Черная книга. Глава 6. Дубровский Бар

Макс понимал, что катится по наклонной. Без родительских денег и поддержки он не мог продолжать привычный образ жизни и начинал деградировать. Сначала переходишь с кокаина на спиды, потом на мет, а потом уже не замечаешь, что ловишь терпилу и едешь тарить черное у цыган, сказал знакомый дилер, когда Макс сказал, что в этот раз хотел бы что-то подешевле. У меня есть новое дерьмо, сказал дилер, классное, но пока не очень раскрученное. Тебе будет в самый раз добавил он. Макс был на мели и выбирать особо не приходилось. Новое так новое.
Он забил стрел с дилером в Дубровском, недорогом баре в центре. И здесь же договорился встретиться с Анджеем – займу денег и тут же затарюсь, подумал Макс.

За широким окном лаунж-бара хлестал противный октябрьский дождь, на темнеющем небе проступал силуэт ратуши и мигала неоновая вывеска Дубросвкий Бар. Макс вышел из машины и мгновенно промок, он вбежал по ступеням на небольшое крыльцо слева перед огромной витриной полупустого бара, но зашел не сразу. Его вдруг охватила паранойя, приступы который появлялись в последнее время все чаще: когда он оставался один, появлялось чувство, что ему больше некуда бежать. Не в том смысле, что кто-то за ним по-настоящему гнался, хотя и эта мысль приходила ему на ум, а в том, что он уже отбегал свое и прятаться больше негде. Может это кокс, думал он, а может просто голод и усталость. Макс осторожно заглянул сквозь темное стекло и увидел за стойкой Анджея. Запищал телефон, это была очередная смс от Тамары – наглой, властной подружки, которая в свои девятнадцать пыталась построить Макса как маленький генерал – ее отец и вправду был генералом, что поначалу немного льстило, но потом все эти раз-два стаи ему надоедать.
Макс вдруг подумал, что не хочет заходить внутрь, к Анжею, слушать его липкие разговоры и делать вид, что им интересно вместе. Но еще меньше он хотел сейчас к Тамаре, с ее требовательным сексом, с ее грубым начальственным тоном, который по ее убеждению, «мог мертвому поднять», и с ее постоянно неуместной прямотой. Макс отключил телефон и потянул на себя тяжелую дверь.

Только войдя, он понял, что отдал бы что угодно, лишь бы не возвращаться на улицу. Час спустя он уже сидел на высоком табурете спиной к стойке и курил, пуская дым в пустой зал. Почему нельзя остаться здесь навсегда, пить виски и курить, слушать музыку и смотреть новости без звука, и никогда не умирать? Почему нужно постоянно бегать, как бродячая псина в поисках жратвы или койки, мятой купюры или куска кайфов? Почему нужно сидеть здесь, разводя толстого инфантильного дурачка на деньги? Анджей за час сумел выпить только бокал пива, но уже минут двадцать не выходил из туалета. Мрачные мысли опять начали накрывать Макса с головой.

Чтобы отвлечься, он посмотрел вверх, к потолку, где был закреплен плоский телевизор. Лысый человек в спортивных штанах показывал человеку в форме, который был прикован к нему наручником, что-то в густых зарослях парка. На глазах у человека в спортивках бегал черный прямоугольник, за его спиной стояли, широко расставив ноги, бойцы ОМОНа. Телевизор работал без звука, но Макс и так занял о чем речь – в столице уже несколько месяцев орудует маньяк, число его жертв перевалило за десяток. Все жертвы были разного пола и возраста, социального положения, их ничего не объединяет, кроме почерка убийцы – у каждой из жертв была отрезана голова и выколоты глаза. Лысый в трениках  - явно подставной уголовник, которого менты подкинули прессе, чтобы хоть как-то снять напряжение в городе. Иакс уже видел его в новостном выпуске неделю назад. Лысый говорил сбивчиво, путался в показаниях, один раз даже отказался от них, но потом все же подтвердил их, сидя перед камерой с желтоватой гематомой на глазу.

