Выпитое облако

Свет дня преломляется в струящейся с неба ткани дождя. Время, когда ушедшая зима напоминает о себе разбросанными вещами, а вошедшая в квартиру весна настолько хила и беспомощна, что нет у неё сил навести порядок. Редкий случай увидеть столько кусков льда вне бокалов. Время чувственного двоевластия, когда ничего нельзя принимать бесспорно. Звуки бьющихся о замороженные лужи шин, слегка подшофе ветер и вечный спутник скверного настроения -  потерявший сознание телефон в кармане, - убаюкивают разыгравшиеся эмоции до полного безразличия. Хочется выпить. И не хочется.

Он уже десять минут стоял на середине моста, держал трубку и произносил ничего не значащие слова. Разговор ни о чем. Он говорил, спрашивал, потом замолкал, потому что наступала её очередь говорить. Так принято. Говорила она – он принимал вопрос, на мгновение сосредотачивался, пытаясь понять, к чему он и в чем его смысл, а потом отвечал. Не очень точно и совсем не оригинально.

Собственно, не затем шел он четверть часа по мосту, чтобы говорить о событиях, обсудить которые можно на диване. Бросив свою машину у въезда на кольцо, он поднял воротник куртки и машинально сжал рукой трубку в кармане. Перебежал через дорогу, притянув несколько плевков луж из-под колес, закурил и, уже никуда не торопясь, направился по тротуару по растворяющейся в гари идеальной прямой.

Совершенно новое расположение в пространстве. Он подыскивал его весь день, пытаясь уйти от обыденности. Устраниться от всего, что однажды уже было, чтобы не оказался разговор этот в списке других случившихся и позабытых. Ему хотелось запомнить каждое слово, что скажет на этом мосту. Только об этом, о ней и о том что она ответит думал он, следуя к этому мосту и выходя на него. Ни земля, ни небо. Ни вода, ни огонь. Что-то между.

В десяти метрах от него напротив ограждения зависла чайка, и капли дождя барабанили по её крепким перьям. Он слышал этот неприятный звук, но он раздражал его не больше чем грохот пролетавших за его спиной машин.

И вот говорил он слова обычные вполне, и казалось ему, что говорить он их до бесконечности может, ибо бесконечность все стерпит. Но пока то главное, ради чего появился здесь, желая взять мир в свидетели, до сих пор не прозвучало. Время шло, а ему по-прежнему сложно было вытянуть из глубины себя главные слова. И слишком много причин, чтобы в очередной раз промолчать. Но ещё больше, чтобы больше не молчать.

«Сумасшедший день сегодня. Весь день на ногах, а потому ни капли правды вокруг… Я хотел сказать тебе кое-что. Но не знаю, придется ли это к месту и ко времени… Ты видела когда-нибудь, как солнце пьет облака? – неожиданно спросил он, перегибаясь через перила моста. – Как опускается с зенита, перегорев и  мучаясь от жажды - пьет? Вчера я застал его врасплох. Кажется, оно не было расположено к моему появлению, а потому не очень-то и обрадовалось… Ушло за тучу  и ещё долго хранило обиду.  Когда солнце уходит в сторону и прячется, оно словно открывает  дыру, через которую хлещет ненастье… Так ты не видела, как солнце пьет облака?..»

Не убирая от уха телефон, он посмотрел вниз. Под мостом, стыдясь собственной неухоженности,  тяжело и медленно двигалась река.  Кажется, и реку тоже он застал в тот момент, когда бы хотелось ей этого менее всего.  Она волочила свои распущенные воды, как волочит за собой полы оставленного кем-то мужского халата проснувшаяся ранним утром, но ещё не расчесавшаяся актриса.

Чайка накренилась и, как нарушающий все законы физики самолет, вдвое сократила расстояние между ними и снова повисла в воздухе. Чуть подрагивая кончиками крыльев и нелепо разбрасывая в стороны оранжевые лапы. Было в этом приближении что-то навязчиво доверительное. Так подходят в коридоре, чтобы подслушать разговор.

Он отвернулся от чайки и подождал ещё мгновение. Не было ему ответа, но было ясно, что глупо добавлять ей что-то к сказанному. Можно услышать сейчас голос её, сказав лишь: «Это – всё».  Но разве договорил он, разве сказал все, что хотел? Ведь она слушает его и ждет продолжения.

«Ты знаешь, чего бы мне хотелось сейчас? – заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее и увереннее. - Чтобы сегодня снова настало утро, но проснулся я не в тупом бессилии, а увидел тебя рядом. С обдутым ночным ветерком лицом, пахнущим морем загаром на нём, с неприкрытыми одеждой родинками, с небрежно и невольно разметанными прядями… Ту, что свободна от всех предрассудков и обязательств,  спокойную перед богом и спящую передо мной. Ведь я ни разу не видел тебя утром...»

