3. Знамение

 1.

 Мне было почти четыре, когда родился брат. Я помню большой живот матери, помню как отец улыбался, глядя на него, и тогда я смеялся нарочно громко, ожидая, что развеселю отца ещё больше.

 Отец почти всегда был хмур и сосредоточен, и всегда работал. Можно сказать, по-настоящему я разглядел его, когда он начал брать меня с собой по хозяйству.
Его лицо в большой рыжеватой бороде, обрамлённое гривой волос того же цвета, –  лишь глаза и морщинки видны – прояснялось в молитве, и я удивлялся, что он обращается к Богу так же, как я, бывало, умолял мать дать мне что-нибудь вкусное.

 Что-то открылось мне в тот день. По пути домой я, как обычно, высматривал в сумерках мать, чтобы помчаться к ней, уткнуться лицом в подол, во вкусно пахнущие ладони, и смеяться от нежных слов – но у ворот изгороди никого не было.

 Отец велел ждать на подворье, а сам вошёл в шатёр.
Мне стало одиноко, я смотрел через жерди забора на ещё видимый краешек солнца, на редкие первые звёзды, остро чувствовал уходящий навсегда день, глаза застили слёзы, я уже собирался в голос разреветься, как из шатра послышалось странное хрипловатое блеяние. Вышел отец, держа в руках крохотного голого человечка, поднял его, всё так же блеющего, вверх и долго смотрел в ночное небо.

 Это было похоже на молитву: точно так же отец поднимал к небу жертвенного ягнёнка и долго вполголоса то ли говорил, то ли напевал. Я совершенно растерялся, не знал чего ждать, и едва вымолвил: «Где ты его взял?»

 Наконец, его руки опустились, прижали человечка к груди, он вздохнул, огляделся, заметил меня и сказал: «Вот брат твой».

 2.

 Конечно, я не понимал тогда, что большой живот матери и появление брата связаны между собой. В следующие годы, когда мать родила одну за другой трёх сестёр, я всё равно не догадывался, откуда они взялись, и как-то спросил об этом отца. «Бог дал» – был ответ.

 О Боге я знаю не понаслышке.

 Той осенью, в одну из последних сухих гроз, мы с отцом гнали стадо в долину.

 Сухие грозы в нашей земле – обычное дело: над верхушками невысоких каменистых гор теснятся тёмные тучи, сверкают нити молний, видно, что там идёт дождь, но до жаркой земли он не долетает.
 Поэтому весной мы поднимались в горы, к лугам, прохладе и прозрачным ручьям, а  осенью спускались в долину, где земля полнилась плодами.

 Мы и не заметили, как ниже нас одна из молний лизнула склон и сухая трава вспыхнула, и лишь когда животные замедлили ход и стали вертеть мордами, поняли, что время упущено: бездымный, невысокий огонь широкой полосой бежал вверх.

 Стадо отпрянуло и бестолково устремилось поперёк склона в рощицу из кустарника и невысокого сухостоя. Я понял, что это конец. Тёмное от загара лицо отца видимо побледнело, он подавался то к огню, то к стаду, беспомощно разводил руками, затем упал на колени, схватился за голову и страшно вскричал: «Господи!..»

 Под самым небом, обозначенным пеленой туч, из мелких молний сплёлся огненный клубок и, увеличиваясь в размерах, стал плавно опускаться к нам. Он искрился и будто колыхался, а когда завис над головами, оказался больше нас и нашего стада вместе взятых. Всё затихло. Подавленный, я тоже опустился на колени.

 Вдруг шар с тихим звоном рассыпался на сотни змеек-молний, которые умчались во все стороны, и открылось нестерпимо яркое сияние, я мгновенно зажмурился и опустил голову вниз. «Мы сгорим дотла», – подумалось напоследок.

 Раздался голос – сперва я принял его за гром. Он пронизал меня от макушки до пяток. Я чувствовал себе пустым кувшином, таким же гулким. Слов я не разобрал, но точно знаю – это был голос, и он обращался к нам. Не поднимая головы, я скосил глаза в сторону отца – его голова так же была опущена, а губы шевелились: он что-то отвечал, без сомнения.

 Я очнулся, когда крупные капли дождя вовсю барабанили по голове и плечам. Наши глупые животные мокли в рощице, над травой и кустарником поднимался пар… С плачем я бросился к отцу в объятия.
 Потом мы радостно смеялись, а после сидели на мокрой земле и смотрели: я – вверх, пытаясь проникнуть взглядом сквозь тучи, отец – странно – в долину, куда несколько дней назад уже перебралась мать с братом и сёстрами.

