В далекие годы

(БЫЛЬ)

"Закуска настолько нежна, что под нее не следует пить водку, но можно выпить рюмку хорошего тонкого коньяка".

Владимир Солоухин о сочетании грибной икры с коньяком (в книге "Третья охота").

 
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Дома у нас коньяк обычно не пили. Только к приходу гостей родители выставляли на стол пару бутылок коньяку (обычно армянского). Дедушка, по раз и навсегда заведенному в доме обычаю, непременно выпивал перед обедом свою "аппетитную" рюмочку водки из графинчика, стоявшего в буфете. Из бутылки водку разливали по рюмкам, лишь если приходили гости. Я помню водку только двух сортов - "Московскую" с зелено-белой этикеткой и "Столичную", с красно-белой этикеткой и золотой надписью (на фоне гостиницы "Москва"). Водочные бутылки или бутылочки (четвертинки-"чекушки" и совсем миниатюрные "мерзавчики") были запечатаны белым сургучом (об этой "белой головке" ходила в то время шутка: "Белая головка - белая горячка - Белые Столбы" - имелась в виду психиатрическая лечебница под Москвой). А вот треугольные в сечении, голубоватого стекла, бутылочки с уксусной эссенцией были запечатаны красным сургучом (цвет которого вообще-то был скорее не красным, а красно-коричневым). Говорят, что в те давние годы дешевая водка тоже продавалась в бутылках с красной головкой (но сам я этого - увы! - не помню; человеческая память избирательна).

Со временем сургучные головки водочных бутылок были заменены жестяными крышечками, снабженными вначале "ушком" (для удобства откупоривания). Потом какой-то умник из Госснаба (Государственного комитета по снабжению - была в СССР такая вездесущая и всемогущая организация), видимо, решил "сэкономить" на металле, и крышечки для водочных бутылок стали делать без "ушка". Народ Страны Советов очень обижался. Появился даже анекдот об академике, читающем оленеводам Крайнего Севера (или камчатским краболовам) лекцию о реакции ядерного распада. На многократно задаваемый им вопрос: "Вам все понятно, товарищи?" оленеводы (или краболовы) давали неизменный ответ: "Все понятно!" Преисполненный гордости за высочайший уровень развития своих слушателей, академик в конце лекции спрашивает: "Может быть, все-таки у кого-нибудь есть вопросы, товарищи?" И тогда старейший оленевод (или краболов) поднимает руку: "Можно вопрос, товарищ академик! Когда водку опять с ушком делать станут?" Вариант: "Можно вопрос, товарищ академик! Как варенье (повидло) в конфетки (карамельки) попадает?"

Вернемся, однако же, к нашим баранам, то есть к коньяку. По окончании седьмого класса Ваш покорный слуга некоторое время жил у бабушкиной сестры, тети Мили, в Измайлово. Мы с папой (а иногда - и с мамой) и до того довольно часто заезжали к ней и к ее мужу, дяде Акиле (он был итальянцем, по фамилии Малио), особенно часто - зимой, когда ездили в Измайловский парк кататься на лыжах. Тетя Миля (хотя мне она приходилась, собственно, бабушкой) очень вкусно готовила (особенно хорошо у нее получались украинский борщ и рубленые котлеты с гречневой кашей - почти так же вкусно, как у моей собственной бабушки Лизы). К сожалению, тетя Миля умерла (аз многогрешный жил в ее квартире в период, когда она лежала в больнице). Много лет тетя Миля страдала диабетом (она должна была ежедневно делать себе уколы инсулина; одноразовых шприцев тогда еще не было, и она кипятила свои шприцы и иглы, которые хранила в шкатулке из нержавеющей стали), но умерла не от диабета, а от рака, перенеся предварительно тяжелую операцию. Тетя Миля пережила дядю Акилу всего на полтора года. Он умер после того, как съездил с ней на родину в Италию, где не был более пятидесяти лет (дядя Акила был итальянским военным моряком с крейсера, стоявшего в 1920 г. в Одессе, и дезертировал, влюбившись в тетю Милю, жившую тогда в Одессе - но это отдельная история; кстати, по иронии судьбы, другая сестра моей бабушки - тетя Люся - при аналогичный обстоятельствах уехала со своим итальянским возлюбленным в солнечную Италию, где, приняв фамилию своего мужа - Виньола - счастливо прожила при всех тамошних режимах - в Венеции, а впоследствии в Риме - до конца своих дней, несколько раз приехав к нам в гости (разумеется, уже на склоне лет, но один раз - с дочерью Эмилией-Милочкой и зятем Энрико). Царство им Небесное, вечный покой...

