Мужик и лошадь

Утром на лугу, край которого, бело-синий от тумана, упирался в высокие деревья леса, среди нескошенной травы ходила гнедая лошадь.

Лошадь была крупная, с длинным, массивным телом. Голову её украшала большая белая отметина во лбу, а ноги словно надели белые носки. Обмускулистое тело переливалось под лучами солнца. Животное таскало за собой мёртвого кавалериста, жевало траву и иногда вздрагивало — то ли от волнения, то ли чтобы согнать надоедливых мух. Умными, большими, навыкате глазами она смотрела на мужичонку, спускавшегося к ней на поляну.

Мужичонку звали Афанасий. Он был старым, тощим, одетым в рванину. Круглый год — и зимой, и летом — он носил выцветшую, изъеденную молью заячью шапку, одно ухо которой торчало, напоминая собачье. Ходил старик постоянно согнувшись — может, из-за боли в спине, а может, из-за природной своей убогости. Мылся Афанасий редко, без мыла, только в речке, спасаясь от летней жары. Ел мало. Чтобы не умереть с голоду, собирал в лесу грибы и ягоды, а зимой перебивался картошкой.

Домом ему служила старая изба, по окна вросшая в землю, — она досталась ему в наследство от матери. Рядом стоял такой же гнилой и покосившийся сарай, а за ним — небольшой огород, заросший бурьяном.

Всю жизнь Афанасий просил милостыню. При царском режиме он за гроши гнул спину у барина. В 1917 году, с приходом «красных», его жизнь стала ещё хуже, а когда в 1929 году всех крестьян согнали в колхозы, ему и вовсе казалось, что остаётся только в петлю лезть.

На войну 1941 года его не взяли — то ли по возрасту, то ли по слабоумию. Да и сама война обошла стороной то место, где жил старичок: там и живого-то ничего не было, поживиться нечем.

Так бы и прожил Афанасий до самой смерти в скуке и без волнений, если бы не довелось ему увидеть лошадь. Он осторожно подошёл к животному и ухватился за уздечку. Гнедая слегка дёрнула головой, растопырила большие ноздри, втянула запах человека и успокоилась. Лошадь была умная и людей не боялась: они её кормили и чистили. Афанасий кое-как отцепил ногу убитого от стремени, повёл лошадь домой, а труп оставил в поле, будто его и не было вовсе.

Никогда у Афанасия не было лошади. Такую красоту он видел лишь, когда работал у барина, — но не смел не то что прикоснуться, а даже подойти. Только издали любовался и завидовал господам. Теперь же он не мог поверить, что ему так подфартило. На миг ему даже показалось, что не он ведёт лошадь, а она, протянув к нему копыто, ведёт его домой.

Решив, что гнедая непременно должна жить в избе, Афанасий попытался завести её в дом, но не смог: лошадь была слишком высокой и не проходила в двери. Тогда он завёл её в сарай и принялся заделывать дыры в стенах и крыше. Когда работа была закончена, он отошёл в сторону и оценил свой труд: все щели закрыли старыми досками, а на двери на всякий случай повесили замок — правда, без внутренностей.

В тот день Афанасий долго не мог уснуть. Он то и дело бегал к сараю, просовывал в щель двери траву и ветки — кормил лошадку. Под утро наконец уснул, и приснился ему огромный табун. Лошади, подняв хвосты, носились за ним по ромашковому полю, а он никак не мог от них убежать. Они гоняли его всю ночь и всё утро, пока он не проснулся.

Афанасий быстро вскочил с постели и побежал проверить, всё ли на месте, не убежало ли его сокровище. Прислонившись щекой к щели между досками, он заглянул в сарай. Под пыльными струями солнечных лучей стояла его лошадка: мирно махала хвостом, жевала траву и фыркала. Убедившись, что всё в порядке, Афанасий глубоко вздохнул, успокоился и снова почувствовал себя счастливым.

Так прошло лето, осень, растаял холодный снег, и выглянуло весеннее солнце. С тех пор как у Афанасия появилась лошадка, он почти ничего не ел сам — всё отдавал животному. Летом и осенью кормил её травой, зимой — картошкой. Часто ему приходила мысль вывести гнедую на луг, но он всякий раз откладывал: боялся, что её украдут или отберут какие-нибудь власти. Но однажды он не выдержал. Афанасий подошёл к сараю, открыл дверь, вошёл внутрь и в полусумраке, нащупав животное руками, вывел гнедую на свет.

Оказавшись на свету, Афанасий обернулся — и обомлел.

Перед ним, едва перебирая копытами, стояла сгорбленная, слепая и измождённая кляча. От былого лоска не осталось и следа: грива седыми паклями свисала почти до земли, рёбра торчали по бокам, и казалось, что они вот-вот прорвут обвисшую кожу. Складывалось ощущение, что лошадь сейчас упадёт и издохнет.

Афанасий рухнул на колени и зарыдал. Он не понимал, как и почему это могло случиться. Долго лежал так у ног лошади и умолял простить его. А кляча, опустив гриву, стояла и моргала своими длинными седыми ресницами…