 Наконец, я решился: «Ты увидел Его?» Отец помедлил: «… Видел, раньше». «Я – нет», - огорчился я. «Слава Богу», - подвёл он итог. И добавил: «Не рассказывай никому».

 3.

 Следующий день был молитвенным по счёту. Мы с отцом отправились к жертвеннику, он нёс вязку дров, а я тянул на веревке ягнёнка. Мне, как всегда, было жаль малыша, но я чувствовал себя должником за вчерашнее и гордился, что могу отблагодарить.

 – Отец, – я кивнул на ягнёнка, – не мало будет?
 – Не в этом дело…

 Я не сводил с него вопросительного взгляда.

 – Просто исполняй Его волю и никогда не восставай против.

 Видя, что я не понимаю, как можно воспротивиться такой мощи, он добавил:

 – В душе своей.

 Ни до, ни после этого мы не говорили с отцом о Боге.
 Если бы я остался в отчем доме, он, может быть, рассказал гораздо больше, чем я знаю теперь с чужих слов.

 Отца было трудно вызвать на разговор. Даже мать, сколько помнится, обсуждала с ним только вопросы по хозяйству. Думаю, они говорили по ночам, но днём, когда отцу случалось быть дома, мать не попадалась ему на глаза. Мне казалось – намеренно.

 Несмотря на хмурость и даже сердитость, отец казался человеком, которого не за что опасаться, но иногда я улавливал в поведении матери оттенок вины непонятно за что, но определённо перед отцом.

 Пока я разжигал огонь, высекая кремневыми камешками искры на сухой трут, отец перерезал ягнёнку горло, сцедил кровь в сосуд и освежевал тушку. Мы помолились и возложили тушку на разгоревшиеся дрова.
 Я сидел возле очага, принюхивался к аппетитному запаху горелого мяса и хорошо чувствовал начало молитвы: «Преклоняюсь перед Тобой, что не сделал меня женщиной».

 Мать с сёстрами никогда не ходили к жертвеннику и молились в шатре. Когда я спросил отца, почему, он ответил, что сам за всё отвечает.

 4.

 Я не часто виделся с сёстрами, а когда брат подрос и отправился работать в поле – и того меньше. Девочки тоже работали: скоблили шкуры, пряли шерсть, вили верёвки, шили и чинили одежду и обувь, носили воду, пекли хлеб, готовили еду, кормили домашних животных.

 До их рождения мы ходили вслед за стадом, к новым пастбищам, но теперь осели в долине, богатой водой, оливковыми рощами и плодовыми деревьями. Отец расчистил небольшое поле, которое частью засеял пшеницей, остальное  засадил овощами. Мне уже можно было доверить стадо, поэтому большую часть времени отец работал в поле или дома.

 Когда на верхней губе у меня появился пушок, отец переселил нас с братом поодаль от дома, мы поставили шатёр между пастбищем и дальним полем. Отец приказал нам не ходить к дому без его ведома. Я не понимал, почему, но и не придавал этому значения, – мы часто бывали дома и виделись с матерью.

 Обычно перед молитвенным днём, иногда чаще, мы грузили на повозку, запряжённую ослом, всё, что приготовили: свежее молоко в высоких кувшинах, ещё не отжатый сыр, овощи, мясо, шкуры, – и под вечер, после дойки скота вместе с братом и отцом отправлялись к дому. Предвкушая встречу с матерью и сёстрами, мы с братом дурачились, орали и бегали вокруг повозки, а собаки, что стерегли стадо, какое-то время провожали нас, радостно лая. От дома слышалось едва различимое ответное лаяние дворовых собак.

 Мать встречала нас у ворот, обнимала и целовала – сначала меня, потом брата, и продолжала говорить с ним. Брат всегда был умней меня, с ним было интересно разговаривать. Он был и внешне, и, насколько я могу судить, характером  похож на мать.
 Я был рыжеволос, широк в кости и коротконог; у брата чёрные волосы мелко вились вокруг миловидного лица, он изящно двигался, и почему-то было сразу понятно, что он всегда размышляет.

 Сёстры помогали нам перетаскивать всё в дом, и в это короткое время мы виделись и болтали с ними. Затем мать зажигала в шатре плошку с жиром, расстилала на полу покрывало, ставила посуду, выкладывала на неё хлеб, печёную на углях баранину, высушенный твёрдый сыр, овощи, зелень, фрукты, орехи, добавляла кувшинчики с охлаждённым отваром из ягод – и уходила в шатёр к сёстрам, а мы с отцом и братом, помолясь, садились к еде.
 Отец брал хлеб, отламывал по куску и давал нам с братом. Мы начинали есть.

