Н. К. Отто- Из записок фон-Гафена-Оконч

Часть – 7
                Н.К. Отто

                ПУТЕШЕСТВИЕ ПО РОССИИ
                в 1736—1739 годах
                (Из ДОРОЖНЫХ ЗАПИСОК ФОН-ГАФЕНА)
Окончание…
                VII

     В тот же вечер мы отправились из Троицкого монастыря, и прибыли на следующий день в Переяславль, лежащий в 60-ти верстах оттуда. Переяславль порядочный торговый город, но достопримечательного в нем ничего нет; окрестности же богаты плодами всякого рода. В числе подарков, поднесенных нам, по русскому обычаю, бургомистром, находились: московский хлеб (Moskoiter Brodt) и сотовый мед, самый свежий, принесенный только-что из улья. Русские едят его с хлебом и считают большим достоинством. Московский же хлеб у них разных сортов: с вишневым, яблочным, малиновым и клубничным вареньем. (Вероятно, это были русские пироги. – Н.О.). Нас подчивали также вишневкой (Visnovka), приготовляемой здесь не так, как у нас.
     Отсюда до поместья князя было только 40 верст. Большая, красивая и недавно выстроенная княжеская усадьба, с обширным садом, лежала в прелестной местности. Здесь пробыл я дня два и предпринял затем со своим воспитанником путешествие в Ярославль, чтобы посмотреть тамошние мануфактуры, на которые мы забыли обратить внимание в Туле. В Ярославле занимаются особенно кожевенным производством, и здешние кожи, смазываемые дегтем, получают особенный запах. Но теперь я уже не помню разных подробностей, касающихся этого дела.
     Спустя несколько дней, мы были уже в поместье. Во время нашего отсутствия приехал один из княжеских управляющих из имения, лежавшего далее на восток, близ Сибири, и имевшего в окружности до 20 миль. Этот управляющий умел мастерски надувать своего барина, хотя и тот, и люди князя знали плутовство и проделки его. Обманывал же он своего господина следующим образом. Он мог искусно притворяться и до такой степени владел собой, что изменялся в лице, когда хотел. Поэтому, если барин начинал укорять его за какую-нибудь безделицу и легкий проступок, то он вдруг краснел и запинался, и когда генерал продолжал бранить его, то он, наконец, сознавался. Барин заключал из этого, что если он и из-за пустяков приходит в такое замешательство, то невиноват в более важных проступках, так как спокойно и твердо опровергает принесенные жалобы. Это возвратило ему доверие, но вскоре явились более сильные улики, и он был наказан самым позорным образом (1).
______________
(1) – Автор не говорит о том, какое наказание получил управляющий, но из следующих строк можно заключить, что он был бичеван кнутом.
______________

     Говоря о позорных наказаниях, я должен заметить, что в России они бывают двух родов: батоги и кнут (Knudi). Последний разделяется тоже на два рода, но отличие их мне неизвестно, потому что мне не случалось видеть этих экзекуций. Я слыхал, однако, что, при наказании кнутом, преступника привязывают к столбу, подняв немного от земли. Палач бьет его с разбега длинным кнутом со многими малыми узлами, и с каждым ударом вырывает кожу (ремень — Riemen ?) из спины наказываемого. Хотя эта экзекуция и страшна, однако, ее нельзя сравнить с наказаниями в Персии, где преступника долго бьют по пяткам или бреют ему голову, и затем чрез воронку медленно спускают на темя по капле холодную воду.
Генералу, между тем, доложили, что крестьяне очень желают видеть своих господ. Для этого решено было отправиться в сельскую церковь, и в воскресенье мы пошли туда всем обществом, за исключением хозяина. Церковь и вся ограда были наполнены множеством народа, особенно женщинами и детьми, не видавшими еще никогда своих господ. Наши дамы с их нарядами и модами составляли предмет особенного любопытства, так как это поместье лежит далеко от большой дороги, а, следовательно, здесь новые моды составляют невиданную новость. Мы оставались в церкви долее обыкновенного, так как крестьян впускали туда поодиночке, и они ставили маленькая восковые свечи пред образами.