Одному мне было скучно, и я пригласил к себе моего одноклассника и закадычного друга Виктора Милитарева, по прозвищу "Крепыш" (он же "Инжир", он же - "Милитарша", он же - "Солнечный Кабанчик", ныне - "анфан террибль" православной национал-патриотической тусовки, вице-президент Института Национальной стратегии, видный российский публицист, политический комментатор, автор бестселлера "Русская колонна", лидер социал-демократической партии и прочая, и прочая, и прочая). В описываемое время мы особенно активно и интенсивно дружили с "Инжиром" (надо сказать, что среди одноклассников у меня было еще два закадычных друга - в первую очередь Андрей Баталов, по прозвищу "Апостол", а во вторую - Саша Шавердян, по прозвищу "Остап"; я дружил со всеми ними, но с разной степенью интенсивности, больше всего общаясь то с одним, то с другим, то с третьим). Про "Инжира" я даже писал (от руки; портативную пишущую машинку "Эрика", ГДР-овского производства, родители купили мне только в десятом классе, и она верно служила мне много лет, на ней я написал, в частности, свою дипломную работу) приключенческий фантастический роман под названием "Полководец Милитарев", занимавший дюжину толстых "общих тетрадей" и повествовавший о героической, хотя и тщетной, попытке "Крепыша", ухитрившегося найти где-то на Аляске неразведанные запасы золота, завоевать весь мир (помнится, его главными врагами в романе были "афразийцы", поскольку Африка и Азия к тому времени объединились в одно сверхгосударство под названием Афразия, которому противостояла европейская - в основном! -, но, во всяком случае, "белая" империя Милитарева). Короче, "Инжир" приехал, мы сходили погулять по Измайловскому парку, после чего вернулись домой и решили перекусить чем Бог послал (и что хранилось в холодильнике). В поисках еще чего-нибудь съестного я полез в кухонный шкаф и...обнаружил там почти непочатую бутылку не какой-нибудь "конины" левого разлива, а югославского коньяка. Точнее говоря - не бутылку, а плоскую, круглую резную стеклянную флягу с яркой наклейкой, да и содержался в этой резной фляге не коньяк в полном смысле слова, а "виньяк а ля коньяк" под названием "Жупский рубин" (больше мне этот редкий в наших палестинах и изысканный напиток в жизни пробовать не доводилось, но в тот раз мы с "Крепышом" усидели всю бутылку "Жупского рубина" под черный кофе с бисквитным тортом и ломтиками лимона, посыпанными сахаром - по рецепту, кажется, Царя Освободителя - незабвенной памяти Государя Императора Александра III). Это был первый опыт общения Вашего покорного слуги с коньячной продукцией стран "Третьего мира" (Югославия, хотя и считалась социалистическим государством, в действительности занимала промежуточное положение между двумя лагерями - социализма и капитализма, что, в частности, выражалось, в соблюдении ею лицензионных и патентных прав - югославы, например, не осмеливались именовать свой крепкий напиток "коньяком", а у нас в СССР армянский, грузинский, дагестанский, молдавский коньяк именовался официально именно коньяком, а не "бренди", как в советском-же экспортном варианте). И все-таки это был всего лишь "виньяк а ля коньяк".

