Грех матушки Марии

- Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему;
и он пасёт между лилиями.

Песнь песней Соломона, гл. 2, ст. 16

*     *     *

Отец Николай, окончивши курс семинарии, сразу и женился, был рукоположён и получил приход. Приход был хороший, зажиточный, прихожан без малого тысяч пять.
 
На последнем году учёбы к семинаристам приходили знакомиться девки – тоже все набожные, строгие, постницы. Заглядывали ласково в глаза, старались угадать суженого. Семинаристы смущались, опускали очи долу, но знакомства не чурались – для получения прихода нужна была матушка, это знали все. Холостым приход не давали - долго ли до греха с прихожанкой! Негоже святую церковь позорить.

Девки в платках, в тёмных закрытых платьях стояли вдоль стен, кто с рукоделием, кто с пирожками да ватрушками в холщовых мешочках, кланялись и предлагали семинаристам: «Отведайте, батюшка!»
 
Семинаристы тоже кланялись и принимали; в трапезной открывали и пробовали. В мешочках находили и записку с именем той, что приготовила, с какой-нибудь припиской: «Хлеб наш насущный дашь нам днесь», «Спаси и сохрани!», «Испекла раба Божия, и ваша тоже - Наталия», или другое.
 
Сам отец Николай был худ, длинен, лицом строг, бороду имел тёмную, густую, а глаза синие, яркие.
Девка Мария как увидала эти глаза, ещё издали, так сердце её и прыгнуло: «Мой будет!». Продвинулась навстречу и, как проходил он мимо, выступила да поклонилась в пояс: «Примите, батюшка, гостинец, не побрезгуйте…».
«Спаси Бог, сестрица» - строго ответил, но посмотрел ласково, в глаза заглянул, да и осмотрел её всю. Лицо простое, круглое, чистое, глаза добрые, сама вся в теле. Справная матушка!
 
В другой раз Мария уже знала, кому несёт свой подарочек, ждала, когда ОН покажется. Тогда уже разговорились, расспросили всё друг про дружку, по двору семинарии прогуливались, а когда прощались, Николай руку её долго держал: «Приходите ко мне, сестрица, буду ждать!» 

В третий раз было уже всё между ними сговорено.

*     *     *
По окончании учёбы совершили обряд венчания, и отбыли в свой приход. Дом церковный был хороший, бревенчатый, тёплый, подворье широкое. Жили хорошо, душа в душу. Через четыре года было у них уже трое ребятишек.
 
Матушка и раньше была не худа, а теперь стала дородна, округла, весила пудов шесть, а то и более, но талию имела на удивление тонкую и гибкую.
По хозяйству управлялась легко, играючи – полы в доме всегда были свежевымыты, всюду лежали цветастые половики, пахло свежей выпечкой да наваристыми щами. Чистый рушник висел на вычищенных образах; светло горела лампадка.

Чада всегда вымыты, причёсаны да накормлены. А уж какой запах в доме был на святую Пасху, когда матушка замешивала, а на другой день выпекала пасхальное тесто! Какой стоял божественный аромат куличей - чудо  из чудес!..

- Вот ты как узка-то в талии, Марея Дормидонтовна! – говорили ей соседушки. – И как тебе удаётся? Уж вся как есть круглая да пышная, а талия – ну чистая оса!

- А у меня, милые, бабушкин рецепт, - отвечала матушка. – Фасоль рассыпать. Вот рассыплю фасоль-то, да наклоняюся и собираю. Да за каждой фасолиной наклоняюся, по единой подбираю-то! Вот так сто, а то двести поклонов в день и отобьешь… Поясницы сперва совсем не чуешь, зато потом такая гибкость появляется! Вы попробуйте, милые! Я хоть вперёд, хоть назад теперь изогнуся, мне всё нипочём...
 
Батюшка любил матушку, всегда сильно вожделел её, хоть и боролся с похотью всеми силами. Ложась с матушкой в постель, сначала долго стоял на коленях перед образами, молился и просил уберечь его от бесовского каждодневного вожделения. И ложился вроде умиротворённый, благостный, но коснувшись случайно матушкиных округлостей, хоть и через рубаху, чувствовал воздымание плоти.

Матушка его опасений не понимала и это воздымание грехом не считала.

