Афганские записки горного стрелка

Вступление

        Давно думал написать книгу воспоминаний о событиях, которым я был свидетелем в Демократической Республике Афганистан. Много на эту тему написано книг, создано кинофильмов. Но у каждого своя память и свои переживания. Почему-то моя память сохранила много эпизодов совсем не в том ракурсе, в котором принято рассуждать об Афганской войне и о службе там наших солдат и офицеров, либо изображать её во множестве художественных фильмов, которые больше похожи на боевики для развлечения публики, чем на правдивое изображение жизни человека на войне. Поэтому я хочу воссоздать по крупицам все моменты, которые сохранились в моей личной памяти. Ведь после полной её потери в мае 1985г. не всё вернулось назад, а то, что с таким усилием вспоминал, может быть, запомнилось по иному, чем тем ребятам, что служили со мной. Поэтому я не претендую на истину в первой инстанции. Каждый запоминает именно то, что ему врезалось в память со всеми мельчайшими подробностями.
        Чтобы восстановить всё до мелочей мне пришлось поднять все мои записи, благо остался маленький блокнотик, в который я изредка делал заметки вопреки строгому приказу не записывать ничего, что касается боевых действий. Кое-что взял из газетных вырезок, которые собирал после службы в Афганистане, ведь там иногда печатали про мой горнострелковый батальон, который был в то время знаменит тем, что держал ущелье и перевал Саланг – одно из самых знаменитых и замечательных мест во всём Афгане. Кое-что взял из писем родственникам и друзьям. А в основе, конечно же, лежат именно личные воспоминания, которые ярко врезались в память. О погибших солдатах и офицерах своей роты подробную информацию я узнал и сделал выписки из «Книги памяти о советских воинах, погибших в Афганистане». Поэтому в списке роты про одних написано много, а про других вообще никакой информации, только фамилии, выписанные из рабочего блокнота.
      В этом дневнике нет преднамеренного вымысла, могут быть только какие-то неточности, которые могут закрасться за давностью лет либо по случаю плохой памяти. Фамилии я тоже не изменял и если кто узнает себя в моих описаниях, то прошу прощения заранее, если кого обидел. Это не специально, просто хотелось воссоздать всё так, как было на самом деле, как запечатлела моя память. Себя я тоже не выставляю героем, я один из многих, поэтому тоже старался подойти к описанию самого себя объективно. Просто с высоты сегодняшнего возраста и понимания многих вопросов совсем по иному, нежели в молодые годы, может быть  что-то тоже не объективно освещено. Но об этом уже судить тебе, дорогой читатель.
        Я специально старался не описывать события с героической или торжественно-патетической стороны. Хотелось лучше описать простой быт, простые разговоры, простые мысли и обыденную жизнь. Ведь как раз из этого и состояла служба. Вообще-то героизма в нашей работе я и сейчас не вижу. Просто ребята выполняли свою работу и жили нуждами и переживаниями о своих друзьях, о своей простой повседневной службе, о том, как качественнее и лучше выполнить задания или поставленные задачи.
        Вообще я считаю, что герои рождаются там, где больше разгильдяев: один что-нибудь натворит, а другой – грудью на амбразуру, устранять результаты чужого разгильдяйства. Так происходит во всех войнах: за грехи политиков отвечают своими жизнями и здоровьем военные. Наверное, поэтому большинство военных становятся пацифистами. При ликвидации последствий аварий на промышленных объектах, даже при стихийных бедствиях, будь то наводнения или землетрясения, везде фактор разгильдяйства или казнокрадства приводит к тягчайшим последствиям. Примеров много, один из них - землетрясение в Спитаке, после которого выяснилось, что город построен не на бетоне, а на песке, так как строители изначально при строительстве разворовывали стройматериалы, поэтому все дома рушились, как карточные домики. Либо при прорыве дамб выясняется, что размыв происходит от неправильного строительства либо от неправильного ухода за дамбой. Я уже не говорю о трагедии на Чернобыльской АЭС. А страдают ни в чём не повинные люди. А какие-то герои – грудью на амбразуру! Вот так и в жизни, не только на войне. Мне приходилось формировать подразделение, которое убывало на ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС. Треть из этих людей сейчас уже ушла из жизни после полученной радиации, остальные стали инвалидами. Кто мог определить и проинструктировать, что радиация, полученная при работах на ЧАЭС опасна не только для здоровья, но и для жизни? Ведь если бы чётко соблюдались все меры предосторожности и нормы времени, то эти люди были бы сейчас живы. Чья это вина? Кому предъявлять претензии? Разгильдяям, которые организовывали охрану труда военных на объекте? Кто ответит?
   В своём дневнике я хотел в первую очередь вспомнить о тех, кто не вернулся с афганской войны:
      
         Давайте, ребята, помянем друзей…
         Наша память богата, забывать не смей,
         Как нас выручали в тяжёлый час,
         Как своими телами прикрывали нас.
              Как нас выносили в крови из-под пуль,
              Как пламя гасили, не бросив руль,
              Горящим факелом срываясь с обрыва,
              Нас с вами спасая от мощного взрыва.
                Как нас вынося, подставляя бока,
                «Восьмерки» валились от пуль ДШК,
                Как нас выручая полковая сестричка
                Свою кровь нам отдав, бледнела личиком.
                Мы вспомним о тех, кто не добежал
                До заветной скалы, СПСа, траншеи,
                Мы вспомним о тех, кто к несчастию стал
                Для «духа» в чалме удачной мишенью.
                Что нам причиталось - кто взял на себя,
                И жизнь нам досталась – им благодаря.
                Поклонимся в пояс могилам друзей,
                Наша память богата, забывать не смей!

