1. 1. 1. Лекарь

     Это вот я ещё пацаном был, ну лет, эдак, десять – одиннадцать. Жили мы недалеко от речки... – «Быстрая» называлась. Кто её так назвал и когда – не знаю, но, видно, в насмешку, так как вода в этой речке, как помню, медленно-медленно текла. А размерами на речку всё же она походила, да и рыбёшка в ней кое-какая водилась. Купались в ней часто! Вот было время! – и мы  и девчонки без штанов, без особого стеснения... Правда, девчонки, так же клубком, чуть дальше от нас заходили, а мы  так здесь вот, прямо за огородами. Бывало, подберёмся  к  ним, платьишки их стянем или там  узлы какие  позавязываем...  Ох  и хохмили – и.., особенно те, кто постарше из нас!
     Хотя да, вот я о чём… Значит от речки недалеко жили. А рыбачить ходили так вот: прямо за огород бабки Насти, что чуть от нас левее жила.
     Как-то утром мы с дружком, – Васьком  звали, – решили пойти порыбачить. Ещё с вечера всё приготовили: и удочки, и червей, хлеба не приманку, теста – если на червей будет плохо браться, ну ещё чего там нужно. Утром  я прихватил  на  двоих  литровую  банку молока, а Васёк, как и договаривались, своего свежего  хлеба  (у него мать хлеб пекла, у – у! – не передашь какой вкусный!   У нас дома тоже хлеб сами пекли, но всё же вкус почему-то не тот был – видно в этом деле тоже секретец есть!).
     Встретились раненько, пошли. Сели на своём месте, где обычно рыбачили, закинули удочки. Сразу клевало хорошо: мы уж, пожалуй, и на уху наловили. А потом как обрезало: не клюёт и всё! Ну что делать? Попили молока, поели хлеба, посидели. Попробовали  рыбачить – стало опять клевать.
     Прошло какое-то время, и у Васька разболелся живот. Я вроде ничего, – всё, ведь, то же ел – пил, - а он просто не может, да и всё тут. А домой идти не хочет. Бегал несколько раз в кусты – всё равно не отпускает. Тут я и решился помочь, полечить его...  У  меня когда-то тоже болел часто живот, так мать однажды бабку Пелагею пригласила к нам, и она, эта бабка, ставила на живот мне стеклянную банку, такую, пожалуй, как пол-литровая. Помню, как-то там она прожигала банку над огнём  ватой и ставила на живот. И ничего, - вот, ведь, прошло! С тех пор, тьфу-тьфу, особенно на живот не жалуюсь! А то ж чуть, бывало, на стенки не лез. Оно, может быть, и не от этого, но всё же что-то помогло…
     Вот я и решил поставить ему, Ваську, на живот банку. Сказал ему об этом. Он вначале не соглашался, но потом решился – видно допекла боль! Раз договорились, - я развожу быстренько костёрчик, мою в речке банку ту, из-под молока. Банку над костром просушил, здесь же расстилаю свой пиджачок, а его рубаху, по согласию, приготовил, чтобы потом накрыть сверху банку – так бабка Пелагея делала.
     Васёк  лёг на пиджачок животом  кверху. Я нашёл в кармане штанов какие-то бумажки, да ещё сложил газету, в которую завёрнут был хлеб, навернул всё на палку, верёвочкой привязал эти бумажки к палке, чтобы не соскочили во время горения. А чтоб руку-то, которой банку держать, не жгло, я – додумался же! – к банке у горлышка  проволоку привязал. Подпалил я бумагу у костра и давай банку горлышком к огню подставлять, да всё ближе, всё ближе. А проволока, которой я банку держал над огнём, нагрелась, руку печёт – я уж и держать не могу. Но всё же выдержал, пока бумага не сгорела. Как только она сгорела, я – раз! – и банку на живот Ваську вверх дном. Он дёрнулся, потом как  заорёт!..  Вижу: живот – то у него прямо весь в банку всасывается и становится таким красным- красным. Я сообразить сразу не могу, что надо делать-то, а он, Васёк, кричит что есть мочи, на земле извивается...  Не помню уж как, но как-то удачно всё же сорвал я эту банку с живота Васька.
     Смотрю: на весь живот круг такой сизо-красный, с яркой каймой по краю. Что делать?.. Васёк весь скорчился, ревёт, испуган, слова сказать не может, порывается в воду лезть…  Тут я испугался – это точно!  В голову пришла мысль сбегать домой и принести какого-нибудь масла, чтоб смазать припечённое  место. Вихрем  долетел я до своего двора,  да огородом-огородом к летней кухне.  Осмотрелся – никого нет! Я – шмыг в кухню: нашёл какой-то там жир, и обратно.
     Помазали мы жиром обожжённое место у Васька, а дальше – то что, как быть? Ведь дома узнают – ни тому ни другому не сдобровать! Но куда деваться? – идти всё же надо! Собрал я наскоро все наши снасти, какую там одежду, проводил Васька до забора их дома, а сам домой и на сеновал – авось, думаю, скоро не найдут. Залез в сено, затих...
     Да, я не сказал, что дело-то было в воскресенье, и взрослые были, в основном, дома...
     Прошло какое-то время: бежит к нам во двор тётка Феня – мать Васька, - и с криком:
   - «Где этот ваш Ванька? Где этот чёртов лекарь?..»  Мои домашние всполошились, выскочили из дому: - «Что такое? В чём дело?..» Ну мать Васька, естественно, вылила им всё что да как... Давай меня все искать. А я ещё глубже в сено зарылся и «ни гу-гу». Поискали меня, поискали, – даже на сеновал заглядывали, звали, – не нашли!.. Постепенно поиски притихли: видно решили, что я куда-нибудь подальше от дома «умотал». Сижу я час, другой, третий – дальше - то что толку сидеть?!  Вылез, конечно...
     Ох, и досталось мне тогда «на орехи»! Но ничего – выдержал!.. А вот дружок-то мой где-то дней десять, а то и больше, не показывался на улице – ему какие-то там примочки,-  рассказывал потом, - делали, мазали гусиным жиром, а потом и просто, в наказание, на улицу не пускали гулять...
       Долго над нами селяне, знавшие нас и наши семьи, смеялись. А меня дед Порфирий, что жил через дорогу, так с тех пор и стал звать «Ванькой – лекарем»…

                ____________