Макс представил себе человека с отрублено головой, и ему стало дурно. Он не могу понять, зачем кому-то делать такое? Хотя, если разобраться, у всех у нас есть свои железные причины свернуть кому-то шею. Хотел ли Макс причинить кому-то боль? Несомненно.

Он вспомнил свой первый год в частной школе, в которую его пристроили приемные родители. Школа казалась ему самым красивым местом на земле, учителя были терпеливыми и приветливыми. Классная руководитель, Марина Петровна, внимательно смотрела за его успехами, и через неделю сказала, что у него определенно талант к литературе и искусству. Она оставалась с ним после уроков и показывала толстые тома с репродукциями. Тебе нужно рисовать каждый день, если тебе это нравится, говорила она. Макс был счастлив в эти первые беззаботные месяцы, до дня рождения приемной матери. Он целые выходные рисовал открытку, переделывал ее несколько раз, потому что она казалась ему недостаточно красивой. Наконец, когда вечером в их пригородном особняке собрались гости – мужчины в костюмах и женщины в платьях с открытыми плечами, Макс, сияя, вышел на центр комнаты, к матери, которая к тому времени заканчивала третий сухой мартини, и торжественно протянул ей открытку. Он никогда не забудет брезгливого выражения ее лица, того, как она взяла открытку за краешек, как посмотрела на нее, вскинув бровь, и осторожно положила на столик, в кипу газет и журналов, тихо сказав: Конечно, это не Сезанн. Макс не забудет и того, как эта жестокая шутка вызвала слабый смех среди выряженной публики, как высокомерно усмехнется отец, кивая служанке, чтобы та забрала мальчишку. Не забудет, как будет через минуту рыдать на ее пышной груди, а она, теплая и большая, будет гладить его по голове, приговаривая - не плачьте, барин.

На экране под потолком человек в арафатке и темных очках что-то кричал, сотрясая калашниковым в поднятой руке. За ним на пыльной дороге горел автомобиль, клубы темного дыма поднимались в небо. Максу жутко захотелось наркотиков.

Он вспомнил, как на его шестнадацатилетие сидел на длинным столом, напротив приемного отца. За десять лет отец потерял половину своих волос, залысины уже завоевали верхнюю часть лба и вторглись в затылок. Рукава белоснежной рубашки закатаны, оголяя сильные жилистые предплечья хирурга. Мать, как всегда закрытая и холодная, механически, словно робот, подходит к отцу и, наклоняясь, подставляет блюдо с курицей. Отец берет тушку, пропуская большие пальцы внутрь, под птичьи ребра, сильно сдавливает ее и разводит в стороны, тушка трещит и ломается, брызги жира летят матери в лицо, капают отцу на рубашку, стекают на скатерть. Отец не обращает на это ни малейшего внимания, он кладет заднюю четверть тушки себе в тарелку, отламывает бедро, откусывает кусок красного мяса и начинает его медленно жевать, глядя прямо перед собой. Его челюсти, широкие скулы, движутся медленно и методично, и Максу становится не по себе от того, как его отец похож на бультерьера.
Мать даже не моргает, она разгибается и идет в другой конец стола, за которым сидит Макс. Она предлагает крицу ему, но он чувствует отвращение и не может даже смотреть на мясо.
Мать садится сбоку от мужчин, посредине стола, перед ней белая тарелка с горсткой гороха и кусочками вареной моркови, она накалывает морковь вилкой, аккуратно укладывает себе в рот, чтобы ни дай бог не стереть помаду, и начинает методично жевать. Макс очередной раз задает себе вопрос: что он делает здесь? Мать дожевывает морковь, вытирает салфеткой уголки губ, и, смотря прямо перед собой, тихо говорит: милый, у Максимилиана сегодня день рождения. Ты ничего не хочешь сказать?
Широкие желваки замирают, отец недовольно комкает салфетку, достает из кармана брюк ключи и швыряет их через весь стол Максу. Это ключи от автомобиля, на брелоке наклонилась буква Н. Что надо сказать, Максимилиан, спрашивает его мать, продолжая смотреть прямо перед собой. Спасибо, говорит Макс. Он хочет убить их всех, прямо здесь и сейчас, и скормить их члены бультерьерам.

