Ревность

Ревность

Люба ревновала Сергея Петровича. Когда он заканчивал рассказ или повесть или роман, то Люба прочитывала произведение, и по выражению на ее лице, по дрожанию рук, по вдруг появляющемуся заиканию или странному подергиванию век, по еле заметному блеску в глазах Караваев понимал, что что-то не так.
Она вставала у окна и долго смотрела во двор, как собаки загоняют на дерево рыжего полосатого проказливого кота, как голуби побираются у помойки, как воробьи выхватывают у голубей белые крошки хлеба.
- Ты полюбил Зою, - говорила Люба, неожиданно оборачиваясь и зябко кутаясь в шаль.
- Ты совсем не любишь меня, ты меня забыл, - она ходила взад-вперед по гостиной, резко останавливаясь и также резко разворачиваясь.
- Ты посмотри, у тебя даже слюни текут и голос дрожит, и ты стал много пить черного кофе, даже не разбавляешь его молоком, у нас, кстати, кончилось молоко. Ты же стал как мальчик, совсем как мальчик, а тебе уже сорок два года, а ты бегаешь, прыгаешь, скачешь, - Люба говорила сбивчиво и путано, не давала Караваеву вставить даже слово.
- Иногда мне кажется, что ты совсем не заботишься и не думаешь обо мне, ты меня не любишь.
В таких случаях Сергей Петрович брал в свою ладонь пальцы Любы и говорил:
- Успокойся, успокойся, ты же видишь – это просто персонаж.
- С кого ты ее писал?
- Ну, какая разница, это просто персонаж.
- Нет скажи.
И Караваев был вынужден сбивчиво объяснять Любе, с кого он писал Зою, а Люба еще долго выпытывала, любит ли он Зою или нет (sic! персонаж? или прототип?), и в порыве ревности ходила по комнате, заламывала пальцы и посылала его в ближайший табачный ларёк, хотя уже полгода как бросила курить.

Духовная связь

Я увидел ее на Ютубе. Она стояла на подпевке, но в первом ряду, возле толстого лысого рокенрольщика, который рьяно зажигал. Я пересмотрел все их клипы на Ютубе, но не слушал слова и музыку и не наблюдал за солистом, а следил за ней: высокой, стройной блондинкой в очках, в военной армейской пилотке, в полосатом костюмчике, юбка выше колен. Коленки немного торчали, но хорошо смотрелись, красиво. Было в этих коленках что-то подростковое.
Дело даже не в зажигательной музыке, и не в том, как она била в бубен (фальшивила кстати), а в каких-то дерганных и угловатых движениях. Она так странно махала вверх-вниз руками, так своеобразно наклоняла голову и сутулилась, так смешно двигала плечами, что я смотрел клипы только ради нее, я не помнил музыку и слова, не понимал, о чем поет группа, перед глазами стояла только она.
В списке музыкантов «Грачей» ее звали Света. Я стал каждый вечер смотреть эти странные клипы на компьютере, на ноутбуке, на телефоне в метро и на работе.
Однажды это заметила жена Рая. Она вышла из комнаты Мишки и сказала, что у нас в браке нет никакой духовной связи. Что я прихожу с работы, ем ужин, беру почту, прыгаю по социальным сетям, тридцатого числа каждого месяца приношу зарплату, покупаю ей подарки, хожу с сыном на футбол, занимаюсь, молча, сексом и именно в этом я  и вижу назначение мужчины.
— Но, понимаешь, — Рая наклонилась ко мне поближе, — этого мало. Ты должен интересоваться, чем я живу, чем живет твой сын, что я думаю и что я чувствую, что ощущает сын. Ты должен на самом деле быть рядом с нами, понимаешь, духовно рядом.
— Мужчину узнают по делам, — ответил я и еще больше уставился в комп на Свету.
Раиса села на пол, облокотилась о стену и расплакалась. Лицо ее покраснело и вспухло, слезы текли по щекам и капали вниз, иногда казалось, что Рая смеется. Если бы Рая была накрашена, то потекла бы тушь. Хорошо, что Мишка был в бассейне.
— Что ты читал последний раз, — спросила жена, вытерев слезы, — ты хоть Бунина или Толстого читал?
— В школе, — прошептал я и ненадолго оторвался от монитора.
Мы помолчали.
— Юра, я люблю тебя, — вдруг произнесла жена и снова заплакала.
Я выключил компьютер, пошел на кухню и закурил сигарету, глубоко затянулся и стал наблюдать, как медленно и осторожно в нашем дворе гаснут высокие красные фонари.
В один день мой сын собрался на рок-концерт, я бы не придал этому значения, Миша часто ходит на рок-концерты, но он сказал, что идёт на «Грачей».
— Возьми меня с собой, — неожиданно попросил я.
Миша удивился и засмеялся, а жена Рая опешила, хотела со мной пойти, но потом передумала, прибавила, что надо на даче высадить цветы.
Все выступление «Грачей» в клубе, я искал глазами Свету, но ее нигде не было. Сын с друзьями прыгал у сцены, свистел и кричал, а я сидел у столика, пил пиво, курил, скучал и искал глазами Свету. После концерта я зашел за кулисы и спросил толстого, лысого солиста, где Света, но он ударил меня под дых и помрачнел, а потом пнул вдогонку ногой.
Вечером я покарябанный сидел за компьютером и смотрел клипы со Светой. Увидев Раю, я выключил монитор, поцеловал жену и сказал, что никакой Светы нет и не было.
Рая удивленно пробормотала, что ничего не понимает, и ласково и осторожно провела рукой по моей седой голове.