 5.

 Но однажды, брат, поднеся хлеб к губам, не стал есть, но поцеловал его и, склонив голову, начал шептать молитву. Отец тоже не торопился. Я же откусил хлеб и добавил хороший кусок мяса, и сидел с набитым ртом, не решаясь жевать и не понимая, что происходит. Когда брат снова поднёс хлеб ко рту, я пробубнил:

 – Молились уже…
 – Хлеб – главный.
 – Еда как еда. Разве мясо не вкусно?
 – Чем ты, – брат посмотрел мне в глаза, – отличаешься от волка, который режет ягнёнка и тащит его в логово своим щенкам?
 – Но я же молился вначале!..
 – А за хлеб следует молиться ещё раз, потому что Бог не дал нам хлеба, но дал зерно, и дал умение делать из зерна хлеб. Ты ведь даже собак кормишь хлебом.
 – … Бог не дал нам повозку, кувшины, одежду, да много чего не дал – что же нам целый день молиться?
 – Ты не веришь в Бога!
 – Я не верю?! Да я сам… – тут отец быстрым, мягким движением положил ладонь мне на голову, – …сам знаю, что Он есть.
 – Все знают, что Он есть. Но не все понимают, как Он велик и как безгранична Его сила, а ты относишься к Нему, как к отцу и матери…

 Отец поднял руки, как бы разводя нас с братом в стороны, мы замолчали и закончили трапезу в тишине.

 Брат был прав: если бы мне не довелось видеть явление Бога, я, наверное, только бы верил в Него. Но, убедившись воочию, что Он может немедленно прийти на помощь, как мы помогали друг другу, –  я всегда ощущал Бога рядом с нами и среди нас.

 В самом деле, я представлял Его похожим на отца, разве что намного больше и сильней, и так же заботящемся о нашем благе. Он поступал так, как мы ждали от Него.

 С годами многое изменилось, и сегодня я осторожно отношусь к людям, творящим благо, ибо они как бы говорят: «Я знаю, чего хочет Бог».
 Но никто не знает.
 А в тот вечер…

 Брат говорил о другом. И его Бог был другим, даже не таким, как у отца. Наверняка брат обсуждал это с матерью, иначе, откуда у него могли взяться эти представления. Он много говорил с матерью. Брат как бы знал Бога лучше нас – меня, по крайней мере.

 6.

 С утра мы молились у жертвенного очага, затем впрягли осла в повозку, взяли свежеиспечённого хлеба на следующие дни, попрощались с родителями и отправились к себе.

 Я молчал, скользил взглядом по оливковым рощам – урожай был хорошим, – по колосящимся в поле злакам, разглядывал верхнее пастбище и моё стадо; собаки – маленькие мушки на изумрудном травяном покрывале, учуяв наше приближение, побежали вниз, изредка лая. Под куполом голубого неба с ярким, весёлым солнцем  щебетали птицы, ветер шелестел ветвями масличных деревьев, скрипели колёса повозки… Нет, всё-таки мой Бог хорош!

 Брат всю дорогу что-то шептал, то возводя очи горе, то склоняя голову долу.

 А ночью мне приснился странный сон, который до сих пор не то что пересказывать, но даже вспоминать толком я не решаюсь.

 В общем, я обмочился… Но это было не то, по-другому, сперва налились тяжестью мои чресла, и плоть меж них возросла и отвердела... Я поначалу испугался, но это было необыкновенно приятно. Я тёрся и тёрся плотью об овчину, на которой лежал, и мне хотелось ещё и ещё… «Господи, – в смущении  взмолился я, – что это?»
 Я собирался спросить об этом отца, но в тот день его не было на пастбище, а через время мне уже было стыдно признаваться.

 7.

 Потому что я пристрастился к этому и открыл, что могу ласкать себя руками. Позже, я решил, что это вовсе не грех и никому нет вреда. Да и некогда было размышлять об этом. Каждый день был заполнен работой: днём я помогал брату в поле, вечером он помогал мне доить овец, коз и коров.

 Однажды, выхватив из загона очередную козу, я вдруг по-новому ощутил, как её упругое мягкое тело движется в моих руках. В животе тут же приятно заныло… Подоив стадо, мы с братом повечеряли и легли спать.