В телеке под потолком меняется картинка, мент без фуражки, но с пагонами на плечах, преданно смотрит в лицо телезрителям и шевелит усами. В его глазах - отеческое беспокойство, в бегущей строке – предупреждения, которые все жители города, наверное, уже знают наизусть. Не выходите на улицу ночью. Не оставайтесь одни. Выбирайте освещенные участки улиц. Чуть что – звоните в милицию. Не лгите. Не прелюбодействуйте. Чуть что – звоните в милицию. Почитайте отцов своих. Не торчите в пустом баре в ожидании новых наркотиков. Не унывайте. Чуть что – звоните в милицию.

Макс вспомнил свое совершеннолетие. Вот он в кабинете у приемного отца. Машина у него есть, чем теперь он от него откупится? Отец откидывается в кресле, рукава рубашки привычно закатаны. Макс спрашивает себя, отчего все хирурги выглядят как мясники? Отец расслаблен, он не напряжен, и это пугает Макса еще больше. Он должен быть злым и желчным, но ему, судя по всему наплвать. И теперь он понимает почему. Я все знаю про кетамин, говорит отец. Я ВСЕ ЗНАЮ ПРО КЕТАМИН.
Макс садится на стул возле стола и закрывает глаза. А что было ему делать, если они больше не дают ему денег, с тех пор как нашли в бардачке грамм кокаина? Что было ему делать, если ему не за что купить даже косяк? Он знал, что отец хранил дома рецептурные препараты, и вскоре нашел ключи. Он отливал понемногу, разбавляя остатки водой из шприца. Продаешь много дешевого наркотика и покупаешь немного дорогого – эта схема работала почти год.
Я все знаю про кетамин, повторяет отец. И я могу посадить тебя, но не стану. И на том спасибо. Макс открыл глаза, но смотреть на отца ему стыдно. Я не хочу тебя больше видеть в этом доме, говорит отец спокойно, голос расслаблен, пульс ровный. Я тебе выпишу довольствие – скажем, двести? Ну ладно, что уж там, триста долларов. И ты исчезнешь из моей жизни, проклятый подкидышь. Или сядешь. Выбирай.

В телевизионном экране закончились новости, и теперь рулит реклама, в которой женщина около тридцати весело резвится с собакой. У Макса в голове бультерьер медленно жует крепкую руку отца, на белоснежной рубашке засыхают багровые капли крови. Макс подумал, что новости перестали особо отличаться от сериалов и фильмов – везде реки крови, везде насилие и смерть. Весь мир превращается в один сплошной ночной кошмар. И Максу опять захотелось наркотиков. Где же дилер.

Его уже почти не трясло, коньяк снял дрожь от недостатка кокаина, и жизнь в принципе была не так уж плоха. Если, конечно, не считать того, что у него не совсем не осталось денег, не было дома, и негде даже было принять душ и переодеться. Да у него в принципе не было ничего, кроме пары узких черных брюк, пижонских лиловых туфель на высоком каблуке, полосатой рубашки и вельветового пиджака Peacocks. Ну и его малышки Джейн – птяильняя Hyundai Coupe темно-синего цвета. Человек-остров, человек-движущаяся-точка-по-шоссе, о чем еще мог мечтать парень в свои 21? Ну, разве что еще заправит полный бак, принять душ и вдуть полграмма, а лучше грамм, и умчаться из этой осени нахер.