     Окрестные помещики приезжали к нам каждый день в гости. Угощения, однако, при этом не были так обильны, как некоторые их описывают. Генерал пил за столом только вино и умерял его действие обыкновенно употреблением минеральной воды Спа (Spaa-Wasser), чему его научил в Галле доктор Гофман.
     Между этими гостями был один старик, сопутствовавший Петру I во многих путешествиях. В разговорах со мною он выразил сомнение относительно храбрости датских солдат и хвалил мужество шведов. Я старался разуверить его разными доказательствами, но, споря с русскими, надо хорошо знать их историю. Поэтому он чуть было меня не переспорил, но я отыскал у себя старый жетон, который решил дело в мою пользу. Монета эта и теперь сохраняется у меня; она представляет с одной стороны изображение Фридриха II с надписью его имени, а на обороте стоить буква с короною посреди и со следующими словами вокруг нее: «Anno 65 am Abendt 5 Ur Sve. Slug K. Friderich der II mit 4000 Man auf Astor Heide K. Erich den 14. War 25000 Man starch und blieben 5000 Sweden auf der Walstadt (т. Е. В 65 году, в 5 часов король Фридрих II с 4000 человек разбил при Асторе короля Ерика 14 с 25000 чел. и 5000 шведов легло на месте битвы).
     Хотя надпись эта не отличается чистотою немецкого языка, но она мне помогла, так как в России говорят по-немецки еще хуже. Эта монета пригодилась мне не раз в подобных случаях и впоследствии, из чего можно заключить о пользе подобных медалей.

     Находясь в усадьбе, я имел случай ознакомиться несколько с сельским хозяйством помещиков, имения которых похожи в этом отношении на наши дворянские земли. Но в России дворяне и их управляющие, арендаторы и старосты, не только располагают по своему произволу имуществом крестьян, но и, с известным ограничением, простирают свое право и власть на их жизнь (?).
     В деревне я заметил, между прочим, одно странное кушанье, употребляемое дворовыми крестьянами – это каша из недозрелой ржи, которую жнут тогда, когда она еще зелена, сушат и молотят, а потом приготовляют из нее кашу. Она считается даже лекарством, особенно против чахотки. Сами доктора уверяли меня, будто бы она здорова. Поэтому я попробовал ее и убедился, что от малой порции такой каши будешь также сыт, как от целого обеда. Она имеет совершенно особенный вкус, находимый многими превосходным. Понятно, каким образом это кушанье вошло в употребление. В северных частях здешнего государства необходимость заставила приступать к преждевременной жатве, которая потом распространилась и южнее.
     Что касается масла, то оно употребляется здесь топленое, приготовляемое же другим способом русские считают нечистым и нездоровым. Иностранцы не могут привыкнуть к русскому маслу и утверждают, что оно годится только в некоторые кушанья; печения же от него не поднимаются и отзывают салом.
     Замечательно, что по-русски и коровье масло, и древесные масла называются одним именем, например, масло деревянное, масло конопляное, употребляемое в большом количестве бедными людьми, масло льняное, идущее в кушанье во время постов, и масло ореховое, добываемое в значительном множестве из ореховых ядрышек.
     Теперь я уже не могу припомнить, чем еще тамошнее хозяйство отличается от нашего. Сколько мне помнится, однако, русские дворяне считают себя хорошими хозяевами (Oeconomi), с чем, в некоторой степени, должно и согласиться. Еще теперь помню, как все знакомые мне дворяне подтрунивали тогда над проживавшим в Москве экономимейстером (Oeconomie-Meister), который был вызван пред тем из Германии в Россию, для устройства ее сельского хозяйства. Он корчил из себя знатную персону (machte gross Figur), будучи родом из прусских дворян, и получая от государыни значительное жалованье. Русские спрашивали, между прочим, не будет ли он учить их делать масло, и утверждали, что иностранец, незнакомый со страною, не может ввести новее хозяйство.
     Этот экономейстер тем смешнее казался русским, что был немец, а немцы, по их словам, и ввели в Россию роскошь, неумеренность и разные несообразности (2).
