Аргентинское танго

Анна едва сдерживала раздражение. Её ладонь с глухим стуком опускалась на руль — раз, другой, третий. Каждым ударом она будто пыталась пробить невидимую стену между ней и мужем, сидящим рядом. Она хотела что-то сказать, объяснить, доказать — но вместо связных фраз из груди вырывались лишь обрывки слов и короткие междометия. А дорога требовала внимания: поток машин превышал все допустимые нормы, то замирая на месте, то делая судорожные рывки вперёд, то вновь ползучий режим.

Час пик превратил Кутузовский проспект в медленную реку из металла, резины и стекла. Водители то и дело пытались найти хоть какую лазейку в этой дышащей выхлопными газами массе — кто-то резко выруливал к тротуару, залезая на него правыми колёсами, кто-то рискованно вклинивался в соседний ряд. Но всё это было тщетно: движение сводилось к однообразному ритму — метр вперёд, долгая пауза, ещё метр. Время растянулось в полную неопределённость, превратившись в череду монотонных «перебежек», за которыми неизменно следовало: «Стоп!»

Геннадий сидел рядом, безучастно глядя в окно. Его профиль, освещённый холодным светом приборной панели, казался отрешённым, будто происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Машина едва ползла, увязая в трясине бесконечной пробки. До «Поклонной горы» Кутузовский стоял — это было ясно с первых минут.

Раздражение Анны росло, как давление в раскалённом котле. Каждый очередной «стоп» и холодные, чуть насмешливые взгляды мужа подталкивали её к грани, за которой уже не оставалось места для учтивой сдержанности. В воздухе витало напряжение, словно гроза, готовая разразиться в любой момент. Оставалось только гадать, что станет последней каплей, которая прорвёт эту невидимую плотину.

— Ну ты? Геннадий Васильевич, ты меня слышишь? Ответь что-нибудь! — процедила Анна сквозь зубы, и в её голосе звучал не столько вопрос, сколько вызов. Её гнев явно нуждался в подпитке извне.

Анне отчаянно хотелось пробить броню его равнодушия — пусть даже ценой колкого слова. Не то чтобы она искренне жаждала конфликта, но внутреннее напряжение, копившееся часами, превратилось в бурный поток, готовый снести любые преграды. Молчание мужа, бесконечная пробка, растянувшаяся на километры, и навязчивый образ его секретарши — всё слилось в один клубок, требующий выхода.

«Кто виноват больше? — метались мысли. — Он, погружённый в своё хмельное безразличие, или эта проклятая машина, застывшая в мёртвом потоке?»

— Герой какой, посмотрите на него! Сидит, словно воды в рот набрал, — её слова лились едким потоком. — Сегодня, между прочим, годовщина нашей свадьбы. Десять лет — не каждый выдержит такое испытание! Ну что, дорогой, амнистию запросил? Только вот за какие заслуги? За что тебе милость-то?

Она резко повернула голову, впиваясь взглядом в профиль мужа. Ей нужны были хоть какие-то признаки жизни: вспышка гнева, оправдание, даже раздражение — что угодно, лишь бы разрушить эту гнетущую апатию. Но он оставался неподвижен, словно статуя. Лишь веки его то и дело опускались, выдавая борьбу со сном, после чего он старался как можно шире открыть глаза, но его зрячего состояния хватало ненадолго.

В зеркале заднего вида отражалось бурое ночное небо, нависшее над городом, словно давящее покрывало, подчёркивая безысходность ситуации. Анна так сильно сжала руль, что пальцы побелели. В этой застывшей реальности, где время словно остановилось, возобновляя свой ход лишь с движением машины, она чувствовала себя одинокой в своём вихре эмоций, и это одиночество только усиливало её негодование.

— Гена, не спи! Ты хотя бы слышишь, что я тебе талдычу всё это время? — повторила Анна, голос её дрожал от сдерживаемого раздражения.

— Да? Да, слышу. Неужели десять лет прошло со дня вынесения приговора? Как быстро бежит время… Бывает, и больше дают, — наконец изрёк он, явно довольный собственной остротой. Уголок его рта приподнялся в кривой усмешке.

— Ну ты и гусь! Додумался бы жене цветы подарить на годовщину? — не унималась она, голос звенел от обиды.

— Анна, постой, ну как же так? По-моему, мы с тобой прекрасно посидели. Разве это не подарок? А цветы… Ведь их только на кладбище носят, — отозвался он с напускной беспечностью.

— Дурак ты! Не можешь ничего умного сказать — хотя бы глупости не мели! А что про ресторан — так это ты «посидел», а я за рулём. Капли в рот не взяла. Надо было такси вызвать — и то веселее было бы! — Она снова стукнула ладонями по рулю, звук глухо отозвался в салоне.