Да, подумал Макс, ставя пустой стакан на стойку, коньяк делает с людьми чудеса. Конечно, просто было бы вот так взять и забыть все, ни о чем не думать и жить одним днем. Но он уже играл в эту игру почти год, и ничего в этом прикольного не осталось. Макс уже начал чувствовать свой собственный запах, Джейн тоже начала пахнуть внутри кислой капустой, а у него не было денег на чистку салона. Наличные быстро кончились, на карточку его бывшие родители бросали триста, каждый месяц, как подачку. На Макса накатила новая волна тоски и жалости к себе.

Самое смешное, что он никогда не был особо переборчивым. Он спокойно воровал деньги у матери, вернее мачехи, еще в школе. Он таскал порножурналы отчима, потом его сигареты и кондомы. Он брал без спроса ключи от родительского Volvo и гонял с друзьями пьяным, он курил по ночам драп в туалете, включив вытяжку на максимум. И всегда, всегда врал, не краснея – в этом был его шарм, его харизма.

Но когда ему сообщили, что он оказывается не плод их чресел, он удержаться не смог. Стал в позу, хлопнул дверью и послал всех в жопу. И далась ему эта принципиальность? Ну не могут его отчим и мачеха иметь детей, ну взяли его из детдома, и блин что? Ну, живи и радуйся. Они же закрывали глаза все это время на его выходки, они же вытягивали его из бесконечных передряг, они же в конце концов верили во всю ту ложь, которую он им скармливал с самого детства, опустив руки и жалостливо глядя полными слез глазами. Так в чем же дело?

И тут Макс прозрел. Ну конечно, дело было в том, что они его все это время просто терпели. На самом деле он им был не нужен, никогда не был нужен. Они были просто ДОЛЖНЫ дотянуть его до 21, и на этом их провинность закончилось. Все, они свободны, и больше не нужно притворяться, изображая из себя хороших родителей. Они, наконец, сняли опостылевшую маску, отмучались. А он остался один, с этим дурацким патетичным признанием в свой день рождения, с этим унижением, с этими проклятьями и хлопаньем дверей, с этим постыдным воровством и модной зависимостью. Отчим исполнил обещание и прокетамин не вспоминал, но легче от этого не было. Макс чувствовал себя отвергнутым и преданным, опальным поэтом, романтическим бродягой, что, впрочем, доставляло ему некоторое удовольствие.

Он повернулся на стуле к стойке, на которой лежал его подарок – уже пустая внутри деревянная коробка довольно грубой работы, размером с пачку сигарет. Внутри на дешевой бархатной набивке лежал вылитый из какого-то странного сплава ключ – кривой и грубый, явно элемент какого-то убогого дизайна с закосом под старину. Неужели в сувенирной лавке не нашлось чего подороже для прощального подарка любимому сыну, возмутился он про себя? Но на память ключ все же оставил, продев его овальную головку в металлическую связку с брелоком сигнализации и ключом от Джейн. А что делать с пустой коробкой он не знал. Грубые края, бездарная резьба, сюжет с охотой на лису или кого там еще – все это его не впечатляло и просто вызывало уныние. Может сплавить коробку Анджею? Нужно только придумать историю послезоточивей, тогда он еще и денег за это хлам отвалит. А деньги Максу были нужны позарез.