________________
(2) – Здесь можно, кстати, вспомнить и о другом чудаке, французе Ларивьере, который насмешил всю Москву при Екатерине II. Мерсье-де-Ларивьер, сделавшийся в Европе известным по своему сочинению: «О существенном и естественном порядке политических обществ», был приглашен государынею, желавшею видеть автора, и обещавшею заплатить все издержки. Француз, представивший себе вдруг, что его хотят сделать в России первым министром и просят содействия для рассеяния мрака и невежества русских, не замедлил приездом в Москву, куда вскоре ожидали государыню, отправлявшуюся в Крымское путешествие. Ларивьер тотчас же начал хозяйничать в городе: нанял 3 дома рядом, произвел в них переделки и перестройки, обратив часть комнат в приемные для посетителей, другую в канцелярии, и велел сделать над зданием большие вывески и надписи: департамент внутр. Дел, юстиции; депар. Финансов; департ. Торговли; канцелярия податей и проч. Затем он предложил многим русским и иностранцам занять места по их способностям.
Все это наделало много шума: знали, что он приехал по приглашению императрицы, и люди легкомысленные начали уже заискивать расположение приезжего. Однако государыня прекратила эту комедию, прибыв в Москву, и вывела законодателя из заблуждения. Рассеяв его заблуждение, она рассуждала с ним о литературе, и, видя в нем дарования писателя, не могла надивиться тщеславию, вскружившему ему голову. Вознагражденный за путевые издержки, он был благосклонно отпущен из Москвы, и возвратился домой, пристыженный своим странным поведением. После того он выкинул уже из головы мысль сделаться первым министром России.
Екатерина, в письме к Вольтеру, в 1774 г., упоминала, между прочим, об этом французе в следующих выражениях: «Г. де-Ларивьер. – писала она, - полагавший, что мы ходим на четвереньках, и прибывший к нам за 6 лет пред тем из Мартиники, с намерением поставить нас на задние ноги, немного опоздал приездом своим».  Известие это заимствовано из сочинения Вейдемейера: «Двор и замечательные люди в России во второй половине XVIII стол.» СПб., 1846 г.
_______________

     Заметно, что русские дворяне любят со всем комфортом жить в своих поместьях, где они напоминают князьков. Поэтому хорошо то, что немногие из них остаются в деревнях, так как правительство требует от них поступления в военную или гражданскую службу. Получая кроме жалованья еще большие доходы со своих имений, они с презрением смотрят на всех служащих в России иностранцев, которые кроме жалованья не имеют других средств, и не получают поддержки от знатных лиц.
     Русские же дворяне предпочитают спокойную жизнь в деревни государственной службе, которая кажется им какою-то тягостью, и потому не препятствуют иностранцам искать мест. Поэтому если не русский просить должности, то встречает с одной стороны беспристрастие, с другой же холодное равнодушие. Хотя указ, требующий от дворян службы, и превосходен, но с другой стороны его стараются здесь обойти, притворяясь больными, по моде графа Остермана, и представляя ложные докторские свидетельства. Мне самому известны разные случаи, в которых доктора и хирурги получали немало червонцев за выдачу ложных удостоверений о болезни. Когда я раз обратился к одному медику с вопросом, не мучит ли его совесть за то, что он своею подписью свидетельствует за людей, исполненных сил и здоровья, будто они, по слабости и недугам, не могут явиться в Петербург, то этот доктор мне заметил: «Наши организмы, даже у самых здоровых людей, подвержены постоянной лихорадке и разрушению.
     Между тем, мы проводили время в деревне довольно весело. Князь приказал снять план имения. Местность здесь была чудесная, какие у нас редко встречаются в Дании: рыбная река, на протяжении 10 верст, извилисто орошала имение; по берегам, ее красивые леса сменялись роскошными лугами, а в сторону от реки страна была холмистая. Одною из наших забав в этих местах была охота, которая в России никому не запрещается, но она здесь, по недостатку пороха и свинца, не так развита. Хотя в Москве порох и в изобилии и очень дешев, но приобретение его нигде не сопряжено с такими трудностями, как здесь: покупатель должен быть известен, и представляет удостоверение, для какой цели он покупает порох. Этим средством стараются предупредить разбои. При этом я вспоминаю, что незадолго пред тем взлетел на воздух московский пороховой завод от неосторожности одного человека, вошедшего туда в сапогах, к которым пристал песок.