Выпрямившись, посмотрел он в небо чуть покрасневшими от неудобной позы глазами. Телефон был скользким от наполняющей ладонь влаги. Ещё минуту или дольше он стоял, опершись спиной на ограждение. Потом снова развернулся и положил на перила локти. То же солнце, та же река. Пахнущий проснувшейся рекой ветер. И – почти раскалившийся в мокрой руке телефон.

Она слушает его, она молчит. И он пришел бы в ужас, услышав сейчас в трубке рассудительную речь её. То что он говорит не требует дополнений. Слава богу, она понимает это…
«Сейчас подумал… Получи я известие, что ты неподалеку, бросился бы сломя голову в это место. К чёрту всё… Купил бы по дороге букет белых тюльпанов – мне кажется, именно эти цветы ты любишь - и вошел бы туда, где бы ты не ждала меня вовсе. Швырнул бы тюльпаны мимо тебя в комнату, взял бы тебя на руки и понёс, ступая по цветам…»
Перехватив телефон левой рукой, он прикусил край его зубами и с безнадежной тоской посмотрел на полоску между серым небом и темно-серой водой. Тонкий, аккуратно выполненный Всевышним разрез, превратившийся в шов, разделяющий печаль с ликованием. Границу, разделяющую два сросшихся чувства.  Когда-то давно из распахнувшейся в душе Земли раны была выпущена любовь. И чтобы придать ей бессмертие, господь заказал ей путь обратно.

И теперь он смотрел на тонкий шрам меж небом и водою неподдающимся описанию бессмысленным взглядом, каким смотрят на него на любовь обреченные, но спасенные от знания, где она живёт.
Проклятая чайка.
Он повернулся к ней спиной.

«Наверное, ты удивлена безмерно, - пробормотал он. – Дождь на улице, шум в трубке. Не лучшая это минута для выслушивания подобных речей. Лучше бы, конечно, выглядело это за столиком в ресторане или просто при свечах в оглушенной удивлением квартиры… Но я не могу больше носить в себе это. Я слишком долго ждал, чтобы ждать ещё… Но что мне делать, если я пытаюсь сказать тебе главное, а ты смотришь в сторону или здороваешься со знакомыми? Я пытаюсь взять тебя за руку, а ты тут же протягиваешь руку к бокалу. Я смотрю тебе в глаза и пытаюсь произнести главные слова, а ты отворачиваешься и начинаешь судить о фильмах?.. Я видел, как солнце пьет облако, и в этот момент, когда думал о тебе, слышал, как трескается почка на вербе - и даже пальцы мои от этого треска стали липкими. Я должен был сказать это тебе давно, но мне всегда казалось, что рано. Но больше не могу ждать. Я люблю тебя».

«Алло, - сказала она, - прости, я отходила на минуту. Пришла почтальонша и принесла ворох макулатуры. Ты что-то говорил?».

«Я хотел спросить, видела ли ты когда, как солнце пьет облака», - сказал он и посмотрел на чайку, выбирающей в мути под мостом место получше, чтобы рухнуть головой вниз.
«Солнце? Пьет облака?.. Глупость какая. Так что ты говорил о сумасшедшем дне?»
«Ничего. Я ждал, когда ты вернешься к телефону»

Короткий сухой треск раздался под ногами его. Это волна выволокла на берег  у опоры срезанную льдиной у самого комля вербу.
Чайка прицелилась и, сложив крылья, ушла камнем вниз.
Посмотрев на руку, он разжал пальцы.
Сверкнув в луче выглянувшего из-за тучи солнца, трубка перевернулась и ушла вниз.

Насквозь пропитанный водой воротник куртки тер шею, но он не замечал неуюта. Пальцы в карманах с безразличием перебирали швы. Сойдя с моста, он подошел к машине и захлопнул за собой дверь туда, куда ещё полчаса назад его вели уставшие за день ноги.

«Наверное, ты устал от общения со мной… Я сама от себя устала. У меня нет сил больше ждать. Ты словно заговоренный от наказания ребенок говоришь всегда правильно и придраться не к чему... Но сколько же ты будешь ещё говорить и словами своими мучить меня!.. Ведь я люблю тебя. Ты перевернул всю жизнь мою, не оставив от прежней даже воспоминаний… Я говорю тебе люблю, но есть ли смысл в этом, если даже сейчас ты молчишь и думаешь, о том, верно, как красиво и вдохновенно солнце пило облако… Ты слышишь меня?».

Чайка хлопнула по воде крыльями и, подняв кучу мутных брызг, взлетела. Описав в воздухе замысловатую кривую, выставила как шасси лапы и шлепнула ими о песок у опоры. Скакнула два раза, наклонила голову и взглядом старого жулика-антиквара рассмотрела заинтересовавший её предмет.

«Почему ты молчишь?».
Не сомневаясь более в ценности находки, чайка с хрустом перехватила трубку клювом поперек и, покрутив взъерошенной головой, поднялась в воздух. 


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.