Молоко

- Вот ты мне скажи. Ты уже самостоятельный человек, многое уже понимаешь. – отец опрокинул в себя очередную рюмку бормотухи и принялся медленно жевать луковицу. – У тебя появляются в жизни такие моменты, когда тебе хотелось бы оказаться в прошлом и сделать то, чего ты не успел или не захотел сделать?
- Нет, пап. У меня все нормально. Я все правильно делаю. Да и какой смысл что-либо менять? Всё равно всё к лучшему делается.
- Да хрен там... К лучшему... Ничего ты не понимаешь. Не надо ничего менять. Просто оказаться на несколько лет назад и понять что-либо. Жизнь – это же как поездка в поезде. Трясешься, себе, по рельсам, в окошко поглядываешь. А потом раз – и поворот. И ты уже никогда не узнаешь, что же было до него, чего не успел увидеть, чего понять. А поезд прёт себе и прёт дальше... К последней станции. – он встал и поплелся в коридор, к вешалке. – Ладно. Пора козу доить.

В доме было тихо, грязно и ненатоплено. Старый будильник тревожно отсчитывал минуты, оставшиеся до моего отъезда. А за окном большие хлопья снега укрывали белым одеялом кучи угля перед заборами и обоссанные псами сугробы.

Держа перед собой большую литровую кружку с молоком, папа вскоре вернулся.
- На вот, попей.
Я брезгливо покосился на желтоватую жидкость, плескающуюся в грязной посудине и поспешил отказаться.
- Да пей же. Оно полезное. Нет? Не будешь? Ну и хрен с тобой. Тогда Володькиным ребятишкам отнесу. У него жена месяца два, как умерла. Жалко ребятишек. Маленькие совсем.

Сказал, и ушел: шатаясь, но аккуратно вышагивая, чтобы не разлить ни капли молока, одетый лишь в тришки с пузырями, в летнюю куртку-ветровку, да в тапках на босу ногу. Ушёл, оставляя на рыхлом покрывале снега свои следы.
Двумя неделями позже, прислушиваясь, как постукивает о борта древнего уазика, завернутое в старое, прожжённое одеяло тело своего папы, я понял, что он хотел мне сказать. И так захотелось оказаться в прошлом и почувствовать вкус козьего молока, надоенного отцом...

Да чего уж теперь говорить. Проехали.