     Князю уже стало надоедать в деревне, и он решился возвратиться в город. Погода стояла, однако, превосходная, и потому мы желали еще остаться в поместье, но хозяин утверждал, что непременно наступит ненастье, потому что один из нашего общества, человек обыкновенно живой и веселый, вдруг стал серьезен и скучен. Князь считал его в этом случае, чем-то вроде барометра и быстро собрался в путь. Возвращаясь в Москву, мы видели еще на большом переяславском озере остатки тех судов, которые Петр Первый велел соорудить в первые годы своего царствования для потехи и упражнения.
     Из Переяславля мы отправились в Москву уже не тою дорогой, которой ехали в первый раз, и останавливались в другом поместье генерала, где, впрочем, не было таких удобств и удовольствий, как в упомянутом выше. Здесь, однако, был княжеский зверинец, в котором содержались разные звери и птицы, доставленные сюда из других мест страны; между ними были и ручные журавли, привезенные из Азова. В этом имении каждый из крестьян обрабатывал свой участок земли, причем меня поразило то обстоятельство, что неслышно было от них жалоб и неудовольствия, что у одного полоса была плодороднее и лучше, чем у другого. Наконец, проехав Троицкий монастырь, мы прибыли в Москву.
     Во время нашего отсутствия, в город приехал князь Черкасский с женою и дочерью. Он был в то время первым министром и великим канцлером. Теперь он приехал в Москву отдохнуть от дел и заняться постройками, так как за год перед тем у него сгорел здесь дом, что причинило ему убытку на несколько тысяч рублей. Однако у него был под городом другой дом с превосходным садом и голландским садовником, который стоил князю не малых денег.
     Мы должны были с воспитанником съездить к князю с визитом; генерал же в это время хворал. С нами отправили одного капитана, Ивана Тимофеевича Белкина, для помощи мне при объяснениях с хозяином, так как Репин опасался, что я буду затрудняться в разговорах по-русски. Капитан этот был природный русский, но, по длинной и запутанной родословной, производил себя от датского дворянина Белке, приехавшего, за несколько сот лет перед тем, в Россию.
     Когда мы приехали, то нас провели через сад в беседку, где находился князь с супругою и княжною. Затем началось угощение и разговоры. Князь обратился ко мне с вопросом: говорю ли я по-русски? Я отвечал, что говорю немного. Тогда он заметил, что, бывши в разных странах за границей, он принужден был говорить на местном языке, а потому в своем отечестве не терпит в объяснениях, с кем бы то ни было другого языка, кроме русского.
     Потом он выразил желание узнать причину, почему русский язык не пользуется таким же значением, как, например, французский и немецкий. Причину этого я объяснил ему тем, что науки в России не привились еще глубоко, и язык, вследствие того, необработан; другая же причина та, что русское государство только недавно приобрело значение в Европе. По мере же возрастания его, и язык русский сделается предметом изучения за границей. Для примера, я привел в заключение греческое и римское государства. Князь, по-видимому, согласился с моими доводами.
     Княгиня же спросила меня: не немец ли я? Я ответил: нет, я датчанин. Тут она сняла с головы соломенную шляпу, сделанную по английской моде и употребляемую обыкновенно дамами для защиты от солнца, и, передавая мне ее, заметила, хорошо ли делают те, которые заимствуют из других стран подобные вещи.
 – Ваше сиятельство, – сказал я ей в ответ, – ваш проступок вполне извинителен, если вы купили иностранную вещь, такую красивую и полезную.
 – Да, продолжала княгиня. Я вам правду скажу: эту шляпу сделал здесь в Москве один из моих мужиков (так называют здесь знатные всех прочих людей, даже лучших бюргеров, если последние пользуются их помощью и покровительством). Таким образом, заключила хозяйка, вы из этого можете заключить, что мы в России вовсе не нуждаемся в немцах и в немецких изделиях.
     После того она провела нас чрез большую залу, наполненную слугами, в свой кабинет. В этом кабинете стояли ширмы, а из-за них раздавалась старинная русская музыка. Я уже прежде слыхал, что русские хвалят подобную музыку, но собственно не знал, в чем она состоит. Княгиня между тем, восхищаясь звуками и забавляясь нашим недоумением, спросила, наконец, какого я мнения об этой музыке?