Анджей наконец вернулся из уборной, где явно блевал. Они сидели уже битый час, в зале остался только бармен, когда в Дубровского вошел лысый колобок, заказал бренди, незаметно кивнул Максу и сел в углу. Мой дилер наверняка гей, подумал Макс, глядя на черную рубашку с вышивкой, в которую был одет лысый. Он посмотрел на лысого через плечо, впервые за месяцы знакомства оно попытался сосредоточится не на руках, а на лице дилера. Вдруг картинка вокруг замерла, и в затвердевшем на мгновение воздухе остался только Макс и лицо дилера, словно обведенное слабым розовым светом. Макс удивился, такой свет обычно излучали женщины определенного характера, склочные и коварные. Но физической угрозы Макс от дилера не почувствовал, потому закрыл глаза и представил себе, как плывет в образовавшемся вокруг них застывшем пространстве прямо к лицу лысого и будто бы нажимает на него взглядом. Лысый поддался, видимо, обстановка клуба и поздний час его совсем расслабили, и открылся, словно книга для чтения. Розовая радужка отслоилась от его силуэта, и Макс притянул ее поближе. На полупрозрачной пленке он увидел бегущие картинки, будто бы смотрел фильм, в котором лысый танцевал в баре, потом вспышка, и лысый закладывает маленький конверт в руку одному из парней, потом опять вспышка – и лысый закрывает щеколду на двери уборной Дубровского… Наркотики все это время уже были здесь. Макс отпрянул, плавно вернул радужку на место и вновь нажал на лысого взглядом. Мир вокруг, словно после задержки дыхания, вновь набрал воздуха в легкие и выдохнул, разгоняя время. Лысый на секунду растерялся, не распознав в себе новое странное чувство. А Макс отвернулся к стойке – он узнал, все что хотел.

Это свойство – останавливать время и в образовавшейся паузе раскрывать сущность человека – он обнаружил еще в школе, когда скучал на уроке литературы. Однажды Марина Петровна долго и монотонно читала что-то про зимний лес, и Макс неожиданно для себя увидел оранжевую кайму вокруг ее лица. Он мысленно потянул за эту кайму и из силуэта женщины словно отшелушилась полупрозрачная оранжева тень. Эта тень показала то, чем любила заниматься учительница в свободное от чтения зимних рассказов время. Вспомнив эту картину, Макс улыбнулся.

- Чего смеешься, заинтересованно спросил Анджей. Он пытался изо всех сил скрыть, что его рвало в уборной. В тайне он восхищался Максом, и во что бы то ни стало пытался держать фасон. И напрасно. Макс все равно видел его насквозь, знал о его привязанности и эксплуатировал ее на все сто. Используя свои способности и харизму, Макс изучил все, что возбуждает Анджея, узнал его маленькие секреты и секреты его свинообразной семейки, но карты раскрывать не спешил – судя по всему, в ближайшие дни, а может и недели, этот богатенький идиот будет единственным для Макса средством к существованию. Как жесток этот мир, подумал Макс и кивнул бармену, чтобы тот освежил его коньяк.

Перед своим бегством в уборную Анджей доставал Макса вопросами о новом фильме братьев Коэнов, мол что в нем такого, что все называют его культовым. Анджей хотел продолжить разговор, а Макс подумал, что то, что он делает сегодня вечером ради пары сотен баксов сейчас, вполне можно назвать работой.

Анджей никак не мог взять в толк, что этот фильм просто классный, ему нужно было четкое объяснение этой классности. Макс битый час пытался объяснить ему, в доступных терминах, но все тщетно. Наконец коньяк в нем разбушевался, сам он достиг пика безразличия, потому решил отвязаться вовсю.

- Вот скажи, Анджей, смешно видеть, как умирает бабушка?
- Конечно нет, что за вопрос, торопясь выпалил Анджей, озираясь по сторонам, будто все бабушки города сейчас стоят за его спиной и осудительно качают головами.
- Хорошо. А вот если это не просто бабушка, а бабушка, которая запекает детей в духовке?
- Это как?
- Ну как, как Баба Яга.
- А, ну тогда… Не, тогда все равно не смешно.
- А если она, к примеру, посадила маленького мальчика на противень, включила газ и подожгла спичку, но вдруг подскользнулась и разбила башку о край стола?
- А мальчик что?
- А мальчик жив.
Анджей закатил глаза, задумавшись. Бармен, протиравший стакан и краем уха слушавший их разговор, не сдержал улыбку.
- Ну, тогда, наверное, в этом есть доля шутки, определенна ирония.
- Отлично, Макс победоносно шлепнул ладонью по деревянной стойке. – А теперь представь, что мальчик вылез из духовки и стал запихивать туда труп бабушки.
- А зачем?
- Ну, чтобы не спалиться.
-А
- Вот. И когда уже поджег спичку, ветер дунул ему в лицо, и его одежда заполыхала.
- Кошмар. Макс подумал, что с такими раскладами Анджею опять придется бежать в уборную.
- Одежда его вспыхнула, огонь перекинулся на волосы, мальчик сгорает заживо  в огне.
Анджей позеленел и прижал кулак к плотно стянутому рту.

