То, что возможно будет иметь продолжение

- Имя.
- Лилия.
- Фамилия
- Ахматова
- Ой, а Вы не родственница этой писательницы? Ну как ее?
-Во-первых, поэтессы, а, во-вторых, не родственница.- Было понятно, что мой тон ее отпугнул и насторожил, женщина средних лет, собиравшая мои данные в регистратуре Онко-диспансера, приготовилась к потрясающей и излюбленной базарной беседе. Но к ней не была готова я, а потому опустив глаза, покорно продолжала комментировать ее глупые вопросы.
- Полный возраст.
- 25, ой, простите, 28
- Дата рождения.
- 07.01.1984.
- Место работы и должность.
- Безработная.
- Купи в стационарной аптеке бахилы и халат, затем разденься в гардеробе и поднимайся к врачу. Кабинет 1009.
- Благодарю.
- Ступайте , Ахматова. Не забудьте помолиться Господу Богу, или кому там молится Ваше потерянное поколение.
- На власть и правительство оно молиться, маменька. На стихи писательниц пресвятых Анн и ликам из фотошопных страниц в соц.сетях. – Я не сдержалась, через минуту мне станет стыдно, но сейчас, она ранила меня своей назойливостью, темностью и скудностью.
Злобно рыкнув, меня проводили самым осуждающим взглядом, на который была способна эта ограниченная, узкая  торгашная женщина, пребывающая в серой действительности. Для нее весь мир сводиться к этому мизерному окошку 30 на 30, писчей бумаге - бланкам, а так же этому дурному стержню в ручке, который, то мажет, то заканчивается. Приобретя все, что было велено, я двинулась вдоль указанного направления, по пути остановившись у зеркала. Старого, обшарпанного больничного зеркала, которое даже здоровому человеку предаст вид больного и изможденного. Силы воли смотреть на себя долго у меня не хватило, я всегда была слабой личностью, возможно, я и личностью - то не была. Так,  тень мира меня воспитавшего.
Я прохожу мимо сторожил храма лечения. А они мне улыбаются. Нет, Вы можете себе это представить? Эти люди мне улыбаются. Бред, повсюду какая-то глупая театральщина. Впереди показался уже издавна знакомый мне коридор. Коридор, отделяющий белое от черного, людей от духов, живое от мертвого. Ведь для кого-то этот коридор был последним зрелищем в их жизни, последним слушателем, последним родственником. Понятно, что это  самый обычный, неприметный коридор, узкий, длинный,  кое-где на его потолке перегорели люминесцентные лампы, которые повизгивали и мерцали крайне раздражающе. До кабинета «1009» добраться можно было на лифте, в который упирался этот коридор.  Путь до лифта был не близок, я шла по коридору, словно по последнему пути, я понимала, что форсирую события, но ничего не могла исправить. Я все шла и шла, а он не кончался. От понимания того, что он не заканчивается, накатили слезы, стало сложно дышать. Я присела, чтобы досчитать до 10 и хоть как-то успокоиться, усмирить, эту рвущуюся наружу истерию. До лифта было еще далеко, холодным черным гробом, он ждал меня, он меня помнил, как помнило все здесь. За 10 секунд в моей голове пронеслись мысли о том, как к нему в суматохе несут  умирающих на носилках, как стонущие люди орут в приступах боли и предсмертных конвульсиях, кого-то успевают довезти, а кто-то издает предсмертных вздох и сдыхает как брошенная собака. Как будет со мной? Я успею увидеть небо, услышать аромат весенних трав или умру на носилках, недобравшись до лифта, а, возможно, я закончусь прямо в нем. В его темной кабине, под пристальным взглядом безразличных медбратьев. Я – мыльный пузырь, готовый лопнуть в каждую секунду, с каждым мгновением стенки которого истончаются. Дальше мое сознание перенесло меня на 3 года назад. Мне 25 , у меня есть все, я самая счастливая женщина на свете. Моя жизнь- это откровенная провокация женщин всего Мира на зависть. У меня есть муж, которого  люблю я,  и который боготворит меня, 2 малышей -двойняшек -мальчик и девочка, большой дом, собака, огромный аквариум, вишневый сад за панорамными окнами и мансардная спальня с широкими подокойниками, все как я и мечтала. Я быстро переношусь из этого розового сна обратно, в этот самый глухой, страшный  коридор, когда я бегу за летящей вперед каталкой, на которой, стонет в предсмертных конвульсиях, мой отец. Он один из немногих, кто успел доехать до операционной, но операцию он не пережил. Врачи сразу говорили, смысла ее делать нет. У него рак в последней стадии. Я часть его, и я его репид. Постоянный репид. Он умер, и я…Пока еще я могу идти сама, но через время не смогу и этого. Мое тело меня предало, но быть может это и к лучшему, ведь, как говорится все, что ни делается -к лучшему.
Соберись, кричала я себе. Но не могла. Развезло меня от больных мыслей, рефлексия запустила свой жестокий аналитический механизм.