- Батюшка ты мой, - говаривала она. – Да какой же это грех? Ведь господь повелел всем тварям жить по парам. А мужьям - да с жёнами… Иначе и деточки бы не рожались!.. Сказано ведь: плодитеся и размножайтеся! Вот давай-ка я рубаху-то подыму, а ты и забирайся на меня! забирайся, миленький!.. Уж я тебя обойму, приласкаю!..

- Вот бес тебе в ребро! – скрипел зубами батюшка. – Да ведь похоть это всё бесовская! Это не срамно творить токмо для чадозачатия! А у нас чад-то сколько уже?

- Трое всего, разве много?

- Да уж немало!.. и потом, сказано, что плотские радости да утехи – по воскресеньям. А в постные дни скоромного нельзя…

- Не гневи бога, батюшка! Зачем ты меня мучаешь? Чего ждать-то столько? Давай ещё чадушко сотворим… четвёртого. Разве плохо будет?

Иногда дух батюшки бывал сильнее плоти, и он решительно отворачивался от матушки. Тогда матушка обиженно поворачивалась на левый бок, и большой округлый зад её сиротливо и одиноко возвышался над кроватью.

Ежели побеждала плоть, то батюшка, не единожды  ещё перекрестив лоб и испросив у господа прощения, забирался-таки на матушку и тонул в объятиях её пышного тела. Она, задрав рубаху до шеи, соединяла вместе свои арбузные груди и в томлении подавала ему, а он щекотал их бородою и сосал большие, как финики, соски.

Матушка быстро достигала вожделения, охватывала батюшку руками и ногами, и тогда вздыбленная плоть его сама находила свой путь и погружалась в её ждущие нежные хляби. «И-и-и, батюшка ты мо-ой! – тоненько стенала тогда матушка. - Накажи ты меня, грешницу! Накажи как следуи-ит! Не жалей, миленьки-ий!» И батюшка, обхватив обеими руками необъятный матушкин зад, наказывал блудницу не за страх, а за совесть.

Не то бывало по субботам! Матушка сама топила баньку на огороде, небольшую и чистенькую, приготовляла венички, квасок из погреба, чистые рубахи и рушники, наносила воды из родника.
Полки в баньке были у неё вычищены скребком и светились белесым древесным цветом, бочка полна была ключевой водицы, от печи шёл ровный сильный жар.

Когда отец Николай, отслужив вечернюю службу, заходил на подворье  в своей нарядной шёлковой рясе, матушка первым делом вела его за стол.
 
- Перекуси, батюшка, - говорила она. – Пирог вот у меня с рыбой. Такого осетра мужики притащили, что твоё полено. Щи ещё вот, с говядиной. Садись, батюшка, откушай...
 
Отец Николай снимал скуфью, мыл руки, повернувшись к образам, крестился троекратно и усаживался. Матушка отрезала свежего ржаного хлеба, наливала большую стопку крепкой брусничной настойки.
Пока батюшка выпивал, она ставила перед ним солёных груздей на закуску, да наливала духовитых щей в деревянную нарядную миску. Щи были наваристы, густы; из золотистой их поверхности выглядывал смачный кусок мясной булдыжки. 

Батюшка откушивал со всей серьезностью, истово, иногда с улыбкой поглядывая на матушку. Матушка не садилась есть с ним - она всегда делала это заранее, а только не отрывала от него умилительного взора.
 
Потом шли пироги с визигой и вторая стопка настойки; на закуску матушка ставила студень из свиных ножек да домашней свиной колбаски, обжаренной на смальце.

- Свинья-то добрая была, - говорила матушка, подкладывая батюшке на тарелку. – Толстая да здоровая была Хавронья... Кровяной колбаски не подать ли? с гречей... Глядишь, батюшка, и сам потолстеешь. А то вон в приходе говорят: и чего это батюшка наш такой худой да дохлый... Читает «за здравие», а вид  у него такой, что получается «за упокой». Не кормит его, бают, матушка...
 
- Экий вздор несут! – возмущался отец Николай.

- Ты закусывай, закусывай, батюшка! Не переживай... Потом отдохнёшь, и в баньку пойдём, - на распев, с намёком говорила матушка.
И батюшка смирялся.

(далее: http://proza.ru/2013/02/16/2201)


Рецензии
Всеволод..Замечательно!..Прелесть!)

Вадим Донской   30.12.2019 07:09     Заявить о нарушении
На это произведение написано 35 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.