- Не забывай, что он плохой мальчик.
- А, тогда конечно, ок, выдавил Анджей.
- И вот, что мы имеем? Труп бабки с разбитой головой, запихнутый в духовку, рядом обгорелое живьем тело мальчика. Так? Так. И вдруг из-под лавки вылезает котик, подкрадывается к обгорелому лицу мальчишки и начинает слизывать с него выгоревший жир.
- Фу, Анджей ели держится, Макс дает ему секунд пять до того, как он пулей кинется в уборную.
- И вдруг заходит лесник и сносит ружьем котику башку. Туш.
Анджей срывается с табурета и мчит в туалет. Макс, кривляясь, продолжает виртуальный диалог.
- А откуда взялся лесник, говорит он низким голосом, кривляя Анджея.
- Понимаешь, это такая авторская фишка, вырабатываемая братьями Коенами в течение долгих лет.
- Если честно, то я не очень понимаю, бубнит он реплику Анджея.
- Не страшно, отвечает он сам себе, просто дай мне денег.

Но Анджея все нет и Макс заказывает себе еще выпивку, стараясь не смотреть на лысого в углу. Проходит не меньше пятнадцати минут, прежде чем Анджей возвращается из уборной, говорить о Коэнах он больше не хочет.

Толстый дилер тоже выходит освежиться и Макс думает, не присоединиться ли к нему. В зал заходит девушка лет двадцати пяти, в облегающем тигровом платье, которое выглядит не вульгарно – а это для тигровых платьев большая редкость. Темные глаза, плавные уверенные движения. Она трезвая, подумал Макс, и слишком дорогая для этого заведения.
- Ждет любовника, депутата или врача, сказал он Анджею, продолжая искоса поглядывать на незнакомку.
– Кто ждет? Недоуменно спрашивает Анжей, и Макс в раздражении закрывает глаза.
Несмотря на все издевки, он никак не может заставить себя попросить у Анджея денег. Допив пятый (седьмой? Двенадцатый?) коньяк, он ставит стакан на стойку и отправляется в туалет. Нужно собраться с духом перед разговором со свинорылым.

Проходя через зал, Макс бросает взгляд на незнакомку, в надежде ее прощупать, но ничего не происходит: время и пространство продолжают проноситься вокруг, а ее силуэт не показывает никакого свечения, Макс будто бьется в толстое темное стекло. Он еще раз смотрит на девушку, и она ему слабо улыбается в ответ – она знает, Макс готов поклясться, что она знает про ощупывание и про радужку, и знает, что с ней это не пройдет. Смущенный, он открывает черную дверь в царство кафеля.

Здесь тихо, громкая навязчивая музыка, заливающая зал, еле слышна. Воздух словно набит ватой, странное чувство оторванности и одиночества. Макс подходит к мойке и смотрит на себя в зеркало.

Худое лицо, запавшие щеки, темные круги под глазами. Щетина формата «два дня плюс». В принципе смотрится неплохо, если не считать начавших жирнеть длинных волос, закрепленных черным обручем. Уход за ними доставлял немало хлопот даже дома, а сейчас, живя на колесах, это превратилось просто в кошмар. Макс включает холодную воду и долго умывается.

