: никто не работает, только торгуют на базаре. Предприятия закрываются, растёт безработица, преступность.  Зарплату на некоторых предприятиях платят натурой -полмешка вермишели вместо денег. Люди открывают торговлю, чтобы получить наличные на другие продукты.  Продуктовые карточки прикреплены к определённому магазину,  приходится покупать на них всё подряд, даже если в этом нет необходимости.   Из Аксуека вести скорбные: умирают наши коллеги один за другим. Я имею право написать только одно письмо за рубеж по повышенной цене. Оператор почты сочувствует, но от неё ничего не зависит».



Лиля читала письма и кивала головой: здесь в России – всё то же самое. А годы уже не те, чтобы бороться с бедами. Трудностей Лиля никогда не боялась – в молодости осваивала  Север, пешком проходила километры дорог по горячим барханам Мойынкума, жила в палатках. Нелегка была работа геолога, но были цели и идеалы.



Мысли Лили летели через границы на родину: «Да, смолоду мы не берегли себя, да ведь внутрь  и не заглянешь, как в зеркало, и вот на склоне жизни – результат нашего легкомысленного отношения к своему здоровью. Тогда думали, что оно железное, а оказалось, что это не так.  Лечиться сейчас намного сложнее и дороже, чем раньше. Организм ослаблен и нынешней жизнью, и возрастом. Нервишки уже не те, а стрессов сейчас более, чем  достаточно. Но мы держимся! Мы ведь закалённое племя геологов!»


...


Прошло то время, когда Лиля могла быть сильной. Ощущение безысходности и постоянные заботы о семье сына окончательно подорвали её здоровье. Стрессы-оборотни приняли образ  болезни. Лиля попала в стационар. Она старалась держаться бодро – не привыкла к тому, чтобы её видели слабой. Но в письмах близкой подруге она раскрывала душу и писала обо всё, что наболело. Это и стало её отдушиной в страшное время перемен. Их мысли были схожими. Они утешали друг друга и вспоминали замечательную романтику геологической работы советских лет.


«Бедняжка Лилечка, что же тебе пришлось пережить! Но ты не падай духом и не считай дни. Не ты первая, не ты последняя. Нашей общей знакомой три или четыре года назад тоже сделали такую же операцию - ничего, живёт и здравствует. И ты не спеши себя хоронить. Мы ещё поживём и покоптим небо, чтобы ему стало жарко. Настраивай себя на мажорный лад и верь, что всё будет о кей! Просто ты сама, зная ситуацию, будешь ощущать дискомфорт, но что поделаешь, если болезнь зацепила тебя своим крылом. В нашем возрасте да при нашей жизни надо самим заказывать музыку, да повеселее. Иначе зачахнешь.

Как ни говори, мы прожили интересную жизнь. Есть, что вспомнить. Жаль, что годы уходят. Но это ведь от нас не зависит. Мне снятся все наши коллеги -  и во сне мы все  молоды,  сильны и красивы. Я не жалею, что уехала из Аксуека, потому что в последнее время меня стала страшить перспектива остаться там навсегда. Разруха и развал. Национализм. Но и в другом городе тоже жизнь дорогая, промышленность в упадке. Многие предприятия закрылись, а где ещё работают – то сокращают сотрудников. Зарплату не платят по полгода.  Из Аксуека многие уехали, но не всем перемена климата пошла на пользу.  Полтора десятка человек нашей геологической команды остались там - отошли в мир иной. Уходят навсегда и наши сверстники,  и более молодые. Болезнь почти у всех одна».



Только сейчас Лиля поняла, что  высокие зарплаты и завидное благополучие в советское время оплачены  здоровьем и жизнью тех, кто положил на алтарь  уранового рудника свою молодость.


 Последние сбережения  пенсионерки поглотила бездна пирамиды. Лиля ходила на митинги у дома Администрации города, но надежды были миражами.
Она перестала верить в то, что являлось кумиром всей её жизни – силу КПСС и швырнула партбилет со словами:  «Вы предали наши идеалы!» Надев платок,  спешила в храм поставить свечи за тех, кто навсегда остался в краях, ставшими другими странами.
Письма поддерживали память. Лиля собралась с силами и съездила к тёте, чтобы узнать об аристократическом происхождении своих предков. Но у  старой родственницы образовался комплекс проблем, и ей было не до исторических воспоминаний.


Не в силах тянуть груз поручений, Лиля оставила работу. Очередные стрессы скрутили её и пролезли змеями в  пытающийся не поддаться времени и  болезням организм.  Последовала череда операций. Лиля ещё надеялась выкарабкаться. Дочь, оставив  работу и семейные проблемы, дежурила ночами в палате у постели матери.


В реанимации Лиля лежала на высокой каталке. На соседних  печальных лежанках  в коме лежали забинтованные  больные. Дочь  подошла к матери, у которой еле открывались глаза. Бескровные губы чуть слышно прошептали: «Белый старик с неподвижным лицом не уходит,  даёт мне время. Он был прав только в одном: у меня были только три родных гроба. А насчёт моего возраста  ошибался. Он дал мне два года лишних, чтобы была возможность обдумать свою жизнь».


Даже в больнице Лиля вызывала уважение  и восхищение своей стойкостью: когда худая старая женщина с огромными  пронзительными глазами шла по коридору, опираясь на  плечо дочери, больные мужчины вставали со стульев и подавали ей руку.


 ...