– Мне кажется теперь, – отвечал я, – как- будто я слышу звон всех кремлевских колоколов.
– Скажите же, – прервала она, – можете ли вы отличить звуки разных московских колоколов?
     Тут она велела отодвинуть ширмы, и мы увидели несколько слепых русским музыкантов, ударявших костяными и деревянными палочками в висевшие на шнурках кусочки стекла. Затем мы были приглашены отобедать с прочими гостями, которых было очень много, но после стола мы откланялись, так как в России в обыкновении отдыхать после обеда. Как после стола, так и вечером, эти господа, чтобы скорее заснуть, заставляют читать какие-нибудь старые истории, и при этом маленький мальчик или девочка должны щекотать им пятки.
     Князь Черкасский был тучный мужчина, с кротким и добрым возражением в лице. Он был образован, опытен в делах государственных, молчалив, умел применяться к обстоятельствам и принимать на себя иногда чужую вину. Большая часть внутренних дел проходила чрез его руки. Он был очень богат и пользовался уважением народа. Как любезна и радушна была его супруга, столь же прекрасна была их дочь, имевшая многих обожателей и поклонников, в числе которых, впрочем, не отыскалось тогда еще жениха.

     Наконец, генерал склонился на просьбы друзей отслужить панихиду по усопшим родственникам. Я присутствовал при этом случае, чтобы видеть церемонии. Это было во вторник. По окончании богослужения мы все остались в церкви, в ожидании коломенского архиерея, который должен был отслужить панихиду. Наконец, спустя полчаса, он прибыл в сопровождении большого числа духовенства. Это был высокий, очень видный собою человек, со страшно длинною бородою и богатырскою грудью. Благословив присутствовавших, он сел на стул, поставленный для него нарочно посреди церкви. Тут дьяконы, с соблюдением известных обрядов, сняли с него верхнюю одежду, и возложили большую, великолепную ризу, в которой он подошел к алтарю. Стул был в это время убран. Когда я представляю его себе во всем облачении пред алтарем, то мне кажется, как будто я смотрю на изображение первосвященника в иудейских Antiguitatibus Lundii.
     По совершении богослужения, архиерей со всеми духовными был приглашен к столу; их было более 30 чел., и все они были щедро награждены деньгами, превосходно угощены. Надобно сказать, что архиерей умел мастерски обходиться с русскою знатью. За столом сначала, как бы нарочно, завели, не стесняясь, слишком светский разговор, так что если бы какой-нибудь слепой вошел в комнату, то едва ли он подумал бы, что собрание состоит из духовных лиц, только что отправивших службу, однако, вскоре речь перешла к духовным предметам. Между прочим, спрашивали у меня мнение на счет панихиды, но я отвечал, что она осталась для меня непонятною. Что касается числа духовенства, то в России оно очень многочисленно. Тогда как в королевстве шведском, вместе с Готландиею и шведскою Финляндиею, в 1729 г., находилось только 1374 священника, по исчислению Генеля, в одной Москве существует их столько же, если не более. Удивительно ли, что, при таком множестве, не все из них соответствуют своему высокому сану и званию. Но должно беспристрастно признаться, что между ними встречается много людей истинно нравственных, опытных и ученых.

     Осенью мне удалось с несколькими русскими присутствовать при экзамене священника. Мы явились в назначенное время к архиерею. Нас встретили и отвели в маленькую комнату. Рядом с нею была большая, в которой уже находился кандидат. Вскоре явился архиепископ, занявший, после некоторых церемоний, место в кресле. Тогда к нему подошел кандидат, тучный, высокий мужчина, в сопровождении двух стариков, членов того прихода, в котором была вакансия. Они засвидетельствовали его хорошее поведение и общее желание прихода иметь его своим пастырем. Тут архиерей заставил его читать по-русски и по-славянски, в чем последний оказался искусным. Затем ему предложено было несколько вопросов de sym bolis и in jure canonico. После того он должен был дать присягу и обет, наконец, надобно было испытать его голос, который был так силен, что от него задрожали стены. Все заключилось краткою молитвою и поздравлением.