      Эти стихи я написал через десять лет после возвращения из Афганистана. И если сегодня, по прошествии двадцати лет душа ещё не остыла, то я понимаю, каково было нашим дедам всю жизнь жить с тяжёлым грузом потерь Великой Отечественной войны. Ведь там гибли не тысячи, а миллионы, десятки миллионов людей. И не было у них центров реабилитации, не было тепличных условий жизни, как сейчас. Они возвращались в разграбленную или разорённую войной страну или на родные пепелища и впрягались в работу по восстановлению разрушенного за четыре года войны хозяйства.
      Мы же возвращались в кипучую, энергичную перестроечную жизнь в родные семьи, к любимым людям, к своим в общей массе здоровым и счастливым девушкам или жёнам. И только семьи погибших на этом пиру жизни выглядели чёрными пятнами, про которых быстренько пытались забыть. Мы, афганцы, старались забыть, потому что больно было вспоминать. А другим эти семьи были как бельмо на глазу. Ведь они просили или требовали к себе внимания, а какое тут внимание, когда вся страна шла на слом и нужно было урвать каждому кусочек пожирнее.
       И мне всю жизнь приходится жить с чувством вины перед родными и близкими погибших на Афганской войне ребят, потому что я смог создать свою семью, вырастить своих детей, заботиться о собственной жене и матери, а о семьях погибших позаботиться некогда. И сколько спившихся от утраты сыновей отцов или умерших от горя матерей? Кто их считал? Приезжал дважды на могилу к Борису Дятлову в Днепропетровск. В первый раз меня встретила его мать, мы проговорили с ней весь вечер, она поделилась своими воспоминаниями, я – своими. Дала мне его афганские фотографии, ведь у меня не было ни одной с его изображением. Отец в разговоре участия почти не принимал. Не знаю почему, но контакта с ним я не нашёл. А в следующий приезд узнаю, что мать лежит рядом с сыном на кладбище и отец для себя уже приготовил могилу, даже памятник поставил, только без даты смерти. Узнаю, что он спился.
       А жена Бориса вообще со мной не пожелала встречаться. Бог ей судья. Но я до сих пор храню рисунок дочери Бориса, который она подарила мне на память. Когда прослушиваю песни Юры Слатова, которые я записал в первый его приезд к нам на фестиваль солдатской песни, то ком в горле встаёт при исполнении песни «Разговор с портретом». Сейчас девочка уже выросла и наверное не помнит, как рисовала свой рисунок в то время, пока мы с её бабушкой вели неторопливую беседу. Но думаю, что и для таких девочек и мальчиков мои рассказы про войну будут интересны. Ведь в них рассказывается про их отцов и братьев. С каждым годом жизни всё чаще начинаешь думать о том, что оставишь после себя, кому передашь свои знания и мысли, накопленный опыт? Кому нужны мои воспоминания? Надеюсь, что тебе, дорогой читатель, если уж ты принялся читать этот дневник.


Список командования:
Командующий Ставкой Южного направления генерал армии Зайцев.
Командующий Туркестанским военным округом генерал армии Попов Николай Иванович.
Командующий 40 общевойсковой армией генерал-лейтенант Родионов.
Командир 108 мотострелковой дивизии генерал-майор Исаев.
Начальник армейской оперативной группы на перевале Саланг полковник Чугуй.
Командир 177 мотострелкового полка подполковник Уланов.
Заместитель командира полка – зам. начальника опергруппы майор Кузнецов (весной 1986г. получил звание подполковник и убыл на должность командира Ташкурганского полка).
Командир 3 горнострелкового батальона майор Валентин Глушко (осенью 1985г. убыл по замене в Союз), подполковник Ключников прибыл с должности начальника военного санатория.
Заместитель командира батальона майор Федорищев.
Заместитель по политчасти капитан _____________, майор Щукин.
Начальник штаба батальона майор Таранец.
Заместитель по технической части капитан Карасёв.
Помощник начальника штаба батальона старший лейтенант Ларин.
Начальник разведки – командир разведвзвода капитан Птичкин, лейтенант Дащанов.

КОМАНДНЫЙ СОСТАВ 7 ГОРНО-СТРЕЛКОВОЙ РОТЫ:

Командир роты:
     1.     Старший лейтенант МЕДВЕДЕВ МИХАИЛ (выбыл из списков части в ноябре)
2. Старший лейтенант ДЯТЛОВ БОРИС ЕВГЕНЬЕВИЧ, прибыл из разведывательной роты полка, родился  03.11.1958г. в г. Кривой Рог  Днепропетровской области Украинской ССР. Русский. В ВС СССР с 13.08.1976г. Окончил Киевское           ВОКУ. В ДРА с сентября 1985г. Принимал участие в 26 рейдовых операциях. 04.08.1986г. бронегруппа, возглавляемая           им, попала под сильный огонь. Оценив обстановку Дятлов грамотно организовал отражение нападения. В этом бою           подавил 2 огневые точки. При обстреле одна из гранат попала в БТР. Потеряв управление, машина упала в пропасть.           Дятлов погиб. За мужество и отвагу награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен на Сурско-          Литовском кладбище в Днепропетровске. Его имя занесено на плиту памятника воинам-интернационалистам           Днепропетровщины, погибшим в ДРА.
Заместитель командира роты: 
1. Старший лейтенант__________________ СЕРГЕЙ (после медсанбата, замена в Союз)(орден Красной Звезды)
2. Лейтенант ПЕТРОВ ГЕННАДИЙ
Заместитель командира роты по политической части: старший лейтенант ТЕНДИТНИК  ВИТАЛИЙ (ноябрь- февраль – госпиталь, отпуск в Союзе)