Воровство

Для нее я украл осетра, не целикового, а порцию, на банкете в честь семидесятилетия учителя. Учитель пригласил всех своих учеников, ну, кого вырастил, кому путевку в жизнь дал, кто сейчас мелькает по телевизору и радио. Он же единственный всем давал путевки. Я там, конечно, с боку припека, небольшое ответвление, но Андрей Владимирович вспомнил, спасибо ему, прислал по электронной почте приглашение на два лица, и я взял Любу под руку, и мы пошли. Надела она самое лучшее платье, красное, египетское, и мы пошли на банкет.
Сначала длилась торжественная часть, выступления, славословия, чествования, подарки. Мы учителю блюдо серебряное подкатили с гравировкой, он аж прослезился и меня обнял.
Потом сели за стол, а ужин оплатил фонд какой-то богатый.  Пять перемен: салаты, перепелки, горячее жидкое, горячее нежидкое, десерты, фрукты, соки, воды, алкоголь.
И вот, когда горячее нежидкое принесли (а был там антрекот из телятины с картофелем жареным и осетр  тушеный с рисом), то Люба своего осетра съела и захотела еще, а рядом все уже едят или антрекоты лежат, и свободный осетр только через одного человека, причем этот человек просто отошел на время с супругой и о чем-то с ней беседует у биллиардного стола.
Я же в жизни ничего не воровал. Один раз в детстве в гастрономе хотел сырок за 14 копеек взять, но меня поймали и отвели к маме, а тут я встал, бочком, бочком и украл осетра для Любы, а им говядину подсунул. Они пришли, смотрят, ничего не понимают, а Люба уже и  второго осетра съела. Я же сижу с ней рядом, руку ей положил на коленку и шепчу на ухо: «Смотри, Любушка, запомни, я для тебя украл». Она только взглянула на меня благодарно и улыбнулась.
А потом это все как-то забылось, но стало иногда всплывать неожиданно, как поссоримся, или сделаю чего хорошего Любе, шляпку куплю, или в кино сходим, то я ее прижму к себе и скажу: «Смотри, Люба, я для тебя даже украл!» Раз семь я это ей говорил, а однажды, в субботу, кажется, после парилки, красные сидели в предбаннике, пиво пили, и я ляпнул, не подумав, рассматривая ее тонкую фигуру и нежную кожу: «Помнишь, как я украл», — а она вдруг вспыхнула, покраснела, голая выскочила на мороз, крикнула: «Да подавись ты своим осетром», — и побежала прямиком по снегу. Я насилу ее догнал, завалил, втащил за руки в домик, а она все рыдала и рыдала, часа два не могла успокоиться.

