Песнь песней

   
    
"Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно."
      Дверь лифта плавно открылась и пара роскошных мужских туфель ступили на перекрытие последнего этажа небоскреба.Он долго стоял, не решаясь войти.Потом батистовым носовым платком протер старый ключ и вставил его в замочную скважину,дважды повернул и вошел.В этой огромной квадратной комнате  --  а лучше сказать, зале, хотя она
служила спальней, -- ничего не было.
     Ровно ничего. Ламбрекены, маркетри, барельефы,  лепные фризы, когда-то,
не так уж и давно, украшавшие четыре ее стены и разделенный балками потолок,
исчезли, сорванные, украденные, разрушенные. Пустота. И только узкая кровать. Ее  сразу  не разглядишь, комната слишком велика и всегда темновата, несмотря  на широкое окно. Скромная, но изящная, белая с
золотом, узкая деревянная кроватка и  места в ней  --  только-только для влюбленной
обнявшейся пары.
    Окно, за которым зияла пустота,  было пусто.Оно давно лишившись и стекол, и рамы, и  задвижек. И даже косой луч солнечного света
в его голом проеме не мог победить серый полумрак комнаты.
     Может,  это  был  тусклый свет севера? А может,  виновато  небо? Какое,
собственно,  имя следовало  дать  этому слабо мерцавшему пространству, этому
пустому куполу, где колыхались лишь облака да серебряные снежные хлопья кружились в сладостном вальсе?
     Кровать стоит справа от входа, у стены, а не в
углу.  Единственная,  почти  незаметная,  дверь  ничем   не  отличается   от
ободранных  стен  со  слабыми  следами  былой бренной роскоши; окно, ставшее
квадратной дырой, расположено как раз напротив кровати на которой лежат двое влюбленных. Странное сходство объединяет их.
Лица сердечком;  пепельные, на прямой  пробор,  волосы  начинаются почти  от
самых бровей. Носы у обоих тонкие, с горбинкой; губы, пухлые и розовые  лишь
в середине рта, дальше  идут узкой щелью, рассекающей очень бледные щеки. Их
плечи и  руки  покрыты  рыжеватыми  пятнышками  и  смуглы,  точно их опалило
солнце, но тела отличаются сияющей  белизной, которая разгоняет  даже сумрак
комнаты.
     Он очень хорош собою. Она прекрасна."О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними; как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока....."
     Они  неотрывно  глядят друг другу  в глаза,  круглые,  золотисто-желтые
глаза,  которые сейчас кажутся совсем  черными. И  когда они меняют позу, их
головы поворачиваются туда-сюда с невероятной быстротой.
     "О, какой он злой!" -- думает она.
     И верно, он не знает жалости, он молод.
     -- Ты злой!
     Ее  маленькие груди поставлены высоко,  у  самых  подмышек,  где еще не
выросли волосы. "Сухая трава..." -- презрительно бросает он, говоря о других
женщинах. Он овладевает ею так неистово, словно шпагу вонзает в чрево.
-- Это лучший способ любить женщину, -- отвечает он.
         Она  раскидывает  руки,   расправляет  и  сжимает  пальцы  с  красивыми
загнутыми ногтями. Эти руки похожи на хризантемы по сторонам белого гроба.
          -- Я вовсе не злой, и я не могу жить без тебя, и ты не можешь жить  без
меня."Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник: рассадники твои — сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами, нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами; садовый источник — колодезь живых вод и потоки с Ливана....." Они так любят друг друга, что не расстаются ни на миг.
     Да,  груди у  нее -- словно  у  непорочных  дев в шестнадцатом  веке,
  которые  звались тогда "розовыми  бутонами".  А
волосы -- какого же они цвета?  Кто знает? Он-то  уж не  узнает никогда. Она
запудривает их белым.
     -- Рисовой пудрой?
     -- Нет,  просто штукатуркой  -- знаешь,  вот  этой,  которая  падает  с
потолка...
     Кровать совсем  узкая, но вот приходит
час, когда их одолевает сон короткий и чуткий. И для того чтобы подруга
его могла  свободно  раскинуться  во сне, он  ложится  на  пол, укутавшись в
старый,  неразличимо выцветший плед. Даже уснув,им  нужно  касаться
друг  друга, поэтому  она свешивает  руку с  кровати. Он берет ее  в свои; а
иногда она дает  ему не  руку, а голую ногу,  но  все равно  он сжимает ее и
ставит себе на сердце.
     И все их ночи  проходят  именно так, и никогда они не  пресыщаются и не
скучают. Он  неизменно  стремителен и бесстрашен,  она  неизменно прелестна,
свежа и благоуханна.
    Во сне она вздрагивает --  ей снится  ужасный сон.  И  она рассказывает его  своему
возлюбленному:
     --  За дверью нашей комнаты я вижу широкую лестничную  клетку. В центре
-- шестиугольная пустота, где  нет ни  верха ни  низа. А  по ступенькам,  не
имеющим  начала,  но,  чудится  мне... имеющим конец, спускаются, рядами  по
десять-двенадцать  человек,  мужчины и женщины. У них совершенно  обнаженные
тела -- багрового  цвета, как будто их озарило какое-то гигантское пожарище.