Командир 1 горнострелкового взвода:
                1. лейтенант ВАТАГИН ВАЛЕРИЙ (ноябрь-декабрь – Баграмский медсанбат),                орден  «За Службу Родине» 3 степени. (переведён в 8 роту)
                2.    Лейтенант ЛЕОНОВ  ВЛАДИМИР ВАЛЕНТИНОВИЧ, Ленинградская область, город Урюпинск,                улица Крупская 1 кв.4 (орден Красной Звезды)
Командир 2 горнострелкового взвода:  лейтенант АЛИЕВ ЧИНГИЗ

Командир 3 горнострелкового взвода:  лейтенант ПОПОВ ПАВЕЛ АДОЛЬФОВИЧ, АКС-1425546, (орден Красной Звезды)

Командир 4 гранатомётно-пулемётного взвода:  МЕЛЬНИЦКИЙ ГЕННАДИЙ (тяжёлое ранение – убыл в Союз)

Старшина роты: прапорщик БАНДРИВСКИЙ РОМАН

Техник роты: прапорщик ЗЯХАР НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ (нояборь - декабрь – Баграмский медсанбат)

РЯДОВОЙ И СЕРЖАНТСКИЙ СОСТАВ:

1. БЕЛКИН АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ, АКС-74 №822817, СП «Венера-6», младший сержант, ком. 3 отделения, командир СП «Ромашка». Призван 10.11.84г., член ВЛКСМ, холост, русский, среднее – столяр-сборщик, адрес: Краснодарский край, с. Горячий Ключ.
2. ВЕЛЬЧУ ВАЛЕРИЙ ДМИТРИЕВИЧ, АКС-74 №821776, командир СП «Роза», сержант, зам. ком. 3 взвода. Призван 2.5.83г., б/п, холост, молдаванин, средне-специальное - пчеловод, адрес: Молд. ССР, Леовский район, с. Сарата-Резешты, ДМБ-весна-86г.
3. ЗАЙДУЛЛИН АНАС САГИРОВИЧ, сержант, санинструктор роты, старшина 20 сторожевой заставы, родился 03.10.1964г. в деревне Татарская Тахтала Куйбышевского района Татарской АССР. Татарин. В ВС СССР призван 16.04.1984г. Куйбышевским РВК. В ДРА с октября 1984г. Неоднократно принимал участие  в боевых операциях. 04.08.1986г. находился в составе бронегруппы, которая при выполнении боевой задачи была обстреляна. В завязавшемся бою подавил 2 огневые точки противника. Оказывая помощь раненому товарищу, погиб. За мужество и отвагу награжден орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен в деревне Татарская Тахтала.
4. КОЖОМБЕРДИЕВ КАНЫБЕК ШАМШИДИНОВИЧ, младший сержант, командир 2 отделения, зам. ком. 3 взвода,  СП «Тюльпан». Призван 26.10.84г., член ВЛКСМ, холост, киргиз, среднеспециальное – тракторист, адрес: Кирг. ССР, Иссык-кульская обл., Иссык-кульский район, с. Чон-Сары-Ой.
5. МИХАЛЬЧУК П.Ф., сержант
6. НАУМОВ ВИКТОР ВАСИЛЬЕВИЧ, младший сержант, командир мотострелкового отделения, СП «Ромашка», в б/г Уланг,  родился 20.09.1966г. в селе Гремячево Кулебакского района Горьковской области. Русский. Учился в Вадском строительном техникуме. В ВС СССР призван 15.11.1984г. Вадским РВК Горьковской области. В ДРА с апреля 1985г. Неоднократно участвовал в боях с мятежниками. Проявил себя мужественным воином. При выполнении боевого задания погиб 04.07.1986г. Награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен в пгт Воротынец Горьковской области.
7. ОДИНЦОВ А.И., младший сержант, командир 3 отделения, призыв-весна-83г., член ВЛКСМ, холост, украинец, средне-специальное, адрес: 245134 Сумская обл., Глуховский район, с. Землянка.
8. ПАРХОМЕНКО, сержант
9. САЙДАШЕВ РАИС ХИССАТОВИЧ, АКС-74 №595661, младший сержант, старший стрелок, ком. 2 отделения, СП «Тюльпан», член ВЛКСМ, родился 26.03.1966г. в поселке Надцы Тобольского района Тюменской области. Татарин. Работал столяром в Атеринском леспромхозе Октябрьского района Тюменской области. В ВС СССР призван 28.10.1984г. Октябрьским ОРВК. В ДРА с апреля 1985г. Погиб в бою 12.07.1986г., выполняя боевое задание. Похоронен на кладбище посёлка Чамши Октябрьского района Тюменской области. Там одна из улиц названа его именем.
10. УТЮПОВ (ранение, орден Красной Звезды), младший сержант
11. ХОЛОВ А.Г. (орден Красной Звезды), сержант, пулемётчик-переводчик, призыв весна-84г., член ВЛКСМ, холост, таджик, 8 классов СШ, адрес: 735029 г. Душанбе, пос. Хахринов, уч. Новобад, ДМБ-весна-86 (в связи со смертью отца).

