Глава 6. Король Захир Шах

              Я уже упоминал, что Манана Чумбуридзе была профессиональным художником. Так вот, она предложила нарисовать картину, на которой будет изображена вся наша дорога, взгляд с высоты птичьего полёта. Идея руководству понравилась и было получено добро. Манана заказала подрамник размером один метр на два с половиной и мне как её земляку пришлось ей помогать. Я с ней ходил по духанам, чтобы накупить краски, кисти и холст. Потом я изготовил подрамник и натянул на него холст, а дальше уже она сама его грунтовала и рисовала. Через шесть месяцев картина была готова. Получилось очень наглядно и здорово. Местами дорога исчезала, уходя в теснины  каменных ущелий, а потом вырывалась на плоскогорья и долины.

        Дни бежали быстро и я целиком ушёл в работу. Объект которым я занимался – шафохона(больница) был дарственным и надо было его заканчивать, в ущелье на основной трассе оставалось ещё много работы.

           Для получения некоторых стройматериалов мне предстояло поехать в Мазар-Шариф. Это были – хишти-катора (ажурные отлитые из цементного раствора фигурные кладочные блоки) для забора больницы, кроме того надо было зайти в наш советский магазин за продуктами и ещё повидать Манану. Поездку я назначил на десять часов утра.
           Немного завозившись, мы выехали в одинадцатом часу. Со мной поехал мой старший  баши (бригадир) Исох. Он помогает мне руководить работами. По документам он числится как каменщик, но опыт, знания и авторитет среди работников позволяют ему физически не работать. Он не единственный баши, которые помогают мне в работе, но он очень умно себя ведет и выделяется среди остальных, поэтому чисто условно я его считаю старшим.
           Шофёр остановился на перекрёстке, где дорога вышла на главную трассу и стал набирать пассажиров. Он всегда меня об этом спрашивает:
        - можно взять людей, господин инженер?
        - можно, отвечаю.
        - Мазар-Шариф, Мазар-Шариф бист,бист рупий (20, 20) рупий,выкрикивает он. Наконец, по 15 рупий набирается несколько человек и мы трогаемся. Машина постепенно набирает скорость, дорога ровная гладкая и вот уже на спидометре стрелка застыла на отметке 100, но этого почти не чувствуешь.
             Уже прошло три недели как уехали Натела и Леночка и только вчера я получил первое письмо, оно было из Москвы. Письмо короткое, видно писалось в торопях,  в несколько приёмов и больше было похоже на записку. Начато оно в Душанбе, на аэродроме, потом несколько строк дописано в самолёте и последний абзац написан в Москве: «уложила Лену спать, бегу за билетами…». Спасибо и за это. Когда я снова их увижу, подумал я, и где это будет здесь или в Союзе? Очень трудно жить без семьи. Очень плохо жить без семьи. Вообще семейной жизнью я не избалован, мои постоянные разъезды выработали определённые привычки и навыки. Все мелочи быта у меня в порядке. Я и сыт и обстиран бываю во время, но всё это в границах необходимости. А вокруг тишина. Тихо и пусто. Мой рабочий стол постепенно обрёл своё прежнее лицо, мой рабочий уголок восстановлен, но следы «набега» Леночки видны: - некоторые предметы исчезли.
             По этой же дороге я ехал их провожать. Помню, шёл дождь и я всё беспокоился не промокнут ли коробки, которые в кузове шофёр накрыл куском брезента.
            Кончат ли гилькоры (каменщики) сегодня кладку? Должны! Обещали. Вообще, не могу до сих пор уловить их усреднённую производительность. То быстро работают, то медленно, по настроению. Бесконечны мысли о работе.
            Баши тоже о чём то думал, потом как будто угадав ход моих мыслей сказал мне:
        - инженер саиб ( господин), наши каменщики просто лентяи ,вообще афганцы
лентяи, на 100 человек – 90 лентяев, подбирая понятные мне слова он продолжал. В афганистане есть хлопок, но нет тканей, есть нефть, но нет бензина, керосина, есть золото, но его не добывают, у нас ничего нет своего, мы всё покупаем, любую мелочь. Он замолчал. Надо было ему  ответить:
         - у вас же и дорог не было, но сейчас они есть, а раз есть дороги будет и всё остальное, обязательно будет, но со временем – попытался я его успокоить. Советский Союз не сразу всё сделал. Строили постепенно, годами создавали. Потом война была, а потом опять всё восстанавливали заново. Он меня перебил:
         - вот именно, хотели и восстановили, было желание, а у нас никто по настоящему не думает. Разве не одинаково устроены мозги у всех людей?