— Я работаю! И с детьми опять я! А ты только расслабляешься… непонятно с кем! — выпалила она, наконец дав выход накопившемуся негодованию.

— Послушай, — начал защищаться Геннадий, голос его стал жёстче. — То, что я тружусь как мул с утра до вечера, это что — расслабляешься? Не забывай, я семью содержу, и… если бы не я, твоих денег на подаяние не хватило бы. А папы твоего денежки мы давно в дело пустили. Их нет больше. Поэтому не стоит нос вверх задирать, пора бы привести его в надлежащее положение. Теперь только на мои и живём.

Анна замолчала, прикусив губу. Лицо её исказилось — в глазах вспыхнул огонь воинствующей амазонки, готовой ринуться в бой, сметая всё на своём пути. Но реальность была прозаичнее: она могла лишь молча сидеть, буравя взглядом ползущие впереди машины, и ждать, когда этот бесконечный затор наконец рассосётся.

— Ну и сволочь же ты, Гена! Нет чтобы обнять, поцеловать… Я всё-таки женщина как-никак… Ты, наверное, стал забывать об этом, — попыталась она сменить тон, голос дрогнул.

На глаза навернулись слёзы — горячие, горькие, готовые пролиться в любой момент.

Геннадий повернулся к жене. На его лице читалось искреннее недоумение.

— А что… я тебя не целую? Только знаешь: вот этот автомобиль, — он хлопнул рукой по подлокотнику, — он и то живее, чем ты! Вспомни, какая ты раньше была? — Он сделал паузу, словно пытаясь воскресить в памяти тот образ. — А сейчас? Что с тобой произошло? Считаешь, замуж вышла — и всё? Вещь, под названием муж, у тебя в кармане — можно галочку поставить: была замужем. Теперь можно и женщиной не быть?

— Ну, ты знаешь… перегнул. Сам-то что из себя представляешь? Ни кожи ни рожи!     Одно дело — фирму создал, это тебе честь? И то — мой отец помог! А как мужчина ты… пусть другие говорят… — Её голос сорвался в писк, но глаза горели огнём.

Анна покраснела до кончиков ушей — волна эмоций захлестнула её с головой.

— А я, по-твоему, кто? Конь в пальто? Так и знай — я терпеть больше не стану! — произнесла она, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ухажёры всегда найдутся…

— Смотри лучше на дорогу, «конь», — с сарказмом бросил он. — Вон, кажется, поехали уже! …женщина? 

Через некоторое время они свернули на Рублёвку. Геннадий, морщась от дискомфорта, мысленно вернулся к ужину в «Тануки». Живот скрутило — последствия экзотической кухни давали о себе знать.

«Это, наверное, суши объявили забастовку, — думал он, ощущая тяжесть в голове. — После этого саке голова как камень. Ух, наша водка куда лучше — под селёдочку! Да с лучком! Не то что эта гадость — вспоминать противно!»

Гену снова скрючило. Состояние ухудшалось — тошнота подкатывала к горлу, а в висках стучало.

Анна вела машину с механической сосредоточенностью, изредка бросая косые взгляды на мужа. В её глазах читалась смесь раздражения и едва уловимого беспокойства — будто сквозь бурю эмоций пробивался слабый луч сочувствия.

«И чего скривился? Переживает… Человек ведь тоже…» — мелькнула у Анны мимолётная мысль. Но тут же, словно споткнувшись о привычную горечь, она добавила: «И мужик вроде ничего, но сухарь сухарём. Неужели на такого ещё кто-то клюнуть может?»

Вдруг её словно ударило током — догадка вспыхнула ярко, безжалостно высветив то, что она старательно отгоняла от себя последние недели.

«Чего это он в последнее время стал так часто запаздывать на работе? — внутренний голос звучал всё настойчивее. — И отговорки какие-то… Неубедительные: то совещание затянулось, то вдруг делегация приехала — и он, конечно, обязан остаться до вечера… Приезжает — а глаза бегают, запах чужого парфюма едва уловимый… При этом всякой ерунды наплетёт — лишь бы в глаза не смотреть».

Она замерла на секунду, пытаясь ухватить ускользающую мысль. И тут — будто кадр из чужого фильма — в сознании всплыло лицо секретарши. Та самая, которую Геннадий не так давно перевёл из другого офиса. Молодая, улыбчивая, с этими своими нарочито невинными глазами и манерой чуть наклонять голову, когда он с ней разговаривает.

Анна невольно сжала руль крепче. В памяти появились детали, которые она прежде списывала на его усталость или свою чрезмерную мнительность.

«Нет, — она тряхнула головой, пытаясь отогнать подозрения. — Не может быть. Мы же десять лет вместе… Он не такой. Или…»

Мысли метались, натыкаясь на стены недосказанности. Она вспомнила, как ещё месяц назад поймала его взгляд — короткий, но такой тёплый, когда он смотрел на эту Наденьку во время корпоративного мероприятия. Тогда она отмахнулась: «Просто вежливость». Теперь же эти воспоминания складывались в тревожную мозаику.

