Ливадия

За высокими окнами царского дворца осенний ветер нервно трепал вечнозелёные деревья и кусты. Шёл противный дождь, и снаружи нельзя было гулять.
Между порывами ветра слышался грозный гул морского прибоя. Полдень был похож на вечер.
Зажжённые люстры источали мягкий желтоватый свет. На гладком, тускло блестевшем паркете в одном из множества залов лежала растянутая длинная полоска красной ситцевой ткани, на которой мой отец белой краской старательно выводил кистью не совсем понятные мне по смыслу слова: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!».
Набегавшись по дворцу, я прильнул к окну.
— И царевич тут был, — сказал я. — А теперь мы.
— Какой царевич? — не понял отец.
— Царский сын. Ты ведь рассказывал, — ответил я.
— Да-да, — вспомнил отец, на мгновение оторвавшись от писанины. И, приподняв голову, добавил: — Потом их всех расстреляли.
Я вздрогнул.
— И принца? — ужаснулся я.
— Всю семью, — ответил отец спокойно.
— А кто их убил? Плохие дяди?
— Ну почему же плохие? Революцию, сынок, делали лучшие люди!
— А царевич был плохой?
— Он был таким же, как ты, как все мальчики.
— Тогда зачем его убили? Почему взрослые не захотели, чтоб он жил?
— Сынок, не отвлекай меня! А то букву пропущу, — попросил отец.
Я вдруг увидел в окне большие круглые глаза, печальное лицо сверстника и отшатнулся. Но это было просто моё отражение. Начал водить пальцем по прохладному потному стеклу, и оно тоскливо заныло.
— Прекрати! Не трогай стекло, — сказал строго отец. — Ещё треснет — не расплатимся.
— Зачем люди живут и умирают? — произнёс я с горьким чувством отчаяния. — Зачем человек родится, если его могут убить?!
— Человек живёт, чтобы оставить после себя полезный след, — ответил бодро отец.
— Как ты? — спросил я.
— Может быть, и как я. Вырастешь — поймёшь.
— А я знаю, почему убили царя, — начал догадываться я. — Он был очень злой. И он верил в Бога. А ведь Бога нет. Правда, папа?
— Правда.
— Папа, а ты мог бы убить царя? Ты же стрелял на войне во фрицев. Помнишь, ты рассказывал?
— Царя? — отец чуть задумался и ответил: — Если бы приказали, то да.
— И царевича? — вдруг спросил я
— Царе-е-вича… — повторил медленно отец. — Царевича, пожалуй, нет, не смог бы. Всё-таки ребёнок.
— Если бы и приказали?
— Ну пристал! Я же просил… Иди, сынок, погуляй.
Ветер гудел и гудел неровно. Слышно было, как скрипели деревья, как шумно, нескончаемо лилась по водосточным трубам вода, как дрожали, дребезжа, где-то оконные стёкла, и иногда резко хлопала дверь.
Я грустно бродил по безлюдным прохладным залам Ливадийского дворца и думал, что царский сын ходил по тому же паркету, по которому хожу и я, видел те же прекрасные потолки, двери, панели, поднимался по тем же великолепным лестницам, касался руками тех же перил… И конечно же, наблюдал из окна те же горы и море.
Его расстреляли. «Ну почему? — недоумевал я с болью, с глубоким состраданием. — Зачем?!»
И мне казалось, что Цесаревич — это я…