Жребий

Я не знаю, как они догадались, но возможно просто сидели в этой же «Шоколаднице», и Ася спросила у Люды:
— А ты от кого беременна?
— От Пети, — ответила спокойным голосом Люда и поправила кружевную салфетку на столе.
— Ой, и я от Пети, — подпрыгнула на стуле Ася и прикрыла розовой маленькой ладошкой миниатюрный ротик.
Вообще-то Ася — черненькая, а Люда — беленькая. У Аси есть еврейская кровь, но не та прожженная, пустынная, а южная, хохлятская. Черные струи спускаются через плечи до пояса, тонкие кинжальные губки, когда она сердится, то сжимает их, и всем окружающим кажется, что Асе больно, очень больно. Иногда она звонит по телефону и что-то жестко, чеканно и по-военному выговаривает своей маме, потому что мама может зависнуть на трубке до трех часов. У Аси тонкая кость, ноги, как ходульки.
Люда — сибирячка, не огромная, но здоровая румяная заводная хохотушка с белой снежной кожей и пухлым эротичным ртом. Когда Люда на кого-нибудь зла, то может с левой засадить по уху. Вы бы знали, какой у нее удар с  левой. Мне ли, боксеру, не знать. Не успеешь закрыться — лежишь на полу, и звездочки кружатся. Понятно, что из-за комплекции грудь и попка у Люды больше, но Ася красивее и сексуальнее.
— А ты когда успела? — помолчав немного и посмотрев в окно на мимо проходящего человека в шляпе, пролепетала Ася.
— Когда ты в Киев со студенческим театром ездила.
— А я, когда ты была в сентябре в Турции, — Ася откинулась на спинку стула и улыбнулась.
В принципе мужчина любит всех своих женщин. Прошлых, настоящих и будущих. Каждую по-своему, но любит. Это женщина может проклясть, разлюбить и забыть, а мужчина и через пять лет, и через десять, и через двадцать любит, даже старость тут ни при чем и не играет ни какого значения. Кожа вроде потускнела, зубы пожелтели, скрючилась вся, а мужчина как-то любит: и обнимает, и поцелует, и денег даст.
Вот так они меня и вытащили на разговор. В «Шоколадницу» тоже.
Люда говорит:
— Так ты и на Асе обещал жениться?
— Обещал, — киваю и бейсболку на глаза натягиваю.
— Ну как же так, Петр, получается, та нам обеим врал? — вижу, что Люда заводится, багровеет, сейчас по уху даст.
— Я вам обеим говорил правду, я вас обеих люблю и готов на каждой из вас жениться.
— Петя — ты шизофреник, нельзя сразу на двух жениться, — закрутилась на стуле Ася и полезла в сумочку за сигаретами, хотя ей, конечно, беременной, табак нельзя.
— Ну и что будем делать, — прошептала Люда.
Посидели, выпили какао, я все оплатил, за окном декабрьский снег. Зима ранняя и к тому же снежная. Мороза не было, но ноги постоянно в снегу, только и успевай стряхивать его, когда забегаешь в помещение или заходишь в транспорт.
Стали тянуть жребий, я под столом обе спички надломил и на ком-то женился.

Подарок

— Ну и что с этим делать? — Ира аккуратно и боязливо взяла двумя пальцами коробочку розового цвета с зайчиками и ангелочками, немного наклонила в бок голову, прищурилась и испуганно присела на пуфик.
Степа задумался:
— Слушай, тебе тридцать четыре года, неужели ты никогда не делала тест на беременность.
— Представляешь, нет — Ира еще раз взяла в руки коробочку и стала медленно открывать ее, потом достала инструкцию, и они молчаливо и сосредоточенно стали изучать текст на английском языке.
— Вот, two line, должно быть две линии — ткнул пальцем Степа. Потом почесал голову:
— Ты знаешь, что ты должна сделать?
— Не-а.
— Ну, в общем, как бы это сказать, надо пописать на нее в туалете.
— Ты разыгрываешь меня.
— Не, на, прочти, — Степа улыбнулся и сунул Ире под нос инструкцию, потом отодвинул текст в сторону и дал полоску
— Иди.
На какое-то время Ира заперлась в туалете. Степа сначала сидел на стуле и курил, а потом встал и начал ходить взад-вперед по коридору, особенно усиленно притопывая у двери туалета.
Через пятнадцать минут Ира вышла, напротив двери стояло зеркало. Ира вместо того чтобы вернуться на кухню к Степану стала поправлять прическу, потом растянула губы, покачала головой и отряхнув с платья какую-то пылинку, пошла на кухню.
— Ну что, испугался, — спросила она у Степана и подмигнула.
— Нет, — Степа если врал, то немного.
— А чего топал около двери.
— Ну что там, — спросил Степа и вытянул шею.
— Не боись, все нормально.
— Что нормально?
— Две полоски, — кивнула Ира и засмеялась.
— Две полоски? У нас будет ребенок?
— Будет, — Ира стала вытаскивать из пачки сигарету, и когда она уже выскочила, вдруг обратно запихнула ее в пачку и снова села на пуфик.
Степа снова стал ходить взад-вперед по коридору. Потом остановился и посмотрел на Иру:
— Дай мне тест.
— Зачем?
— На память. Когда вырастет наш сын я подарю тест ему.
Ира стала собираться домой, накинула осеннее пальто, покрасила губы, надела беретик. В дверях развернулась, посмотрела на Степу и еще раз засмеялась:
— Степа — ты извращенец.