«А если я ошибаюсь? — мелькнула слабая надежда. — Если всё это просто мои фантазии, наложенные на усталость и раздражение? Надо выяснить. Прямо сейчас. Пока мы вместе, пока он не успел придумать новую отговорку».

Она медленно повернула голову к мужу, который, казалось, вовсе не замечал её внутренней бури. Его взгляд был рассеянным, руки нервно теребили край пиджака.

— Ген, ты что - такой скрюченный, - болит что?.. — забеспокоилась Анна.

— Нет, нет, - все нормально!.. 

Муж постарался скривить кислую мину, но не получилось…

Они повернули к дому, припарковались. Анна включила магнитолу. Из динамиков звучали завораживающие звуки «Аргентинского танго».

— Ну что?! 

Анна вызывающе повернулась к мужу.

— Что - «что»?.. — насторожился Геннадий.

— Потанцуем, а? — предложила Анна.

Резко дёрнув дверью, Анна выскочила из машины. Через секунду она уже стояла на асфальте, выделывая замысловатые «па», характерные для аргентинского танго. Ей было всё равно, какая музыка лилась из динамиков — пусть даже это был не танго, а марш или рок-баллада. Она и чечётку могла бы сбацать, лишь бы выпустить пар, накопившийся в ней за долгие часы молчания, за дни невысказанных подозрений, за месяцы растущего отчуждения.

Мышцы работали механически: шаг, поворот, резкий наклон, снова шаг. Тело словно жило отдельно от разума, давая выход тому, что нельзя было выразить словами. Анна чувствовала, как напряжение стекает с плеч, как ярость превращается в движение, как боль обретает ритм.

Она не знала, как сделать это более корректно — не орать же на мужа благим матом, обвиняя его во всех смертных грехах. Не вываливать же разом все свои страхи: что он больше не смотрит на неё так, как раньше; что его телефон теперь всегда экраном вниз; что запах чужих духов стал чаще появляться в их общем автомобиле; что каждое его «задержался на работе» звучит всё менее убедительно.

Танцуя, она краем глаза следила за мужем. Он сидел в машине, сгорбившись, будто пытался стать незаметным. Его лицо отражало то недоумение, то искажалось гримасой полного раздражения. Он явно не знал, как реагировать: то ли выйти и остановить этот безумный танец, то ли сделать вид, что ничего не происходит, то ли…

В этот момент музыка, словно по злой иронии, набрала обороты — барабаны ударили чаще, скрипка взвилась пронзительной мелодией. Анна закружилась быстрее, её движения стали резче, почти агрессивнее. Она хотела, чтобы он увидел — увидел её боль, её гнев, её отчаяние. Но он лишь смотрел, будто на странное, неприятное зрелище, которое не знает, как прервать.

— Ну что скажешь? Выходи! Стесняешься?.. Кого? Здесь пусто, ни души!.. Только если твоя пассия-секретарша нагрянет… Так не бойся, она же знает, что я с тобой! — выкрикнула Анна, чувствуя, как слова вылетают сами, словно осколки стекла.

Её голос дрогнул на последнем слове, но она тут же выпрямилась, вскинула голову, пытаясь удержать маску вызывающей беспечности. Внутри же всё скрежетало: «Скажи что-нибудь! Объясни! Отрицай! Хоть как-то отреагируй!»

Геннадий весь скуксился, не представляя, что делать дальше. Он дёрнул дверную ручку, но та, как нарочно, не поддавалась.

— Видишь, я не виноват! Теперь не смогу выйти! — он продолжал дёргать ручку, которую, казалось, намертво заклинило именно в этот критический момент.

Анна остановилась, тяжело дыша. Её взгляд метнулся поверх машины — и в тот же миг она увидела её. Наденька?!

Та самая, о которой она старалась не думать, но которая то и дело всплывала в её сознании как назойливый призрак. Молодая, ухоженная, с этой своей невинной улыбкой и взглядом, который слишком долго задерживался на Геннадии.

Секретарша шла прямо к ним, держа в руках букет роз — алых, как предупреждение.

— Поздравляю вас и всю вашу семью с юбилеем! — её голос звучал слишком бодро, слишком искренне, чтобы быть правдой. — Можно присоединиться к вам? Я так давно не танцевала!

Анна замерла. Музыка всё ещё играла, но для неё мир вдруг стал беззвучным. Она смотрела на цветы, на улыбающееся лицо Наденьки, на растерянного мужа — и понимала: этот момент, этот нелепый, абсурдный момент стал точкой невозврата.

— Это зависит от Гены, — произнесла она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Слова вышли ровными, почти спокойными — но внутри бушевал ураган...

                2011г.*))