         - одинаково, согласился я,
         - одинаково, это верно, но мозги надо употреблять, надо иметь цель, но этого никто не хочет делать. Дальше своего желудка никто не задумывается.
          Он махнул безнадёжно рукой и замолчал. Молчал и я.
          Машина, замедлив ход, стала подниматься в гору. Исох достал из кармана коробочку с насфаром,  зачерпнул крышечкой обычную порцию, отсыпал её на ладонь и ловким движением руки направил насфар под язык. Мы ехали молча.
         По обе стороны от дороги простирались холмы переходящие горы. Всё вокруг зеленело и просыпалось. Мы остановились. Через дорогу перебегало стадо овец. Испуганные машиной, смешно и суетливо носились выводки вышедшие со всем стадом на первую свою прогулку. Ослики, нагруженные нехитрым багажом пастуха, беззаботно щипали траву. Соскочив с одного из них мальчик, может быть сын пастуха, с прутиком в руках стал подгонять стадо. Косо на нас поглядывала огромная собака. Временами она лениво оборачивалась на нас и, очевидно, сознавая свою беспомощность перед машиной, хранила вынужденное спокойствие. Попробуй, выйди из машины, подумал я, и от этого её спокойствия не останется и следа…
             Кое как проталкиваемся через это переползающее стадо и проезжаем.
             В таких ситуациях я всегда переживаю не задавит ли шофёр овцу. Был такой случай, когда я работал в Евлахе. Шофёр задним колесом задавил овцу. Хозяин потом долго не унимался. Мне было бы это безразлично, если бы не слишком частые отлучки шофера и всё в связи с овцой и её хозяином. Нет, давить скотину не стоит. Так спокойнее и овце и её хозяину и даже мне.
            Шофёр, видя моё беспокойство понял меня и сказал:
        - парванис (не обращай внимания, всё равно,не имеет значения и т.д.).
           А я подумал: - у машины нет госномеров, а у  шофёра ответственности за задавленную скотину, и никто его за это не спросит. Плюс ко всему он пуштунец, а пастух кочевник.Но слава богу, а здесь правильнее сказать, слава аллаху, мы благополучно проехали. Я продолжал рассматривать горы, которые голыми скалами подошли к самой дороге. Исох сплюнул насфар и показывая мне на скалы сказал мне:
         - это всё цемент.
           Он хотел сказать, что здесь можно построить завод, а сырья как видишь навалом.
            Вскоре началось ущелье и я ждал когда мы подъедем к мосту на 119-км.. Вспомнились дни того жаркого лета, когда это место – Саяты были всем смыслом и существом моего здесь пребывания. Вспомнилась эта дорога такой какой она была тогда, вспомнились товарищи с которыми здесь работал, вспомнил самого себя, тогда почти пантомима, не знавшего ни слова по афгански, но строившего этот мост.
           Мы ехали по ущелью. Вслед за саятовским 119-м мостом начались 122-рые шестиметровые, их строил Роберт, потом пошли трубы Вадима Модина
          Когда мы проезжали чешму (родник, запруда) я смотрел налево, на место где вскоре мне надо было развернуть работы. Исох, догадавшись о чём я думаю, спросил меня много ли здесь предстоит работы и я ему ответил, что месяца на два или три. Время покажет. Справа от дороги, напротив чешмы, видны были, ещё не убранные, вутки (времянки для жилья рабочих). В них ещё жили те кто доделывал остатки работ по обстановке пути в ущелье. Доделывал так называемый «целофан», в который «заворачивают» дорогу когда её заканчивают и сдают. У вутков стояли несколько машин, автокран и одинокая бетономешалка, которая одна напоминала о бывшем большом бетонном узле.
           Выехав из узского коридора скал, которым заканчивалось ущелье, машина пошла по бетонному лотку. Затем мы перевалили через холм и стали спускаться к заброшенному дворцу и парку Бох-Джаномо. Слева внизу раскинулись сады Таш Кургана. Великолепная картина в этом безмолвном каменном окружении.