12. АБДУЛЛАЕВ  ТУРАБАЙ  КАМАЛБАЕВИЧ,  рядовой, старший стрелок, СП «Ромашка», член ВЛКСМ, холост, родился 24.09.1966г. на территории а/с имени Куйбышева Амударьинского района Каракалпакской АССР. Узбек. Учился в Нукусском сельхозтехникуме. В Вооружённые Силы СССР призван 25.10.1984г. Нукусским ОГВК. В ДРА с февраля 1985г. В составе своего взвода 04.08.1986г. выехал на охрану участка дороги. В районе населенного пункта ТАДЖИКАН подразделение подверглось сильному обстрелу со стороны противника. Абдуллаев открыл меткий огонь из личного оружия. Во время боя БТР, в котором он находился, получил повреждение и, потеряв управление, упал с обрыва. Абдуллаев погиб. За мужество и отвагу награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен на кладбище «Кулберген-Баба» в а/с им. Куйбышева Амударьинского района.
13. АВДЕЕВ
14. АРЗИЕВ
15. АШИРОВ МЕРЕДГЕЛЬДЫ САХАТЛИЕВИЧ, АКС-74 №823632, СП «Венера-8», рядовой, сапер, родился 04.01.1965г. в совхозе «Путь ленинизма» Гяурского района Ашхабадской области Туркменской ССР. Туркмен. Работал в родном совхозе. В ВС СССР призван 22.04.1984г. Гяурским РВК. В ДРА с сентября 1984г. Принимал участие в 3 боевых операциях. 02.01.1986г. на складе боеприпасов части в результате диверсии произошёл взрыв. Находившиеся рядом со складом солдаты были завалены рухнувшей стеной. Аширов бросился их спасать. Вытащив из завала двух раненых, стал освобождать третьего. В это время снова произошёл взрыв. Аширов получил тяжёлые травмы, от которых скончался 19.01.1986г.  За смелость и самоотверженность, проявленные при спасении своих товарищей, награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно).  Похоронен на кладбище пгт Аннау Гяурского с/с.
16. АШУРОВ
17. БАБАКУЛОВ, АКСУ-74 №516653, СП «Сатурн»
18. БИРДИГУЛОВ
19. БУЛГАКОВ
20. ВОЛГИН ОЛЕГ БОРИСОВИЧ, РПКС-74 №4640, СП «Луна», рядовой, стрелок, родился 30.04.1965г. в г. Ялта Крымской области. Русский. Учился в ГПТУ-21 г. Ялта. В ВС СССР призван 16.04.1984г. Ялтинским ГВК. В ДРА с ноября 1984г. Принимал участие в 22 рейдовых и засадных действиях. 04.08.1986г. в составе бронегруппы выехал для выполнения боевой задачи по охране маршрута. Во время движения БТР, на котором он следовал, был обстрелян противником из гранатомётов. Проявляя боевое мастерство, Волгин открыл огонь и подавил 3 огневые точки. Одна из гранат попала в БТР, и он, потеряв управление, упал в овраг. Волгин погиб. За мужество и отвагу награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен в г. Ялте.
21. ВОРОБЬЕВ, АКСУ-74 №257146, СП «Венера-8»
22. ГАЛИЕВ ИЛЬГИЗ МАСКУТОВИЧ, АКС-74 №599060, рембаза на Уланге, водитель БТР, призван 25.10.84г., член ВЛКСМ, холост, татарин, среднее (шофёр), адрес: УзССР, Ташкентская обл., Среднечирчикский район, пос. Карасу-2
23. ДАХАДАЕВ
24. ДЕНИСЛАМОВ
25. ЕВЕНОВ, СП «Тюльпан»
26. ЕВИНОВ
27. ЕЛЬШИН СЕРГЕЙ ВИТАЛЬЕВИЧ, АК-74 №596770, Баграмский рембат, водитель БТР. Призван 16.04.84г., член ВЛКСМ, холост, русский, средне-специальное – газоэлектросварщик. Адрес: г. Пермь, Мотовилихинский район, ДМБ-август-86г.
28. ИБРАГИМОВ Р.Х., пулемётчик, призыв – весна-84г., член ВЛКСМ, холост, чеченец, среднее, адрес: ДагАССР, Кызильурдовский район, с. Чандау.
29. ИБРАЕВ КУБАТБЕК АЗИМОВИЧ, АКС-74 №823572, СП «Венера-9», рядовой, старший стрелок, призван 9.11.84г., член ВЛКСМ, холост, киргиз, среднее (шофёр), адрес: КиргССР, Нарынская обл., Тянь-Шаньский район, к-з Куйбышев с. Мин-Булак.
30. ИДРИСОВ ИЛЬСШАТ АНВАРОВИЧ, рядовой, (ранение), пулемётчик, призван 28.10.85г., член ВЛКСМ, холост, татарин, средне-специальное – газоэлектросварщик, адрес: УзССР, г. Самарканд, Постдарюмский район пос. Чархин
31. КАЛИМУЛИН РИФАТ МИННЕГАЛИЕВИЧ, пулемётчик БТР, призван 19.10.85г., б/п, холост, башкир, среднее (шофёр). Адрес: БАССР, Илишевский район, с/с Дюмиевский, дер. Стародюмиево.