Но не прошло и полугода, как автору этих строк довелось иметь дело с настоящим коньяком. Дело было так. В восьмом классе у нас вошли в моду занятия верховой ездой на манеже при ипподроме на станции метро "Беговая". Стоило это удовольствие всего рубль в час, езда по кругу, в общем-то, оказалась довольно скучным занятием (во всяком случае, Вашему покорному слуге), но, отъездив положенное время, мы шли пить пиво (надо сказать, что в эти дни мы сбегали с уроков, выписывая сами себе фиктивные оправдательные записки от имени родителей, которые о наших прогулах знать не знали и ведать не ведали). А после пива мы (Володя Малюков, по прозвищу "Старик", Саша Шавердян, по прозвищу "Остап" и аз многогрешный) обычно отправлялись на поиски приключений. Как-то раз мы, в вышеперечисленном составе плюс наш одноклассник Леша Кареткин (он же - "Дрына" или "Дракула") отправились к Кареткину в гости. "Дрына" жил на Красной Пресне, причем совершенно один. Кареткины-старшие постоянно пребывали за границей, что считалось у простых советских граждан тех времен немалой жизненной удачей, связанной с возможностью повидать "закордонный" мир, высокой зарплатой, возможностью отовариваться на чеки в валютных магазинах, именовавшихся, если мне не изменяет память, на большей части территории СССР "Березка", на Украине - "Каштан", а в Прибалтике - "Дзинтарс" (папа "Дрыны" работал водителем советского посольства то в Бельгии, то во Франции, то в Тунисе). Небольшая (по нынешним меркам) квартира "Дракулы" была битком набита всевозможными западными безделушками, но самое главное - экзотическими "закордонными" напитками в причудливых бутылках. У нас с собой, конечно, было - ящик жигулевского пива (естественно, бутылки мы несли спрятанными в портфелях) и бутылка грузинского "самтрестовского" коньяку (три звездочки). "Дракула" завел радиолу (у него было полно разных модных западных пластинок, и под звуки "Pretty Woman" мы принялись усердно совершать возлияния Бахусу. Тогда-то я попробовал впервые отечественный (в данном случае - грузинский), но настоящий коньяк (а не какой-то "виньяк а ля"). Однако выпивка на удивление быстро кончилась. И тут наш взор упал на стоявшую в застекленной "стенке", среди других дефицитных напитков, пузатую бутылку, возлежавшую, подобно стволу наполеоновской пушки, на артиллерийском лафете с золочеными (если Вашему покорному слуге не изменяет память) колесами (см. иллюстрацию в заголовке настоящей миниатюры).

"Дракула!" - сказал "Старик" - "Дай коньяку!"

"Вы что!?" - воскликнул Дракула, как видно, потрясенный возмущенный столь невообразимой наглостью.

"Это же не простой коньяк! Это настоящий французский "Курвуазье"! Вы знаете, какой он выдержки?"

Но, несмотря на все возражения "Дрыны", "Старику", уж не помню, каким именно образом, удалось убедить его не поскупиться. По-моему, главный аргумент "Старика" заключался в том, что мы только попробуем понемножку, и никто ничего не заметит. Ведь папа "Дракулы" сам свои изысканные коньяки не пил, а только коллекционировал.