 Среди ночи я проснулся от известной истомы и вспомнил странное давешнее ощущение живого горячего тела в руках. Даже в кончиках пальцев закололо.
 И вдруг мне открылось, зачем баран покрывает овцу! Я видел это множество раз, считая игрой, но теперь точно знал – зачем.

 Не в силах сдержаться, я тихо выбрался из шатра, вошёл в загон, и, пробираясь в темноте среди мягкой шерсти, нащупал козу. Привыкшее к моим рукам животное, не обеспокоилось. Я начал ласкать её, и быстро возбудился… А затем сделал это.

 Охвативший меня восторг не позволил вернуться в постель, я сидел на земле среди животных, – лицо будто бы пылало, сердце билось в горле, – смотрел на мерцающие звёзды и сбивчиво благодарил Всевышнего за счастье, которым он меня наградил.

 8.

 Я ещё более полюбил своё стадо, с радостью возвращался на пастбище и пользовался козами при удобном случае. Так продолжалось какое-то время, и однажды, распираемый чувствами, я с некоторым превосходством в голосе рассказал брату, что покрываю коз.

 Он на миг смутился, затем посмотрел на меня с насмешливым сожалением и заявил,

 – Для этого Господь дал нам женщин.
 – Каких женщин? – опешил я.
 – Обычных. Сестёр, например.
 – …Кто тебе это сказал? – я вложил в слова толику презрения, но в глубине души сжался, от предполагаемого ответа. И услышал его.
 – Мать.
 – Ты говорил с ней об этом?!
 – Да. Она всё объяснила, нам скоро предстоит жениться.
 – …У тебя тоже такое было, – я не находил слов, – …мокро?
 – Да, было. Тогда же я спрашивал мать. От этого рождаются дети. И мы с тобой так родились.

 Брат улыбнулся и добавил: «Выбирай себе сестру».

 Но я подумал о матери. И об отце.

 Мой мир раскололся, как упавший на камень глиняный кувшин. Моментально Бог отдалился от меня невообразимо. Он просто бросил меня! Я чувствовал себя ничтожным червяком под огромным куполом безмолвного неба.
 Выходит, я даже не догадывался, что замышлялось – ещё до того, как пришёл в этот мир.

 9.

 Теперь, бывая дома, я, сколько мог, приглядывался к сёстрам и, внутренне противясь, представлял то одну, то другую на месте моих коз. Что до матери, то я просто прятал глаза и старался не приближаться к ней. На отца тоже не глядел.

 Но и слова брата не подвергал сомнению.

 В общем, если на то воля Божья, то пусть будет… хоть и эта: Аван – старшая из сестёр, чаще других попадалась на глаза и улыбалась мне.

 Продолжая довольствоваться козами, я теперь думал и представлял себе Аван. И всё равно, не мог видеть её в положении козы. Моя будущая жена, мать моих детей… коза? Эта богомерзость мучила душу.

 Заканчивалось лето, пора было убирать пшеницу и другие плоды. Вся семья вышла в поле. Я бывал со стадом лишь с вечерней дойки до утра, когда выгонял скот на пастбище, остальное время – со всеми. Мы жали хлеб, утаптывали и выжигали площадку, молотили на ней зерно, сгребали его в большие кувшины и отвозили домой. Затем собирали в корзины оливки, орехи, яблоки…

 Я поглядывал на Аван, прислушивался к голосу, следил за выражением лица, глаз, непроизвольно улыбался, когда смеялась она, и в голове робко начинали складываться картины нашей будущей жизни.
 Работая, Аван то наклонялась, то перешагивала, то тянулась вверх к веткам. Я заметил разницу в наших движениях, например, она часто поворачивалась только грудью, а я, для того же, переступал и поворачивался весь. С волнением я угадывал её тело, закутанное в одежды, и убеждал себя, что её ноги – всего лишь ноги, а руки – руки, и ничего божественного в них нет, что она такой же человек, как все, а сам я почти такой же, как мои козы, и уж если на то воля Божья…

 Когда почти всё было собрано, я вернулся к стаду, а брат и сёстры заканчивали уборку и возили урожай домой.

 Через день вернулся брат. Он явился из утреннего тумана – осенью туманы частенько укрывали долину, но не достигали нашего шатра. Его волосы, брови и едва наметившаяся бородка были влажны и блестели на солнце – он был окружён сиянием. Вслед за ним из тумана показался навьюченный и такой же сияющий осёл.