32. КАРЯГИН С.И., (в госпитале в Союзе, исключён из списков части) снайпер, призыв-осень-83г., член ВЛКСМ, холост, русский, среднее, адрес: 412627 Саратовская обл., Балтайский район, с. Садовка.
33. КАЮМОВ
34. КЛИМЧУК ВИКТОР ЦЕЗАРЕВИЧ, АКС-74 №822847, СП «Венера-8» пулемётчик БТР, призван 19.10.84г., член ВЛКСМ, холост, украинец, среднее (шофёр), адрес: УССР, Хмельницкая обл., Старосинявский район, с. Цимбаловка
35. КУМЕХОВ МАКСИМ МУРАДИНОВИЧ, снайпер, СП «Тюльпан», призван 25.04.85г., член ВЛКСМ, холост, осетин, среднетехническое – техник-технолог по приготовлению пищи. Адрес: КБАССР, Урванский район, с. Озрек,
36. КУРАМБАЕВ АДЫЛЬБЕК АМИНОВИЧ, пулемётчик БТР, призван 24.10.84г., член ВЛКСМ, холост, узбек, среднеспециальное (шофёр), адрес: ТуркССР, Ташаузская обл., Ташаузский район, с/с Майли-Джайнгел, колх. Большевик
37. КУРБАНБАЕВ, СП «Ромашка»
38. ЛАУРОВ
39. ЛУКИЕНКО (госпиталь)
40. ЛЮБИМОВ В.Б., водитель БТР, призыв-осень-83г., член ВЛКСМ, холост, русский, среднее, адрес: Саратовская обл., Саратовский район, с. Михайловка.
41. МАСАЛИМОВ
42. МИРДУРДЫЕВ (кличка – БАБУШКА)
43. МИХАЛЬЧУК П.В.
44. МУЗАФАРОВ (водитель)
45. МУРАТОВ ЭРКИН КУЙЧЕЕВИЧ, пулемётчик, СП «Ромашка», призван 28.10.85г., член ВЛКСМ, холост, узбек, среднеспециальное (повар), адрес: УзССР, Каршинский район Кашкадарьинской обл., колхоз Коммунизм уч. Сарай
46. МУСТЯ Н.И., стрелок-гранатомётчик, призыв-осень-83г., член ВЛКСМ, холост, молдаванин, среднее, адрес: 274884 Кишинёвская обл., Оргеевский район, с. Клищёво, ДМБ-весна-86г.
47. МУТАЛИМОВ
48. МЫРАДОВ, СП «Ромашка»
49. ПАДКИН
50. ПАНАЕВ ШЕВКАТ РОЗИЕВИЧ, АКС-74 №595276, СП «Венера-8», призван 10.4.85, член ВЛКСМ, холост, узбек, среднее, адрес: УзССР, Хорезмская обл., Ханкинский район, к/х Навои.
51. ПАСЬКО (ранение, орден Красной Звезды)
52. Прикомандированный связист ТАКТАШКИН
53. РЕДКОЗУБОВ ПАВЕЛ ВИКТОРОВИЧ, рядовой, снайпер, СП «Роза», б/п,, среднеспециальное, родился 12.01.1966г. в селе Арчман Бахарденского района Ашхабадской области Туркменской ССР. Русский. Работал слесарем – ремонтником  в РСУ-1 г.  Москвы. В ВС СССР призван 15.10.1984г. Домодедовским РВК Московской области. В ДРА с февраля 1985г. Участвовал в 14 боевых операциях. 04.08.1986г. находился на БТР в составе бронегруппы, обстрелянной мятежниками. От попадания противотанковой гранаты БТР потерял управление и упал в пропасть. Редкозубов погиб. Награждён орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ (посмертно). Похоронен в деревне Долматово Домодедовского района Московской области. Проживал по адресу: Московская обл., пос. Домодедово 8 кв.8
54. РЕЙМБАЕВ
55. САПАРТАЕВ ЖАКСАЛЫК КОЗБАЕВИЧ, , снайпер, СП «Ромашка», призван 16.04.85г., член ВЛКСМ, холост, казах, среднее, адрес: УзССР, Ташкентская обл., Коммунистический район, колхоз Свердлов уч. Кызылту
56. СЕЛЯКОВ, РПК-74 9358, СП «Венера-8»
57. СЕРГЕЕВ
58. СТАФЕЕВ, старший водитель роты, АКС –74 №599128, ГНС - Уланг
59. ТЛЕГЕНОВ МАРАТ ДЖАНКЛЫШОВИЧ, АКС-74 №825005, рядовой, пулемётчик, СП «Тюльпан». Призван 26.06.85г., член ВЛКСМ, холост, казах, среднее. Адрес: ККАССР, г. Нукус ул. Джумоназарова д.160
60. ФЕДУЛОВ М.И., водитель БТР, призыв весна-84г., член ВЛКСМ, холост, русский, начальное, адрес: Курганская обл., Макушенский район, деревня Краснотал, ДМБ-август-86г.
61. ХАЙТБАЕВ БАХРАМ АМИНОВИЧ, водитель БТР, призван 18.10.84г., б/п, холост, узбек, среднеспециальное (шофёр), адрес: ТуркССР, Ташаузская обл., Ташаузский район, с/с Майли-Джангел к-з Большевик бр.12
62. ХАЛЛИЕВ Ш
63. ХАЛИЕВ
64. ХОЛОВ (повар), узбек
65. ШИРШОВ В.А., снайпер, призыв осень 1983г., член ВЛКСМ, холост, русский, среднеспециальное, адрес: 142430 Московская обл., Ногинский район, деревня Ямкино, центральная усадьба д.7 кв.23. ДМБ-весна-86г.