Справедливости ради, следует заметить, что и у нас дома имелся свой "заветный шкаф", аналогичный кареткинской "коньячной стенке". Кроме книг (главным образом, старинных немецких изданий), папа хранил там всевозможные редкости - привезенные им с Пицунды (куда он несколько лет подряд ездил один проводить отпуск, находя отдохновение в подводном плавании с маской, трубкой и ластами и подводной охоте - у него было несколько ружей-острог и даже совершенно свободно продававшийся в сети магазинов "Рыболов-спортсмен" пистолет для подводной охоты, заряжавшийся не трезубцем, как подводные ружья-остроги, а стальной стрелой с острым, как жало, наконечником), выловленные из моря причудливые корни и сучья деревьев (напоминавшие драконов и разных диковинных животных), раковины (в которых, если приложить их к уху, "шумело море"), камни с кристаллами соли или дырками, выточенными в них морем ("куриные боги") и даже некоторых высушенных морских обитателей (колючего морского ерша-скорпену, рыбу-иглу и проч.); окаменелости (например, извлеченную из пласта железной руды морскую раковину девонского периода, подаренную папе его аспирантом дядей Виктором Кармазиным из Донецка, а также аммониты и "чертовы пальцы"-белемниты, они же - "громовые стрелы"); засушенную морскую звезду (продержавшуюся дольше всех этих редкостей - с нею покончил, в детские годы, уже мой старший сын Виктор); панцири каких-то морских моллюсков вроде небольших морских ежей (эхинусов, или как они там называются, точно не помню); различные зарубежные сувенирчики и прочие безделушки, но, самое главное - редкие напитки (причем не только разноцветные настойки, водки и наливки в миниатюрных бутылочках). Стояла там громадная (чуть ли не литровая) бутыль румынского коньяка "Zarea" (иногда в советских винных магазинах продавался румынский вермут "Zarea", коньяк же, на моей памяти, - никогда), миниатюрные бутылочки разных наливок, настоек и ликеров, коробка с бутылкой "арманьяка" (на коробке были нарисованы мушкетеры), коробка с коньяком "Мартель" (на ней был нарисован, по-моему, кентавр), коробка с коньяком "Хеннеси" (с изображением, по-моему, закованной в латы руки с мечом, вырастающей из графской короны), ликер "Мараска", армянские марочные, многолетней выдержки коньяки "Двин", "Ахтамар" и др. - всего и не упомню. На бутылке румынского коньяка (стоявшей в "заветном шкафу", сколько я себя помню), папиной рукой была сделана надпись: "Открыть в день рождения Вольфа 1 октября 1971 года" (то есть в день моего шестнадцатилетия). Школьные друзья, приходившие ко мне в гости и жадно озиравшие сокровища, скрытые в недрах "заветного шкафа", вместе со мной облизывались в ожидании этого далекого (как казалось нам поначалу) радостного дня. Когда же заветный день шестнадцатилетия Вашего покорного слуги, наконец, наступил, папа вдруг сказал (в ответ на мое напоминание о запечатленной на этикете надписи), что лучше даст мне две бутылки армянского коньяка пятилетней выдержки. Так румынский коньяк с памятной надписью и простоял в "заветном шкафу" много десятилетий - до самой папиной и почти до самой маминой кончины. Когда мой добрый друг иеромонах отец Никон Белавенец (ныне он Левачев-Белавенец) приехал на квартиру моих родителей соборовать маму (она была уже очень плоха), мы упросили его отужинать с нами и откупорили заветную папину бутылку. По комнатам разлилось поистине райское благоухание. Такого превосходного - "как масло", ароматного коньяка я в жизни не пробовал - да и отец Никон, по его словам, тоже... Другие же коньяки постигла иная судьба. В 1976 г., вернувшись из студенческого ССО, а сели быть точнее - то ССХО (сельхозотряда), я договорился с родителями о том, что отмечу мой очередной день рождения (на который созвал чуть ли не весь сельхозотряд - гудели мы, после двух месяцев, проведенных в степях Астраханской области, месяца два, а то и больше, меняя только дислокацию) у них на квартире. Народу завалилось много и, хотя "у всех с собой было", дошел черед и до коньяков из "заветного шкафа". Именно в тот исторический день дочь скульптора Эрнста Неизвестного Оля лежала в нашей ванне, не в силах из нее самостоятельно выбраться, пока я не зашел в ванную и не увидел пару торчащих над краем ванны длинных каблуков от модных туфель (девочка была "ростом нэвэлычка, ще й годами молода", как поется в известной песне "Роспрягайтэ, хлопци, конэй")...Уцелели только бутылка "Мараски", бутылка "Кюрасао" и еще три объемистых бутыли - ванильного, какаового и мандаринового ликера. "Мараску" мы выпили с "Остапом" Шавердяном у него дома зимой 2009 года (когда мы с моим младшим сыном Колей зашли проведать моего старого школьного друга), а "Кюрасао", мандариновый, ванильный и какаовый ликер были потреблены силами членов моей семьи и гостей.

Вернемся, однако, к далекому вечеру в квартире "Дракулы" на Красной Пресне.
   
Поломавшись для пущей важности, "Дрына" достал из стенки четыре огромных коньячных рюмки и налил в каждую буквально по пять капель коньяку - на самое донышко.

"Ты что, смеешься?" - спросил "Остап".

"Вы ничего не понимаете в коньяке!" - авторитетно заметил "Дракула".
"Такой изысканный и дорогой коньяк надо не пить, а только нюхать!"

И "Дрына" в пароксизме наслаждения погрузил нос в свою  почти пустую коньячную рюмку.

Мы так и покатились со смеху.

Вечер становился все более разгульным. Под влиянием алкогольных паров "Дракула", как видно, вдоволь "нанюхавшийся" коньяку, совсем разошелся. На какое-то время Кареткин исчез из комнаты - и вдруг снова влетел в нее, но в каком виде!

"Дрына" был гол, как червь (или как праотец Адам в саду Эдемском), с закордонным пестрым, если память мне не изменяет, то малиновым, с салатовыми (кажется) разводами, длиннющим (по тогдашней моде) галстуком на шее и с африканским столь же ярко разрисованным там-тамом на причинном месте (у них в доме было немало африканских сувениров такого рода - барабанов, статуэток, настенных масок и проч.)...До конца моих дней я, вероятно, не забуду эту не слишком удачную пародию на африканского дикаря...

Кончилось дело тем, что мы благополучно "уговорили" всю бутылку "Курвуазье", обещав ошалевшему "Дрыне", что купим ему взамен бутылку армянского коньяку, содержимое которой аккуратно перельем в "пушку", вместо выпитого драгоценного французского напитка, так что никто ничего заметит...

Врать не буду - я не помню, сдержали ли мы данное слово.

Здесь конец и Господу нашему слава!
   


Рецензии