     Две недели спустя, я был приглашен на свадьбу одного священника. Нас предупредили, что это торжество будет праздноваться по старинным русским обычаям. Мы явились вовремя, пред обедом. Бракосочетание происходило в церкви. Священник, совершавший этот обряд, повторял часто имена жениха и невесты, сопровождая их возгласом: Господи помилуй! Они обменялись кольцами и исполнили другие обряды, которые довольно известны. Из церкви все отправились в дом отца новобрачной, где, полчаса спустя, мужчины и женщины сели вместе за стол, как попало. Там было накрыто 3 или 4 стола, и на каждом стояло по 12 блюд с холодным кушаньем. Эти блюда передавались кругом, каждый брал себе кусок и должен был при этом наливать по целому серебряному стаканчику водки, отличавшейся крепостью. Потом холодное сняли и подали столько же мисок с дымившимся горячим и вкусно приготовленным супом. С этим кушаньем была такая же церемония, как и с предшествовавшим, но, при этом никого не принуждали пить. За супом следовало жаркое. Тут пили порядочно мед и пиво.   Наконец, на столе появились пироги, начиненные рубленою говядиною и рыбою и сильно отливавшие маслом. Для иностранца эти пироги такое кушанье, к которому трудно привыкнуть. Приправами же к упомянутым блюдам служили лук, в большом изобилии, селедка, соль, перец, уксус и в особенности соленые огурцы.
     Я с непривычки не вынес всего этого русского угощения, побледнел, как полотно, и едва не упал в обморок. К счастью, один из гостей, опытный и умный священник, заметил мое положение и подал мне чашу с огуречным рассолом, советуя его выпить. И едва выпил я половину, как почувствовал облегчение и свежесть. Впоследствии, во время путешествия, я прибегал к этому средству, особенно противодействующему горячечным болезням. У этого же доброго пастыря я учился русскому языку. Замечу здесь, что русский язык не имеет никакого сходства с другими европейскими языками, но более близок к еврейскому (?) и восточным языкам, особенно в отношении фразеологии и образа выражения. Языки же русский, польский и богемский (чешский) имеют между собою такое сродство, что говорящие на них могут легко понимать друг друга; в письме они, однако, различны.
    Русские, обращенные в христианство греками, приняли от них буквы и внесли в свой язык много греческих экклезиастических слов, придав им русские окончания. Они так же поступают, заимствуя слова и из других европейских языков. Для примера приведу некоторые: портупея, фортификация, коллегия, полицеймейстер и т. д. В русском языке считается 42 буквы, из которых глагол, червь, ша, ща — самые трудные, а для иностранца почти неусвояемые. Замечательно еще и то, что в разных областях обширного русского государства встречается незначительное отличие в наречиях. Этим же языком говорят и знатные, он же употребляется и при дворе, а так как его понимают и в Польше, и в Богемии, и в других странах, то кто имеет даже неглубокие сведения в географии, тот убедится, что с этим языком, и, конечно, с деньгами, можно пройти большую часть света (?). За несколько лет здесь начали заниматься обработкою языка, чему содействовали переводы многих книга и издание самостоятельных сочинений, печатавшихся ежегодно в Петербурге. В мое время там вышли две отличные русские грамматики, одна для русских, чтобы научиться по-немецки, другая же для немцев, желающих учиться по-русски. Последняя приложена к переведенному на немецкий язык вейсманову лексикону. В то же время был переведен на русский язык и Lexicon Cellarii и другие сочинения. Но так как в этом языке читается 42 буквы, то очень может быт – чего Боже сохрани - произойдет горячая перепалка из-за ореографии. Мне самому раз случилось быть свидетелем, как два чиновника подрались из-за пустяков: один стоял на том, что следует писать: «высокоблагородный», а другой спорил, что не так, а «высоко и благородный».
     В тот год зима стояла холодная, и раз я испытал на себе последствия московских морозов. В одно прекрасное утро я поехал из города в Немецкую слободу. Погода была чудная, и солнце играло в небе. До места было верст 8 или 9. Когда же я вошел в комнату, то почувствовал, что уши у меня начинают пухнуть. Другие тоже обратили внимание, заметив, что уши мои побелели. Я принужден был оттирать их снегом и шерстяной тряпкой, а потом несколько дней примачивал французской водкой. К счастью, дело это ничем серьезным не кончилось.