Дневник командира л-та Попова П.А.:
24.10.1985г. Днём. Обстрел нашей колонны на другой стороне перевала, один ранен.
24.10.1985г. Вечером. Обстреляны наша и афганская колонны у селения Паджа. Сожжено 6
                наших машин, 2 убитых, несколько раненых. У афганцев – 12 машин сожжено.
27.10.1985г. Обстреляны наш пост и колонна.
27.10.1985г. Взорвался командир соседней 4 дорожно-комендантской роты.
29.10.1985г. Обстреляна афганская колонна у селения Мальхам.
04.11.1985г. Погиб наш прапорщик в колонне.
05.11.1985г. Взорвались 2 солдата с миномётной батареи.
07.11.1985г. Ночь на 8.11.85г. Реализация разведданных. Потерь нет.
09.11.1985г. Ночь на 10.11.85г. – 3.30 ч. у моего поста на мосту обстреляна советская колонна из
                гранатомёта. Потерь нет.
13.11.1985г. У селения Ахингаран хадовцами взято 4 духа.
13.11.1985г. Утро. Заминировал СП «Луна» и СП «Юпитер» для зимней консервации.
13.11.1985г. День. Реализация разведданных. Обстрелян наш БТР из ДШК. Взято 40 духов.
                Упустили Пано-Хана.
14.11.1985г. Сожжена наша машина у селения Мальхам. Убит солдат-водитель.
14.11.1985г. Погиб солдат дорожно-комендантской роты.
14.11.1985г. Реализация разведданных. Взято 13 духов. Потерь нет.
15.11.1985г. Реализация разведданных. Взято 5 духов. Потерь нет. На обратном пути оказана
                медпомощь афганскому мальчику, подорвавшемуся на мине.
16.11.1985г. Сожжена колонна афганских наливников – 12 машин. Мы обстреляны из миномёта.
                Потерь нет.
18.11.1985г. опрокинулся в пропасть наш БТР. При его вытаскивании по танку 2 выстрела из
                гранатомёта. Потери неизвестны.
22.11.1985г. Обстрелян из трёх ДШК новый комбат подполковник Ключников. 4 солдат
                тяжелораненых. 2 БТР сожжены. Первое боевое крещение нового комбата.
23.11.1985г. Сожжена колонна на УО 1 батальона. Пробит трубопровод. Несколько раненых.
24.11.1985г. Обстреляны наши БТР. 1 убит, 3 раненых.
24.11.1985г. Вечер. Сожжена советская колонна № 151 у селения Хиджан и далее по маршруту в
                5 местах (наши дивизионные боеприпасники). Потери: 14 убито, 21 ранено, 3 –
                пропали без вести. Сожжено 27 машин и 5 военторговских.
25.11.1985г. При отправке раненых в Пули-Хумрийский госпиталь я обстрелян на УАЗе.
26.11.1985г. Сопровождал колонны до Баграма.
27.11.1985г. Взято 4 духа.
29.11.1985г. При реализации разведданных взяты духи из банды Пано-Хана.
04.12.1985г. Я обстрелян на СП «Сатурн».
04.12.1985г. В ночь на 5.12.85г. вылазка в горы в район СП «Сатурн». Потерь нет.
05.12.1985г. Сожжена колонна наливников у кишлака Мальхам. 22 машины. Потери большие.
05.12.1985г. Вечер. Я с сержантом Холовым остановлен духами между Чарикаром и Баграмом
                (в районе, где был убит журналист Комсомольской Правды Секретарёв). Чудом
                избежал плена.
06.12.1985г. Обстрелян СП «Камень» (им.Федотова).
11.12.1985г. Разведывательно-поисковые действия в составе батальона в горах в районе
                кишлаков Мианаги-Калари. В 2.00 11.12.85г. у поста №6, к 3.00 – в районе СЗ №20,
                подъём по маршруту №2, к 9.00 на высоту 3125, к 16.00 в район развалин, в 18.00
                по сигналу КБ – спуск последними. К 18.30 броня в районе к. Аларкача перед 1
                мостом. С собой 2 сапёра, частота 400, запасная 410 – открытым текстом, сигнал к
                готовности в 1.30. (Потерь нет.)
13.12.1985г. Разведывательно-поисковые действия в составе батальона в горах в районе
                кишлаков Диринди-Кафтархана (с горы Мухаметшах). К 2.40 –в районе
                к. Каландаршах, к 6.00 –г. Мухамедшах, в 1.30 – готовность к выходу. 7 ГСР –
                первая, к 17.00 – закончить, частота 400, запасная 410, с собой 2 огнемёта и 6
                сапёров.  (Потерь нет.)
20.12.1985г. Подрыв на мине афганской машины у СЗ-18 (минбат) и советской машины у
                Джабаля.
26.12.1985г. Разведывательно-поисковые действия в составе батальона в горах в районе горы
                Мухамедшах, прочёсывание кишлака Диринди.
28.12.1985г. Большой пожар на трубопроводе у СЗ-20.
29.12.1985г. Умер от раны солдат на СП «Роза» 20 СЗ у Новикова и умер солдат в 9 роте.
30.12.1985г. Сожжена машина между 2 и 3 чайханой, перевернулась ещё одна.
02.01.1986г. Взрыв склада боеприпасов на СЗ «Хафтоннор» у инженерно-сапёрной роты,
                погибли лейтенант-химик и солдат, 6 раненых.
09.01.1986г. Зарезан солдат в 5 роте.
10.01.1986г. Разведывательно-поисковые действия в составе батальона у Чёрной Скалы, чесали
                кишлак. Взят склад боеприпасов и оружия. Я обзавёлся масккостюмом и ножом.
11.01.1986г. Разбился прапорщик Мухин, на УРАЛе упал в пропасть.
19.01.1986г. Чесали кишлак Калари.
21.01.1986г. Переселились на СЗ-20, СП «Роза», «Ромашка», «Тюльпан».
23.01.1986г. Обстреляны БТР и машина 5 роты, 2 солдата ранены.
27.01.1986г. Ранен в ногу солдат ПТВ.
20.02.1986г. Ночью у своей заставы столкнулся с бандой. Потерь нет.
21.02.1986г. Духи ночью лезли на СП «Ромашка». Потерь нет.
22.02.1986г. Духи ночью лезли на СП «Роза». Потерь нет.
23.02.1986г. Проводил засаду у 2 чайханы. Лисы.
24.02.1986г. Ранен солдат дорожно-комендантской роты у 2 чайханы. В ответ прочесал со своей
                группой сразу три кишлака.
25.02.1986г. Чесали 3 чайхану.
01.03.1986г. Три банды духов вышли ко мне на Уланг.
02.03.1986г. Засекли радиостанцию в кишлаке Калавуланг.
                Март 1986г. Взорвался БТР 4 роты. Погиб водитель (Пончик), ранены замполит,               
                зампотех, старшина.
Март 1986г. Обстреляны наши батальонные разведчики, 2 раненых.
Март 1986г. Обстрелян ком. взвода обеспечения, 2 раненых.
23.03.1986г. Операция в составе батальона в районе кишлака Самида.
01.04.1986г. Сдались духи в количестве 20 человек под командованием Махмат-Азама. Встали у
                кишлака Хамбаи.
Апрель 1986г. Сдались духи около 20 человек под командованием Абдель-Гафара. Встали у
                кишлака Калари.
18.04.1986г. На СП «Гора-2» вышла банда в 60 человек. Потери: 3 убитых, остальные ранены.
19.04.1986г. Операция в составе батальона в районе кишлака Амирхейль и далее. Взято 30
                духов, 6 ДШК, 4 РПГ.
25.04.1986г. Обстрелян СП «Ромашка» из БО и миномётов.
Май 1986г. Сдался со своей бандой Хан-Мамад.
Май 1986г. При возвращении из Кабула я обстрелян у своей заставы. Прострелен шлемофон.
17.05.1986г. Я попал в госпиталь.
12.07.1986г. Погиб сержант Сайдашев.
04.08.1986г. Погибли: командир роты Борис Дятлов, сержант Зайдуллин, солдаты Абдуллаев,
                Редкозубов, Волгин.