 Я радостно обнял брата, спросил, голоден ли он, – нет, сыт, – и торопливо рассказал, что придумал, пока его не было.

 10.

 Не скрывая волнения, я сообщил, что решил просить родителей, отдать в жёны Аван. Завтра же. А сегодня к вечеру помолиться и принести в жертву козлёнка. Брат с удивлением, которое я поначалу неверно истолковал, выслушал, отвёл взгляд, помолчал и, так же в сторону, сказал, что и сам собрался жениться на Аван.

 Я почувствовал, как запылало лицо, а все мышцы напряглись до боли. В голове зашумело. Брат поспешил добавить: «Как решат мать с отцом». «И как решит Бог», – с нажимом уточнил я.
 В любом случае мой козлёнок – более вкусная жертва, чем его хлеб. Я не сомневался, Бог будет на моей стороне.

 Если бы я знал, как именно Бог встанет на мою сторону.

 До вечера мы не виделись, во время дойки скота молчали, и так же молча отправились к жертвеннику. Он нёс в заплечном мешке свои дары, а я взвалил на плечи козлёнка.

 К жертвеннику мы подошли на закате. Поднявшийся ветер нагнал тучи из-за гор, и сумерки быстро сгустились. Похоже, собиралась гроза.
 Брат наполнил жертвенник дровами, возложил сверху свои дары, пролил на них оливковое масло и стал высекать огонь, однако трут никак не занимался на сильном ветру.

 Тем временем я зарезал козлёнка, освежевал его и собирался уже оттолкнуть брата от очага, чтобы самому разжечь огонь.
 Вдруг прямо в жертвенник ударила молния, брата отбросило, масло вспыхнуло, пламя, раздуваемое ветром, быстро охватило дрова и поглотило дары, возложенные на них.

 Мы с братом мельком переглянулись. В колышущемся свете его лицо показалось мне то ли удивлённым, то ли испуганным.

 Я скоро возложил на огонь козлёнка, и тут с очередным порывом ветра… захлестал дождь! Не в силах шевельнуться, я смотрел на угасающие, шипящие под потоком воды дрова, и вместе с ними угасала моя последняя надежда на справедливость. Бог отвернулся от меня окончательно.

 Брат давно вернулся в шатёр, а я, мокрый, стоял и смотрел на свою бесполезную жертву. Наконец, сдёрнул тушку с очага и, волоча по траве, побрёл к шатру. Собаки, унюхав свежее мясо, бегали вокруг меня, повизгивая и вертя хвостами, я бросил им козлёнка, вошёл в шатёр и рухнул лицом вниз на свою постель.

 11.

 Утром, как обычно, выпустил из загона стадо на луг, накормил собак и стал собираться домой. Брат наблюдал за мной.

 – Не ходи туда… Ты же видел, чего хочет Бог.

 Я молчал. Какое мне дело до его бога.

 – Она уже… моя жена.
 – Как это?
 – Я познал её.
 – О чём ты?
 – Так же, как ты… с козами.
 – Когда, где?! – вскричал я.
 – Среди масличных деревьев, позавчера, когда мы остались одни.

 Мир онемел. Я вдруг оказался невесом, легко и стремительно поднял с земли камень, подлетел к брату и ударил камнем в голову. Брат упал, и струйка крови, как от жертвенного агнца, потекла из его головы в землю.
 Я стоял и смотрел.

 Опомнился на полпути к дому. Меня сильно тошнило. Рука сжимала окровавленный камень. Я резко отринул его.

 12.

 «Где брат твой?» – спросил отец. «Там...» – больше я не мог сказать. Мать закрыла лицо руками и раскачивалась из стороны в сторону.

 Я сидел на земле на подворье, и никто не подошёл ко мне, пока не вернулся отец. Тело брата было перекинуто через спину осла, ступнями и кистями он чертил по обе стороны осла линии в мягкой дорожной пыли.
 Вышла и зарыдала мать. Сёстры испуганно выглядывали из своего шатра.

 «Бог дал, Бог взял, – усталым, обречённым голосом молвил отец. Затем обратился ко мне – Возьми всех по паре и уходи. Сейчас. Её тоже забирай».

 13.

 Больше я никогда не видел отца и мать.
 О их смерти – в один день – я узнал от внучатых племянников. Наши семьи соседствуют и общаются, торгуют, берут друг у друга дочерей в жёны.

 Я до сих пор не понимаю, зачем Господь так распорядился нашими с братом жизнями.

 Быть может, он хотел, чтобы именно я вырастил первенца Авеля и Аван?