Он вспомнил, что прочитал в лысом его заначку. Макс открывает слева направо все кабинки – они пусты. Потом закрывает глаза и трет пальцами виски, пытаясь вспомнить детали видения. Вторая кабинка справа, Макс заходит в нее и шарит руками вокруг, закрыв глаза и вспоминая видение. Наконец он нащупывает небольшую щель между панелями и выуживает оттуда небольшой смятый конверт. Внутри – пластиковая пленка, в которой зажата зеленовата пластинка. Макс раскрывает пленку и достает пластинку, она не больше почтовой марки и похожа на прямоугольный фрагмент древесного листа – в нем даже видны волокна и прожилки. Макс досчитал до десяти, якобы прикидывая, принимать или нет, хотя на самом деле он все решил с самого начала.

Пластинка была терпкой на вкус, она быстро растаяла на языке и оставила вкус полыни. И больше ничего. Макс подошел к умывальнику, во рту сушило и немного болела голова. Наверное, это какой-нибудь препарат от кашля, подумал Макс, и ухмыльнулся. Дилер, катала. Он опять посмотрел на себя в зеркало. И не узнал.

В зеркале он увидел черную глухую ночь, абсолютную и непроглядную. И в этой черной ночи не было ничего, кроме белков Макса, которые смотрели из темноты на него самого, кожи на лице не было, а вместо мышц – сверкающие золотые волокна. Макс в жизни ничего не видел страшнее, но и не мог оторваться от своего отражения. Он как завороженный смотрел на эти золотистые нити, они были словно живые, в них пульсировал и струился свет – по одним волокнам свет шел снизу вверх, к отраженному в зеркале лицу Макса, а по другим – наоборот, от головы вниз. Макс попытался остановить свой взгляд на одной из мерцающих линий, и она подхватила его, понеслась вниз, по телу отраженного Макса, к его ногам, дальше, в пол, за дверь, к стойке бара, где бармен из светящихся волокон вытирал стакан из светящихся волокон для Анджея, тоже смоделированного из этих струящихся лучей. Макс не видел обстановку бара привычным образом, он просто чувствовал предметы в пространстве, как чувствую поверхность пещеры летучие мыши, посылая акустические сигналы, которые отражаются от стен. Макс просто ощупывал своими золотыми волокнами пространство и получал обратные сигналы – стул, уступ, стол, стена. Он замер посреди бара и огляделся вокруг. Взгляд его остановился на Анджее, волокна туго натягивались на поверхности его крупного, обрюзгшего лица. Вдруг Макса наполнила ненависть к толстяку, к его глупой полуулыбочке, к его пресмыканию и преклонению, к его никчемности и к его маленькой вонючей тайне. Макс почувствовал, что сжимает в руке какой-то предмет, это предмет довольно тяжелый, он поднимает этот предмет в воздух и обрушивает на Анджея, потом еще и еще, на ткани из светящихся волокон, которая покрывает лицо толстяка, начали проступать темнеющие пятна, будто кто-то давил пальцами на светящийся плазменный экран. Макс продолжал бить, снова и снова, пока золотые нити толстяка совсем не потухли – вначале они стали бледно-пепельными, а затем просто растворились в окружающей его тьме. Макс почувствовал облегчение, ему захотелось подняться в воздухе, и ему даже показалось, что у него это получается, как вдруг что-то тяжелое легло ему на плечи и придавило к земле.

Макс увидел перед собой мерцающий шар – сгусток белого света, в нижней части шара свет был особенно интенсивным, образую плотную складку. Эта складка разомкнулась наподобие рта – шар говорил ему что-то. И хотя звука Макс не слышал, он понял, что говорил ему шар – она даже не говорил, а приказывал: возвращайся назад. Вдруг будто кто-то открыл позади него дверь, и его понесло ветром назад, в эту открытую дверь, он слышал свист в ушах, словно несся спиной вперед по тоннелю метро, вокруг была темень и уносящиеся от него огни светильников по бокам. Светильники неслись с огромной скоростью, а тоннель петлял и извивался, так что когда Макс очутился опять под мерцающими сизыми лампами уборной, его вырвало прямо в раковину.