          Я высунулся в открытое окно машины, подставив лицо ветру. Подъезжая к Мазар-Шарифу мы заметили разукрашенность, которая явно бросалась в глаза. По улице развешаны были флаги и другие явно праздничные украшения. У главной мечети было необычно много народа и маршировали войска, необычно для меня, выбрасывая далеко вперёд руку и печатая только правую ногу.
          Я остановил машину и вышел. Отправив шофёра на полигон, я пошёл по своим делам. Встретились наши. Приезжает король, сказали мне они. Всё стало понятным. Короля я видел только на снимках.
         Манану и Эмзара я дома не застал. Потом я пошёл в наш магазин, накупил продуктов и вышел к условленному месту встретить машину..Когда подошла машина мы поехали обратно. У выезда из города был большой круг – кольцо дороги, от кольца расходятся пути в Пули-Хумри, в Шиберган и въезд в город.
         У этого кольца нас остановили, всякое движение было прекращено. По периметру кольца стояло много людей. Тут были и ученики лицеев, и народ специально встречающий короля, и народ вроде нас вынужденно примкнувший. Говорили, самолёт уже приземлился. Король прибыл из Кабула на самолёте.Значит встречали и мы тоже. я вспомнил далёкую детскую считалку. Недаром один очень хороший человек, его звали Антуан Д^Сент-Экзюпери сказал, что все мы из нашего детства. Помню из этой считалки король всегда представлялся мне в образе и подобии изображённом на игральных картах. Королевичи и царевичи напоминали сказки, как впрочем и сапожники и портные.
            А вокруг было много народу и у них были свои представления, свои понятия о короле, у них был свой КОРОЛЬ.
            Наконец, процессия показалась. Впереди шло много машин полиции, затем сопровождавщий экскорт на мотоциклах и потом машина короля. Вся она была усыпана лепестками цветов. Розовые лепестки, чёрная низкая широкая машина, широкое окно, стекло спущено и сам король рядом с шофёром. Он проехал мимо нас приветствуя толпу, улыбаясь,помахивая рукой. Королю на вид можно было дать лет шестьдесят-шестьдесятпять. На нём был европейский костюм, лицо вытянутое, он был без головного убора.
            Мы ещё долго стояли пока шли встречные машины. Потом мы тронулись, движение восстановилось. На встречу шли машины с солдатами встречавшими короля на аэродроме, шла конная полиция, шли люди.
           Вскоре я забыл про короля. Опять все мысли поглотила работа, т.к. надо  было кончить больницу как можно быстрее, и в уме я прикидывал, что на завтра кому  поручить. Мы ехали молча.
        - Господин инженер, нехорошо так много думать о работе – обратился ко мне Исох;
        - можно выкинуть берет, очки, - показывал я ему, но как выкинуть мысли?
           Он смеётся и говорит,
        -можно. Раньше я тоже так много думал, думал и по ночам, потом я был как больной, потом и вы будете как больной, - доказывал Исох.
           Я молчал. Не только существует работа. Есть ещё Андрейка, есть семья, есть родители, есть дом – вернее нет его. Всё это переплетается в мыслях. Всё это волей неволей вплетено в дни моего здесь существования. Как это ему всё объяснить? А надо ли?! Я молчал и думал о своём.
           Но он меня перехитрил. Мы проехали ещё немного и он поднял вопрос о браке и о семье. Его интересовало в Советском Союзе можно ли иметь две жены, можно ли сманить чужую жену, можно ли развестись и массу других мелочей из этой темы. Я улыбнулся его хитрости и стал ему отвечать, а так как тема эта, в моих запасах слов на языке фарси, была почти целиной, на это ушла вся дорога.
              Когда мы подъехали к сактымону (ДРП), Исох вышел из машины и пешком пошёл в вуток. По дороге  домой я заехал на объект, чтобы аскары выгрузили хишти-катора,  а потом  шофёр отвёз меня домой.
              В пустой квартире я снова вспомнил вопросы о браке и семье и снова подумал о том можно ли иметь две жены, или сманить чужую. Но мне было всё ясно, а объяснять было некому. Вокруг была пустота. Я немного поел и лёг спать.