13.10.1985г.

Этот день запомнился мне наиболее ярко. Наверное оттого, что всё было впервые и необычно. Начну с того, что в Афганистан я попал не сразу по выпуску из училища, как хотелось, а пришлось ещё послужить в Туркестанском военном округе до октября месяца. Поначалу я попал в город Чирчик, где меня зачислили на должность командира взвода. Но взвода этого я так и не увидел, потому что нас, молоденьких выпускников различных училищ, которые изъявили желание проходить службу в Демократической Республике Афганистан, командование решило отправить на переподготовку в учебный центр, который находился недалеко от города Геок-Тепе в Туркмении. Туда мы отправились поездом через всю Среднюю Азию. По прибытии нас расселили в казармы, где одновременно находилось три роты офицеров. Нас разбили повзводно, назначив командирами взводов и отделений из нашего же числа таких же офицеров. Ротой командовал майор с орденом Ленина на груди. В советские времена орден Ленина был высшей наградой Родины, поэтому мы с благоговением смотрели на нашего командира и тайно завидовали ему, познавшему тяготы Афганской войны. Он же смотрел на нас, как на мальчиков, обречённых на смерть, прекрасно понимая, что не все из нас вернутся назад живыми и здоровыми.
Первые дни организмы наши никак не могли приспособиться к местной привозной питьевой воде, поэтому у общественных туалетов на улице выстраивалась целая очередь. Мог ли представить великий русский поэт А.С.Пушкин, что его произведение так пошло перефразируют у входа в туалет – «туда не зарастёт народная тропа!» около месяца шла адаптация организма, и большинство из нас исхудали оттого, что местная пища просто не усваивалась нашими желудками. Ежедневно мы выходили или выезжали на занятия то в горы, то в пустыню. Учились ориентированию на местности, выживанию в условиях горно-пустынной местности, лазать по горам и скалам хребта Копет-Даг, стрелять с поправками на разность высот и многому другому. По выходным мы имели возможность отдыхать. Отдых состоял в том, что можно было съездить в Ашхабад промотать деньги в ресторане, бане или парке отдыха. Меня поразило то, что в Центральном парке отдыха столицы республики на танцплощадке танцевали только мужчины. Женщин даже не запускали. Что же было ожидать в провинциальных городках? Тем более удивило меня то, что по центру города ходили женщины в паранджах, это в столичном городе, когда наша советская пропаганда на весь Советский Союз вещала, что освободила женщин Востока от пут средневекового рабства и предрассудков. На эту тему ярко запомнился один случай: когда мы возвращались с очередного занятия через бахчевые поля, то при приближении к группе женщин, пропалывавших то ли дыни, то ли арбузы, заметили лежавшего среди гряд грудного младенца, которого облепили мухи. Но он не кричал, а мирно посасывал марлевый мешочек в виде соски с наркотической травкой. Одна из женщин заметила наше приближение и что-то закричала остальным. Те как по команде задрали кверху юбки, прикрывая лица. Ну совсем как в фильме «Белое солнце пустыни». А старуха что-то зло кричала нам вослед, пока мы удалялись. Вот такое кино!
Я попал в роту, которая проходила усиленную подготовку по программе горных стрелков. Там я познакомился с ледорубом, верёвками, узлами, крюками, репшнурами и инструктором Сергеем Баякиным, который гонял нас по скалам. Научился скоростному спуску и подъёму по вертикальной стенке, вязанию седла для спуска раненых и другим горным премудростям. Но большинство из этих премудростей мне не пригодилось, кроме способности ориентироваться в горах в кромешной ночи, правильному рассредоточению нагрузки на теле, выносливости да умению подолгу обходиться без воды. А верёвки и ледорубы у нас в Афгане всё-таки были, только мы их с собой не брали, хотя и приходилось подниматься до пяти тысяч метров, предпочитая запасаться боеприпасами. Когда подходили к концу денежные запасы, мы по выходным ездили на подземное озеро Бахарден, взяв с собой ящик пива на компанию из трёх-четырёх человек. А когда вовсе заканчивались деньги, то мы отдыхали в казарме или в местном арыке, после которого приходилось долго отмываться. Но большинство всё-таки в этот арык не рисковало залазить, так как он не вызывал доверия своей вонью и грязью.
В один из таких выходных дней мы, прокутившие свои денежные запасы, сидели в Ленинской комнате и смотрели телепередачу «Служу Советскому Союзу». На экране целый час журналист Проханов рассказывал про то, как он на перевале Саланг попал в настоящие боевые действия, где душманы совершили налёт на автомобильную колонну, уничтожив более десятка наливников и другой техники. В то время шёл 1985 год, когда к власти в стране пришёл Горбачёв и объявил о гласности и ускорении. Куда и что ускорять мы смутно понимали, но вот гласность внезапно для нас обнаружилась в этой передаче. Это была, по-моему, первая передача, в которой говорилась правда о войне в Афганистане. Ведь до этого наши средства массовой «дезинформации» не имели права рассказывать о боевых действиях. Люди погибали в Афганистане и получали награды только в борьбе за урожай или со стихийными бедствиями. А здесь правда-матка в лицо! Мы бурно восприняли эту передачу, начали обсуждать, высказывать свои мнения, предполагать, кому доведётся служить в том батальоне, про который рассказывалось в передаче. Даже кинули символический жребий, который выпал на меня. И откуда мне было знать тогда, что жребий этот был верным? После обеда этого дня всех оставшихся в роте построили в расположении и представили полковнику из штаба округа, который приехал за первой группой офицеров для отправки в Афган. Добровольцам было предложено выйти из строя. Я в числе добровольцев в команде из двадцати пяти человек был направлен обратно в Чирчик для оформления документов на командировку «за речку». По пути следования на станции Мары один лейтенант был снят с поезда с желтухой, другого постигла такая же участь в Учкудуке.