И все эти мужчины и женщины сходят по лестнице в гробовом молчании.
     --  Но как  по-твоему, они думают о чем-нибудь, страдают? -- спрашивает
возлюбленный.
     -- Нет,  они ни о чем не говорят, не плачут, не улыбаются. Просто  идут
вниз по ступеням, ряд за рядом, держась очень прямо и с достоинством. И я не
вижу ни конца, ни начала этому скопищу... Что же означает оно?
     -- А ты хоть раз выглядывала за дверь?
     -- Нет, никогда.
     -- Идем же, любовь моя!
     В  полумраке  они встают  с  постели  и  идут  к двери,  которая  легко
растворяется.  Они  видят  маленький холл,  освещенный  неоновой трубкой,  и
клетку лифта, все новенькое и блестящее. Еще там есть табличка со стрелкой:
     /ТЕХНИЧЕСКИЙ ЭТАЖ/
     -- Видишь, мы с тобой на последнем этаже небоскреба. Сюда никто никогда
не  поднимается. Прямо над нами  крыша. С  фальшивой  террасой, балюстрадой,
колоннами  и  фронтоном,  в прежние  времена  была такая  мода  --  украшать
верхушки небоскребов в стиле одного из дворцов Людовика XIV.
     -- Какого же? -- спрашивает девушка.
     --  Я не знаю,  архитекторы  неточно воспроизвели  здесь все детали.
Может быть, это просто дворец теней.
     -- Но почему они забросили нашу комнату?
     -- Она  слишком велика  и  лишена  отопления.  Последний  живший  здесь
человек был художником и умер от воспаления легких.
     -- В нашей кровати?
     -- В нашей кровати.
     -- Я была слишком маленькой, чтобы запомнить это, -- говорит она.
     В  оконном  проеме  всегда  светится  большой  прямоугольник   неба  то
сиреневого, то красноватого, в зависимости от  времени дня или года. Но этот
свет,  бессильный разогнать полумрак  комнаты,  и именно он нужен  любовникам,  ибо
глаза их отлично видят в темноте.
     -- Что же все-таки означало то шествие? -- опять спрашивает она.
     -- Это шло поколение за поколением человечество, к которому  мы с тобой,вроде бы как,не очень и  принадлежим с виду.
     Она закрывает свои удивительные глаза и засыпает.
     Он проводит губами и лицом по сумрачно мерцающему ее телу, по двум розовым
бутонам, по белому шелку волос и вдыхает ее аромат.
     -- Сестра моя, любовь моя, мой светлый  бубен, я бью  в тебя, я вышиваю
по тебе, я...
     Вдруг он замер. Дверь комнаты  дрогнула,  впуская  крысу. Он  стремглав
кинулся на нее, одним движением острых губ втянул в рот и проглотил вместе с
косточками, зловеще прищелкнув черным языком.
     Забрезжил рассвет.
     Он  приходит  все  позже и  позже,  этот  рассвет, и  однажды  утром им
чудится, будто он проник в их комнату, воплотившись в нечто живое, живое без
начала и без конца. Снег.
     Но  любовников  уже  нет  в постели,  комната уже  не  выдает  никакого
человеческого присутствия и даже  -- странное  дело!  -- на снегу,  занесшем
пол,  не осталось ни  единого следа  ног.  Только на  подоконнике чуть виден
легкий мазок крыла.
     Замок щелкнул два раза и человек вошел смело,  пересек пустую комнату и  взглянул в окно на город, лежавший у него под ногами. Затем прошел к кровати,
нагнулся и пощупал полотняные простыни, шерстяное одеяло, атласное покрывало
и пуховую подушку, глядя на них с опасливым почтением.
     -- О,Боже! Они еще теплые, -- сказал он вслух.
     Резко отвернувшись,  он вышел в раскрытую дверь. Его  решительные  шаги
оставили  на тонком  снежном  ковре правильный  треугольник следов  в  одной
половине комнаты.
     Но  скоро порывы снежного  ветра  укрыли эти отпечатки и нанесли по  углам
чистые белые холмики, оледеневшие к утру.
     Когда  сумрак,   неизменно   расцвеченный   городскими  огнями,   этими
сиренево-голубыми мерцаниями,  отраженными  сводом  небес,  затопил  наконец
пространство комнаты,  влюбленные, как и во все другие  вечера, уже опьянели
от любви. Им не понадобилось  много  времени, чтобы простыни переняли жар их
тел.
     -- Возлюбленная моя! Безумица моя!
     --  О мой  король, ты пронзаешь  меня до глубины естества, ты вырываешь
мою душу, мое дыхание, мою жизнь...