Когда он снова поднял голову к зеркалу – красные глаза, впавшие щеки, открытый рот,  нижней губы тянется тонкая нитка слюны - то заметил за спиной качающуюся дверцу кабинки. Паранойя напала на него с новой силой. Макс заставил себя подойти к кабинке, но в ней оказалось пусто. Бачок с тихим шумом набирает воду. На белом пластике двери видна свежая надпись маркером: «газ рулиит», рядом нарисована злобная морда с одним глазом и кривыми щупальцами. Макс словно срывается с катушек, он лупит ногой в дверь, отчего та покрывается следами его лиловых туфель. Он ненавидит себя, ненавидит это бар и этого свинорылого Анджея. Но потом все-таки берет себя в руки, вновь умывается холодной водой, и, повторив перед зеркалом несколько раз «дай мне денег» на разный манер, выходит из уборной.

Вначале он думает, что в баре никого нет – столик в углу пуст, лысый смылся, и девицы тоже нет на месте. Макс смотрит на стойку и видит только спину Анджея, он вроде бы прикорнул, оперевшись правой рукой на стойку, рукав мокрый – наверное, перепил и перекинул на себя выпивку. Бармену надо бы лучше следить за этим, подумал Макс, это его блин гребаная работа, за которую он деньги получает. Максу вдруг захотелось подойти к стойке и отчитать бармена на глазах у Анджея. После закидывания странного листка, он чувствовал в себе прилив силы и готовность действовать. Макс выдохнул и спешно зашагал к стойке, начиная себя заводить.
– Эй, бармен, вас уже нельзя оставить с другом на пять минут. Ну ладно, не пять, но можно же блин проследить, чтобы товарищ не испачкал пиджак, который, кстати, стоит пятьсот баксов. А ты дружище, по ходу совсем залип, да?
Макс положил Анджею руку на плечо.
– Тебе нужно меньше пить, старина. Не стоит пытаться угнаться за профессионалами, а то можно и голову потеря…

Макс потянул Анджея за плечо, тот развернулся на стуле лицом к нему. Это лицо, как и вся голова целиком, была вырвана с мясом из шеи и лежала у него на коленях. Выглядело так, будто Анджей решил на время снять уставшую голову с плеч, и аккуратно опустил ее на ноги, придерживая левой рукой. Глаза Анджея были открыты от удивления, на губах играла его фирменная дебильная полуулыбка, которая так раздражала Макса. Макс отпрянул, сбросив руку с плеча, тело Анджея дернулось и голова покатилась по полу и застряла в темной луже, нога Макса скользнула по мокрому полу, он упал на спину, но успел расставить руки в стороны, хлопнув ладонями по полу, чтобы смягчить удар от падения. Потом приподнялся, ерзая каблуками и махая руками, словно жук, пытающийся встать со спины. Пиджак, брюки, ботинки – все было в багровой жиже, Макс поднес палец к лицу и понюхал – пахло железом. Вокруг него, на стойке дальше, у столиков, весь пол был залит кровью. Максу пришлось стать на четвереньки и подниматься, опираясь на крутящийся табурет с телом Анджея. В висках стучало сердце. Осторожно, чтобы не упасть вновь, Макс продвинулся вдоль стойки и увидел за ней тело бармена – тот лежал на правом боку, вытянув правую руку. Отрезанная голова лежала рядом, с лица была содрана кожа, глаза выколоты, из багровых глазниц продолжали вытекать тонкие струйки крови. Кровь текла и из его горла, образовав целую лужу. Макс не выдержал и вырвал себе под ноги. За окном завыли сирены. Макс постоял несколько секунд, глядя на кровавую баню, он так и не придумал ничего, кроме как поднять голову Анджея и положить ее назад, на колени. Потом развернулся и шатаясь вышел во двор.

На пустынной улице стояла его Джейн, стекло со стороны водителя разбито. Не было времени думать об это ерунде – машина быстро завелась, и Макс поехал в направлении, противоположном приближающемуся вою сирен.

(иллюстрация: Thomas Ott)