Лиля решила уйти от проблем – оформила документы в Дом ветеранов. Вместо заветного курорта там обосновалось чиновничье болото,  где процветало воровство, пьянство и  хамство. Её возмущению не было предела. Будучи в тяжёлом состоянии, бывшая коммунистка пыталась навести порядок.
Но приблизился предел человеческих возможностей: Лилю поместили в хоспис.  Она взяла с собой всё своё богатство – письма подруг, документы, несколько фото, среди которых фото тех, кого она считала своими кумирами – своего мужа Алексея, Вахтанга  Кикабидзе и Владимира Высоцкого.Врач  запретила  тяжело больной вставать. Лиля поняла, что из этого страшного логова ей  уже никогда не выбраться.
Она молила ангела-хранителя, чтобы помог дожить до дня грустного юбилея  гибели её мужа и до дня своего семидесятилетия. Это совсем немного – не больше месяца! Лиля в бреду разговаривала с теми, кто её уже ждал – с матерью и мужем  о том, как тяжело ей было без них:  «Лёша,  твои внуки тебя помнят; ты остался в них: один носит твоё имя, другой – твою фамилию, а третий -  твой облик. Лёша, наша внучка похожа на Ритулю! Мама, прости меня за всё, ты всегда была права!»


…Дочь взяла на руки невесомо высохшую старушку-мать, на лице  которой тусклой печалью светились  глаза, и усадила на коляску.  Жестоко  скрутила болезнь некогда цветущую красавицу – остался чудом живущий скелетик. В больном теле теплился огромный мир  мыслей: Лиля в здравом уме помнила всё. Малахитовые глаза были всё так же прекрасны и огромны, но они выражали постоянную боль. По  прозрачным впалым щекам катились слёзы: «Прости меня, доченька!»


Герои Санта-Барбары  ещё долго продолжали решать свои проблемы по ту сторону телеэкрана. Но беды  героини американского сериала Иден уже не интересовали Лилю. Её жизнь растаяла ярко-жёлтым тёплым сентябрьским днём.

 Душа, прокрутившись над сибирскими лесами, улетела в Аксуек, промчалась по барханам, покружилась над могилой мужа и унеслась  во вселенную.
Алексей её ждал и, взяв любимую за руку, повёл по длинной дороге, которая была усыпана розами и залита соловьиными трелями. Рядом шла прозрачная девочка – их рано умершая дочь.  У начала дороги стоял белый старик, и впервые на его неподвижном лице светилась грустная улыбка. Незримыми волнами катились вслед его слова: «Путь один - дороги разные».


Геологи уходили в бесконечность по звёздной дороге, отмеряя невесомыми шагами астрономические парсеки к удаляющейся на космическом горизонте рейке.


 За ними улетал пылью передряг и романтики двадцатый век…


***И всё-таки есть он – невидимый  мир живших энергий, который охраняет биосферу от бед, не разрывая родственные ниточки. Бережёт и охраняет, спасает и наказывает.


*****************************************************

ГЕОЛОГИ

Двадцатый век развёртывал спирали:
все судьбы разворотом прокрутив,
в пути  камнями разбросал печали,
насвистывая радостный мотив.
Прошли по неизведанности ноги,
к бездонным недрам тайнами влекло:
то в жгучий холод кутались дороги,
то солнце беспощадное пекло.
Геологи вы, путь ваш бесконечен,
работа въелась цепко в плоть и кровь.
Взвалили рюкзаком себе на плечи
нелёгкую к профессии любовь.
Устала  запылённая тренога
и с ней видавший виды нивелир.
Земное сердце тронула тревога:
планета открывала древний мир.
В сердцах  двоих в походах зрела звучность,
приобретала терпкой сути соль. 
Так, показав примером неразлучность,
к теодолиту крепится буссоль.
Песчаный поцелуй барханных смерчей
поймала днём озёрная вода.
А горный шурф не очень-то доверчив,
чтоб так легко все ценности отдать.
Ворча,  катил  ГАЗ  шестьдесят девятый
или мобильный  шестьдесят шестой
в далёкие барханные закаты
к работе романтичной полевой.
Застыло днём в засохшем  горле пекло,
нанизан ветром на глаза песок.
Забит тюльпановым сгоревшим пеплом
 ресницы каждой чёрный колосок.
Футбольный мячик – перекати-поле -
вскормила жаркой сухостью земля,
и он  в своей неукротимой воле
топографам помог «бить профиля».
Суровый ветер проиграл с листа злость,
когда объятья вечер распростёр.
Во взгляде песни мутную усталость
стирал, играя искрами костёр.
Профессию вы превратили в веру
и положили на её алтарь
святую  верность - истинности меру,
а остальное всё  - пустое, хмарь.

…Без звона глухо стукнулись стаканы,
утихла беспокойств  и  гроз пурга.
Цветами грёз  украсились  барханы,
пропела трелью соловья  тайга.
Жизнь предъявила счёт, свои итоги.
Вам после смерти суждено идти:
у  спрятанной меж звёздами дороги
встречает с рейкой Ангел на пути.
…Идут вдвоём  с мечтой открытий новых
туда, где их ничто не разлучит.
В его глазах –  свет мыслей  бирюзовых,
в её глазах – узорный малахит.


……………………..
 
Из повести «Геологи»


Рецензии
Печаль, какая невыносимая печаль...В этом рассказе - часть горькой нашей истории. Летопись невиданного по размаху и подлости грабежа великой страны...
Я надеюсь, что когда-нибудь и этот рассказ войдёт в тома обвинительного заключения Великого суда над НЕЛЮДЯМИ...

Инна Люлько   22.11.2019 09:31     Заявить о нарушении
Дорогая Инна. Вы правильно поняли заключительную главу из повести геологи. Но и до этого у героини рассказа было немало трудностей. Спасибо за внимательное прочтение.

Ирина Жгурова   22.11.2019 19:50   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.