     Больше всего  их  очаровывали  в собственных  телах  зубы  -- маленькие
жемчужно-белые камеи  у девушки  и  крепкие  мужские  клыки  у юноши, -- без
единого  пятнышка,  без единой  трещинки. И еще  их гладкая  кожа  с мягкими
ямочками в сгибах локтей и над ягодицами.
     -- Нашей любви не страшен холод, наша любовь бесконечна.
     -- Бес-ко-неч-на... -- эхом вторила его подруга.
     И они погружалась в сон. Он же иногда вставал,  закутывался в старый плед и
проводил ночь  на полу у кровати. Временами  он чувствовал  на  щеках или на
руке чью-то ледяную  ласку,  но это было всего  лишь касание тусклой золотой
бахромы или танец легкомысленных снежинок.
     Однажды  ночью,  когда  они  еще  нежились на своем  ложе, дверь  опять
открылась. Они  даже не  заметили этого, отдавшись любви  и
сновидениям, в которых забылись, еще не разняв пылающих тел.
     Но  кто-то  следил за  ними,  не  двигаясь,  затаив дыхание. Спустя час
он покинул комнату на цыпочках.
     Утром он вернулся  в сопровождении жандарма, несущего кожаную  папку  с
гербовой бумагой.
     -- Вот, убедитесь сами, -- сказал он, отворяя дверь.
     Но в комнате никакой пары не было. И некого было допрашивать, составляя
протокол, и некого выгонять из комнаты.
     -- Ну и ну! --  воскликнул  владелец небоскреба. -- Второй  раз прихожу
сюда днем и застаю кровать пустой.
     -- Значит, улетучились ваши пташки?
     -- Да, но по ночам-то они здесь!
     -- Гм, охотно верю, --  буркнул полицейский. -- Запах любви -- его ни с
чем не спутаешь. Мой совет: поставьте на дверь замок с гарантией.
     Что и было сделано незамедлительно, и хозяин  добавил еще один ключик к
связке, которую носил на золотой цепочке под рубашкой.
     Однако, несмотря на запертую дверь, влюбленные  по-прежнему сливались в
объятиях на своей узкой бело-золотой постели. А владельцу дома и в голову не
приходило беспокоить их визитами.
     Но  вот  как-то  ночью,  разбуженный  смутным  беспокойством, хозяин встал,
накинул  одежду,  поднялся  в  лифте  на  верхний  этаж и, очутившись  перед
запертой дверью, с величайшими предосторожностями открыл  ее. Подобравшись к
кровати, он споткнулся  обо что-то длинное, лежащее  рядом с ней,  и тут его
схватили.
     Он начал  было отбиваться,  но юноша с  орлиным носом держал его,  словно в
тисках,  этого грузного пятидесятилетнего толстяка,  безжалостно нанося  ему
удары крепкой головой, и тот взмолился о пощаде.
     -- Не думайте звать на помощь, иначе я вышвырну вас в окно!  -- крикнул
ему юный любовник.
     --  Да по какому  праву  вы здесь  находитесь? -- завопил хозяин  дома.
Молодой человек не ответил.
     --  Вы будете говорить  или нет?  Если  бы  вы хоть попросили сдать вам
комнату!  Но расположиться  здесь  вот  так,  без  всякого  стеснения, точно
кукушки в чужом гнезде!..
     -- Не смейте поминать эту мерзкую птицу! -- строго прервал его юноша.
     --  Ладно,  теперь  уже все  равно!  Этот  этаж будет  перестроен,  тут
разместится аптека. Завтра утром сюда придут рабочие. Так и быть, я не стану
поднимать шум. но чтобы вы очистили помещение завтра же, на рассвете!
     -- На рассвете.
     Проснувшись,  она только коротко  вздохнула,  улыбнулась и -- фьююють!..
Две белые молнии прорезали опустевшую комнату.
     Как и обещал владелец дома, утром прибыли каменщики и  маляры со своими
стремянками, красками и позолотой.
     Они  вынесли  на  площадку   узенькую  кровать  с  аккуратно  сложенной
постелью;  в  десять  часов  за  ней  явился антиквар. Разобрав кровать,  он
спустил ее вниз на лифте.
     В полдень  сын одного из рабочих принес им обед.   Он  обошел  комнату, встал у
окна, нагнулся.
     -- Эй, гляньте-ка, здесь в стене дыра! Что-то там виднеется... какие-то
чудные птицы... вроде бы совы. Прижались друг к дружке и дрожат...
     Но  люди, занятые работой,  не обратили на это  внимания. Ремонт  нужно
было закончить к утру.
     Перед уходом мальчишка сказал:
     -- Да, точно совы. Завтра приду за ними с клеткой.
     К  вечеру  половина  комнаты  была уже  выкрашена и обтянута  малиновым
репсом; все трещины  скрыла штукатурка, а глубокую  нишу  под  окном рабочие
тщательно замуровали.......
 "Поднимись ветер с севера и принесись с юга, повей на сад мой, — и польются ароматы его! — Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его......"