Дмитрий Кедрин

Может ли поэт войти в чью-то частную жизнь настолько, чтобы стать близким человеком,
почти родственником? Я раньше не задумывался об этом.

Однажды довелось разговориться с одной пушкинистской, очень интересной женщиной.
Сейчас она живёт в Америке, а когда-то мы часто встречались в Израиле на различных поэтических вечерах.
Мы даже сделали с ней совместную программу «Пушкин и Цветаева», которая имела успех.
Но я не об этом. Эта женщина – Галина Н., рассказала мне случай из своей жизни.

Вроде бы, на первый взгляд, ничего особенного.
Но этот случай ярко характеризует отношение некоторых людей к поэзии.
У моей знакомой, о которой идёт речь, неожиданно возникли неприятные проблемы со здоровьем.
Подозревали чуть ли не онкологию. Она посещала врача, человека строгого и внешне сухого,
малоприятного в общении.

Когда возникают проблемы со здоровьем, больной всегда ждёт от медиков не просто дотошного обследования,
но и участия, доброго слова. Несколько встреч с врачом привели Галину Н. в отчаяние.
Она не находила отклика, заинтересованности в своей судьбе.

В сердцах, во время одного из приёмов, она уронила с досадой пушкинскую фразу,
выражавшую её душевное состояние.
Врач внимательно посмотрел на неё и спросил:
- Что это вы сейчас процитировали?
- Стихи родного мне человека, – с вызовом ответила моя знакомая.
Врач улыбнулся:
- Так он и мой родной!
И продолжил цитату.

Напряжённость сломалась.
Два человека заговорили между собой так, как будто сто лет знали друг друга.
В одно мгновение они превратились в близких, симпатизирующих  один другому людей.
Помогла любовь к поэту.

Поразмышляв над этим случаем, я спросил себя:
- А могу ли я кого-нибудь из поэтов назвать своим родственником?
Мне с детства близки и печальная лермонтовская речь, и завораживающая напевность
некрасовской строки, и волшебство Блока. Родня ли они мне?

Всё же между нами существует некоторая отчуждённость. Они мэтры, а я скромный ученик.
И тут меня осенило – Дмитрий Кедрин. Он почти что я, а я в немалой степени – он.
Никогда в моей жизни не было поэта ближе.
Дмитрия Кедрина сейчас не издают. Но в моей библиотеке, пропавшей в 90-ые годы,
во время таджикских событий, было несколько его сборников.

Я лихорадочно перебираю в мыслях стихи Кедрина.
Происходит аберрация памяти.
Как будто эти стихи когда-то сочинил я сам.

О Кедрине написано поразительно мало.
Почти не осталось свидетельств о нём, оставленных его современниками.
Он не примыкал ни к какой литературной школе. Пришёл ниоткуда и ушёл в никуда.
Он писал на опасной грани идейного фола, совершенно не вписываясь в советскую литературную среду.

Я как-то прочитал рассказ очевидца о том, как писатели в начале Великой Отечественной войны
уезжали в эвакуацию в Татарстан. Все уже разместились по вагонам.
Появился Кедрин с чемоданами. За ним плелась его жена.
Писатели перешёптывались:
- Кедрин! Кедрин!
Но никто не поспешил ему на помощь, никто не потеснился, не приютил его рядом.
Ткнувшись в закрытые двери, Кедрин сел на чемодан и заплакал.
Поезд ушёл, а он так и остался на перроне, чужой, никому ненужный.

Почему я был тогда ребёнком и не смог прийти на помощь?
Почему эта картина мучает меня столько лет?

У Дмитрия Кедрина есть пронзительные стихи:
"У поэтов есть такой обычай, в круг сойдясь, оплёвывать друг друга".
Это стихотворение «Кофейня». Два посредственных стихотворца поносят один другого из последних сил.
Дело происходит в кофейне.
Случайные слушатели аплодируют поочерёдно каждому из них, не понимая, что в их стихах вовсе нет поэзии.

Но появляется великий Саади.
Он начинает негромко читать свою божественную поэзию. И кофейня потрясённо умолкает.
Она не аплодирует, она просто слушает. Благоговейно. Почтительно Восхищённо.

Я всегда представляю, что это читает сам Кедрин.
Он негромок, но значителен.
В одном из стихотворений, обращённых к женщине, он говорит о своей смерти –
«Я оставлю свой голос». Это случилось. Кедринский голос постоянно звучит во мне.
И, надеюсь, не только во мне.

Я так понимаю, что он многим мешал.
Мешал бездарям, которые претендовали на ведущие роли в литературе.
Мешал высоким партийным чинам, узнававшим себя с очень непривлекательной стороны в его поэмах,
изобиловавших откровенными намёками.

Когда его убили на платформе подмосковной электрички, мне кажется, не одна сволочь
вздохнула с облегчением.
Он так и стоит у меня перед глазами – маленький, щупленький, подслеповатый.
Как такого можно бояться? Но боялись – уверен.

Николай Рубцов через годы напишет:
"Сверкнули быстрые ножи, и в это самое мгновенье не стало кедринской души"
Нет, не согласен я. Душа Кедрина живёт.
Эта душа показывает нам с небесной высоты великие таинства любви, ненависти,
человеческого подвига, человеческой бездны.

Помнится, как впервые прочитал его «Зодчих», как был потрясён его бесстрашием. Неужели осмелился?
Неужели не побоялся сказать вслух об изуверстве и предательстве власти?

Ах, это же об Иване Грозном, о далёких и тёмных временах!
Но зодчие живут вечно, в каждом поколении, так же, как и их палачи.
Возведён величественный храм Покрова на Красной площади.
Государь задаёт зодчим иезуитский вопрос:
- А можете создать храм ещё прекраснее?
Ответили зодчие:
- Можем! Прикажи, государь!
«И ударились в ноги царю».
«И тогда государь повелел ослепить этих зодчих».
Чтобы никто не узнал их замечательного секрета.
Сколько раз уже в наши дни кричали зодчие: «Можем!»
И после этих слов их отправляли на плаху, на расстрел, в ГУЛАГ.

Говорят о Кедрине – убили с целью ограбления. Не верю!
Он взошёл на свой эшафот.

Я читаю стихи Кедрина, обращённые к любимой женщине, и мне кажется, что он играет на струнах моей души.
Кедрин для меня – великий поэт и родной человек.
Он прекрасен и в любви, и в ненависти.
Его стихи лишены вычурности, но сколько в них глубины и смысла!

Я повторяю снова и снова:

Стал Саади золотой трубою,
И Саади слушала кофейня.
Как ароматические травы,
Слово пахло мёдом и плодами.
Молодые не кричали «Браво!»,
Старцы не кивали бородами.
Он заворожил их песней птичьей,
Песней жаворонка в росах луга.
У поэтов есть такой обычай –
В круг сойдясь, оплёвывывать друг друга.

Нельзя оплёвывать величие. Не получится!
Плевки вернутся к хулителям.

                Р.Маргулис