Война, заглянувшая в душу

    Война… Что это такое,  знают только пережившие её, для остальных же война – всего только слово.  Мы, конечно, представляем, как, нависая над землёй, чертят небо самолёты, как танки давят окопы и людей в них, как взрываются и рассыпаются, точно карточные домики, людские жилища. Но понимаем ли мы, что война меняет психологию людей, ворует у них счастье, коверкает судьбы, словно тасует колоду, и зачастую отнимает жизнь?
     1942 год. Мой дедушка Даниил Степанович Пузанко, не призванный в армию по здоровью, но помогающий партизанам, вызывается в немецкую комендатуру, откуда его, избитого и пролежавшего  несколько часов на ледяном цементном полу, привозят домой. Так война добирается до кормильца семьи и оставляет вдову и четверых дочерей один на один с голодом. Старшей дочери Тасе было девятнадцать лет, а младшей, моей маме, всего семь. Жилось семье очень тяжело, да ещё и в дом подселили молодого немца, офицера СС. Удивительно, но он иногда даже помогал, давал бабушке какие-то консервы, оставляя их молча на столе, а когда при отступлении должны были поджечь и наш дом, офицер остановил поджигателя, дав понять, что сделает это сам. Но дом так и не был сожжён. Что заставило этого молодого эсесовца пожалеть девчонок и их мать – не знаю, но, видимо, и у фашистов была какая-то совесть. А может, он просто вспомнил собственную семью?
    Ещё во время оккупации бабушка вместе с братом своего умершего мужа и его другом отправилась в Мелитополь в надежде что-то обменять из вещей на продукты. Шли пешком, тащили за собой тачку. Два месяца от бабушки не было никаких вестей, мама помнит, с каким нетерпением и всё более умирающей надеждой ждали её дома, почти не веря в то, что она жива. Но бабушка появилась, привезла крупы, картошки и даже живую курицу! Неизвестно, чему радовались больше, - продуктам, которых уже давно не видели, или вернувшейся бабушке.
     Но самым страшным испытанием стали дни, когда гитлеровцы готовили к отправке в Германию молодых людей для работы на благо рейха. Двум бабушкиным дочерям пришлось пройти через это, их фамилии попали в список остарбайтеров.  Понимая, что ждёт их в Германии, и не надеясь больше увидеть родных, родину, они решались на всё: ломали руки, ноги, калечили себя без всякой жалости, только бы комиссия признала их негодными для работ. Последняя отправка в Германию сорвалась: откуда-то взялся советский самолёт над Волновахой, фашисты открыли по нему огонь, а люди, воспользовавшись всеобщим замешательством, ринулись из теплушек врассыпную.
     Но война несла горе не только со стороны врагов, она иногда своих делала врагами. Разве наши соотечественники не переходили на сторону захватчиков, не встречали их хлебом-солью, не становились старостами? Можно ли понять и простить этих людей? Наверное, можно. Не все мы имеем мужество быть стойкими, не бояться смерти, а эти люди просто оказались слабыми духом. А вот тех, кто сажал в сталинские лагеря своих, ни понять, ни простить нельзя.
     Василий Савельевич Пахно, мой дядя, в 17 лет ушёл на фронт, в одном из первых боёв попал в плен, бежал. На этом и закончилась его война, потому что после освобождения из фашистских застенков его ожидали не менее страшные застенки советского лагеря, откуда он вышел только спустя пятнадцать лет. Пятнадцатью годами расплатился за несколько дней немецкого плена!
    Давно уже не было в живых дядя Васи, когда его дочерям пришла бумага, в которой сообщалось, что «факты, доказывающие его невиновность, отсутствуют», и, следовательно, реабилитации он не подлежит. Сестра моя со слезами на глазах сказала: «Хорошо, что папа до этого не дожил…»
     Вот так, спустя полвека, война напомнила о себе, принеся в семью ещё одно горькое известие.
    Забывать о войне нельзя! Мама до сих пор помнит тот день, когда фашисты входили в её родное село Новотроицкое. Стояла мёртвая тишина, люди прятались по домам, сидели в погребах. Даже животные, казалось, испытывали страх и старались забиться подальше. Ужас, безысходность, бессильная ненависть – вот что наполняло каждого. Это уже потом пьяные немцы, залёгшие за каменным забором, будут стрелять по маме, бегущей улицею, она упадёт на пыльную дорогу, закрыв руками голову и ожидая, что её убьют, но услышит не продолжение пулемётной очереди, а пьяный смех немцев. Потом будут обыски, обеды из перетёртой сухой травы с добавлением капли серой муки, чтение при каганце книг, которые притащила домой мамина сестра Шура. Перед оккупацией люди старались разобрать по домам то, что ещё лежало в магазинах, в основном брали продукты, а пятнадцатилетняя Шурочка принесла книги, так как очень любила читать,    и книги были для неё самым дорогим. Шура была самой отчаянной из маминых сестёр, крепкой на слово и на руку. Как-то она плюнула в сковородку, где жарился обед для  стоящих на постое фрицев. Как выжила после этого – только Бог ведает.
     Я много думала о том, что же всё-таки помогло нашему народу выстоять, не сломаться, не покориться сильнейшему врагу, у которого была лучшая в мире военная техника, хорошо оснащённая и обмундированная армия, надёжные тылы, ведь на Гитлера работала вся Европа. Что могли противопоставить мы? Только солдата с винтовкой. Но у этого солдата была огромная любовь к Родине, мужество, долг перед своей семьёй и перед будущим. Дома ждали и молились за него мать, жена, сестра, дочь, любимая… Вот поэтому никакая сила не смогла бы сломить    солдата! «Непокорённые», - так назвал наших людей Борис Горбатов.
   Зная всё это, понимаешь, что война – это не фильмы с участием Шварценеггера, Сталлоне, Ван-Дамма, не стрельба по безоружным иракцам  или виртуальным солдатам, -это  боль, пропускаемая через себя, это жизнь, переходящая с шага на   бег, это надежда пополам с отчаянием. И всё же, почему я немного завидую тем, кто её узнал, пережил? Почему меня не оставляет ощущение, что всё это было и со мной, только в какой-то другой жизни, которую я не помню?