     Пред Рождеством были отправлены из Москвы караваны в Китай и Камчатку чрез Сибирь. При втором караване находились два ученых иностранца. Камчатка еще недавно только занята русскими. Туда отправился сначала капитан Беринг, датчанин, служивший в России; он пробыл там несколько лет, для изучения языка и страны, и возвратился с подробным донесением. Затем он предпринял другое путешествие в Камчатку и склонил жителей подчиниться под власть России; после того его назначили губернатором этой страны, где он устроил гавань и колонии, построил суда и исследовал берега и путь в Китай и Японию. Караваны, отправляющиеся туда ежегодно, имеют целью не столько торговлю, сколько поддержание и увеличение колоний. Чиновники, назначаемые туда, получают двойное жалованье. Караваны же, посылаемые в Китай, приносят государству большую пользу.  Торговля с Китаем началась с 1693 года, когда туда отправлен был от русского правительства датчанин Исбрандт; одно время она прекратилась было по неудовольствию китайцев на русских за вывоз большого количества денег. Туда преимущественно идут из России меха и юфть, а из Китая русские получают чай и другие товары. Лоренц Ланге 8 раз ездил в Китай из России. Его первое путешествие очень любопытно; извлечение из него помещено в 1 томе «Измененной России».
     Зимою, по обыкновению, разные офицеры проезжали из армии чрез Москву в Петербург. Мне удалось при этом собрать некоторые сведения об исходе последней кампании, которые и передаю здесь. Начну с флота.
     Более ста судов с несколькими сотнями матросов, несколькими тысячами казаков и двумя, тремя полками должны были выйти в море, для поддержки фельдмаршала Ласси. Но на этот раз турки вошли в Азовское море с более значительною флотилиею, которая в июне атаковала русские суда. При встрече началась канонада с обеих сторон: с турецких больших кораблей и с береговых русских батарей, которые Бредаль устроил по примеру прошлого года. С турецкой  эскадры прибыл, между тем, офицер, спрашивавший, не согласятся ли русские на капитуляцию. Бредаль отвечал, что он не имеет на то приказания. Замечательно то, что офицер этот был швед и обратился к Бредалю на своем природном языке. В настоящее время в турецкой службе находится много иностранцев, пользующихся не только правом свободного отправления своей религии, но и другими правами и преимуществами. Однако Бредаль убедился, что более ничего не остается, как потопить и сжечь суда и возвратиться с людьми в Азов.
     Турецкий флот, имея постоянно противный ветер, достиг Дона около августа месяца. Сотня турецких каиков поднялась, было, рекою к Азову, но встретили такой отпор, что и поспешно отступила.
     Генерал Ласси взял, в начале кампании, Перекоп, и вступил в Крым, но так как от флота не было потом помощи, то он принужден был отступить, сильно тревожимый татарами. Дела Миниха находились тоже не в отличном положении, и Ласси должен был сделать диверсию, чтобы отвлечь силы турок от Миниха, вследствие чего и двинулся к Бугу. Это имело хорошие последствия. После того генерал привел войска на зимние квартиры. Крымские татары думали было вслед за тем сделать набег на Россию, стянув 100000 армию, но страна была избавлена от этого бедствия. Тогда же дондук Омбо воевал против кубанцев, врагов России, но узнав, что Ласси удалился из Крыма, а флот русский потоплен, ушел в глубину своих степей, из опасения, чтобы кубанцы, при помощи турок и крымцев, не отомстили ему за опустошения. Миних вышел тоже против неприятелей с главными силами, но, при переправе через Днестр, уже занятый турками, встретил такой отпор, что понес большую потерю в людях. В августе Миних уже не досчитывался в армии 20000 чел. Раз фельдмаршал едва не попал сам, с 500 чел., в руки турок. Окруженный ими, он дрался отчаянно, и только подоспевший вовремя с гвардиею Бирон выручил его из беды. Миних, однако, не вполне оценил эту услугу. Дело кончилось и здесь тем, что русские отступили в Польшу, преследуемые турками. Барон Левендаль заведовал в эту кампанию артиллерией. Хотя его прославляли и даже награждали за военные действия, однако, он раз был поставлен в такое положение, что принужден был зарыть в землю более 1000 бомб и бросить телеги, по причине обнаружившейся чумы между лошадьми и волами. Войска главной армии прибыли, наконец, на зимние квартиры. Такой исход имела эта кампания, потребовавшая больших усилий и напряжений.

     Моему ученику пошел уже 17-й год, почему отец и отправил его, в феврале 1739 года, в армию, для участия в предстоявшей кампании в качестве волонтера, под наблюдением одного знатного генерала. Этот юноша обучался у меня преимущественно математике, потому что русские учатся у иностранцев только этой науке, и сверх того иногда языкам, истории и фехтованию. Отец его предложил мне у него остаться, и я прожил еще в Москве до 16-го марта 1739 года. В конце месяца я был уже в Петербурге, с которым вскоре расстался навсегда.
     Тогда праздновали в столице Пасху. Иностранец заметит в этом празднестве следующие особенности. Во-первых, русские при встрече дарят друг другу яйца, и произнося, слова: «Христос воскресе!» целуются несколько раз.
При этом приветствии, даже самые знатные люди не нарушают этого обычая, который свято соблюдается. В это время обыкновенно здесь продаются во множестве крашеные и убранные яйца; из них иные стоят даже по червонцу и дороже. Во-вторых, другой обычай, сопровождающий Пасху, это беспрестанный продолжительный звон. В народе тот считается безбожником, кто в эти дни не позвонит в колокола. Поэтому люди толпами стремятся к колокольням, и, платя денежку или полушку причетнику, звонят со всем усердием. Смотря по колоколу и по числу ударов, и цена бывает разная (sic!). Оттого во всю святую неделю звон этот не прекращается. В-третьих, в Пасху на городских площадях устраиваются особые качели (Maschinen). Каждая качель снабжена 4 крыльями, к которым привешивается беседка с помещением для 4 или 5 человек. Эти беседки, в то время, когда вертят машину, поднимаются очень высоко на воздух, и вертятся так быстро, как крылья мельницы. Простой народ теснится всегда около этих качелей, и мужчины и женщины с удовольствием предаются этой забаве, платя небольшие деньги.
     В Пасху и после нее все при дворе оживилось: там давали оперы, комедии, ассамблеи и концерты, которые каждый день следовали попеременно. В эти дни случилось большое торжество, которое праздновалось с обыкновенным великолепием. Фейерверка, однако, не было, потому что невский лед был уже слаб. Поэтому гвардейские полки были поставлены в каре вокруг дворца. Эти солдаты, уже не молодые и покрытые ранами, напоминали триариев римских легионов, так как в гвардейскую пехоту здесь принимаются только те, которые служили долго в армии, и бывали в походах.
     Двор, спустя неделю, переселился в летний дворец, с соблюдением торжественных и великолепных церемоний, а еще чрез две недели императрица, со всем штатом, отправилась в Петергоф.
     Незадолго пред тем я навестил Лестока, о котором тоже следует сказать несколько слов. Кто он такой был, француз или англичанин, это трудно определить. Ему было тогда лет за сорок, не больше. Своими продолжительными путешествиями он приобрел необыкновенную опытность. Ему были известны почти все европейские языки. Отличаясь умом и глубокомыслием, он был в то же время светским человеком; живой в обществе, он умел сохранять достоинство. Он был среднего роста, довольно тучен, румян и видный собою. Теперь он статский советник, лейб-медик и господин барон фон-Лесток.
     Много хлопот, много времени, денег и труда стоило мне добыть путевой паспорт, хотя за меня просил секретарь нашего посольства, и я был снабжен уже паспортом от своего бывшего принципала. Наконец, я достиг своей цели и уехал из России.

                Н. Отто

Источник: газ. «Северная пчела». 1863. № 169. Четверток, 27 июня. С. 1 – 2.
№ 170. Пятница, 28 июня. С. 1.

Текст публикации подготовил А. Одиноков.