По прибытии в часть документы на нас уже были оформлены. Нам оставалось пропить все оставшиеся деньги и дождаться своего борта. Почему-то Чирчик я помню смутно. Помню только, как где-то в центре города мы дружно отмечали в каком-то ресторане нашу отправку «за речку» (тогда было запрещено говорить, что мы уезжаем в Афганистан, и это слово заменялось словом речка), где гуляли одни офицеры. Перед отправкой в Афганистан прямо в центре города у почтамта встретил своего однокашника по Уссурийскому Суворовскому военному училищу Валеру Шкорба, который по окончании разведфака Киевского общевойскового командного училища тоже попал служить в Чирчик в бригаду спецназа. Он отправлял телеграмму своей любимой. Я ему занял пятьдесят рублей на покупку обручального кольца, потому что он собирался жениться, а мне в Афгане деньги советские были не нужны. Договорились, что вернёт при встрече. Я ещё пошутил, что придётся выжить, чтобы получить назад долг. Я ещё пошутил, что придётся выжить, чтобы получить назад долг. Где же ты, товарищ моих детских казарменных игр и увлечений? Советский полтинник за тобой, никакой другой валюты при встрече не возьму! После ресторана мы всей толпой приплелись в офицерское общежитие, где продолжали бодрствовать, играя в карты. Никто в свою последнюю ночь перед отправкой в Афган не хотел терять время на сон. Я в то время был абсолютно не пьющий после перенесённой в тяжёлой форме желтухи, поэтому меня несказанно удивило то обстоятельство, что кровать подо мной, на которой я лёжа читал какую-то книгу, в один прекрасный момент начала ходить ходуном и люстра надо мной начала раскачиваться. Сперва я не понял, что произошло. Но когда от стены отделился плательный шкаф и угрожающе пошёл на меня, широко расставив свои дверцы, как руки, я истошно заорал. Мужики отвлеклись от игры и кто-то знающий, видать из местных, крикнул: «Атас, землетрясение!». Что тут началось! Мужики, по-пьне ничего не соображая, начали выпрыгивать из окон, благо был всего лишь третий этаж. Один из них сломал ногу, и наша доблестная команда сократилась ещё на одного лейтенанта. Более трезвые спокойно вышли на улицу и наблюдали это природное явление с удивлением. Некоторое время земля под ногами ходила ходуном. Местное население, к нашему глубочайшему удивлению, спокойно вышло из домов со спальными принадлежностями и расстелилось спать прямо на земле, не обращая внимания на наше недоумение. Впоследствии я узнал, что сила землетрясения составила около пяти баллов.
Поутру мы поехали в военный аэропорт Тузель для отбытия рейсом Ташкент-Кабул. Но какое же было наше негодование, когда мы узнали, что на всю нашу команду в загранпаспортах что-то не проставили: то ли печать, то ли подпись. Как мы завидовали лейтенантам из Тюменского инженерно-сапёрного училища, которые улетали самостоятельной командой с благополучно оформленными визами. Откуда мы могли знать, что этот самолёт не долетит до Кабула, а будет сбит над горами Гиндукуша поступившей на вооружение душманам американской ракетой «Стингер» класса «Земля-Воздух». Об этом мы узнали на следующий день, когда, уже протрезвевшие за неимением денег, приехали на очередную отправку борта. В душе благодарили ту нерадивую работницу, по вине которой нам пришлось задержаться в Союзе ещё на сутки, и которую мы материли несколько часов назад. Нас загрузили в транспортный самолёт «Антей» вместе с горой каких-то ящиков, мешков, баулов и чемоданов. Разместились, кто где мог. Я завалился между ящиков, завернувшись в брезент. Так и проспал до самого Кабула, пока меня товарищ не разбудил. В утробе самолёта стояла неимоверная холодина и люди постоянно прикладывались к кислородным маскам, которые располагались по бортам самолёта. Машина начала резко сваливаться в штопор. Почти до самой земли мы летели, как в невесомости, так резко вниз по вертикали экипаж уходил от возможных ракетных пусков. Желудок подступил к горлу, благо был пустой. Перед самым приземлением самолёт вошёл в горизонталь и тут же приземлился, сделав всего виток вокруг аэродрома. Мы вышли из самолёта, помогли разгрузить ящики и всей командой были направлены в накопитель пересылки, где сосредотачивается весь приехавший народ. Время было вечернее и на ночь глядя машины из аэропорта не выезжали. На ужине меня удивило то, что все ели за десятиместными столами одинаковую пищу, не расплачиваясь за еду. Этот ритуал во всём Афгане соблюдался неукоснительно, будь ты свой, будь ты командированный, будь ты проезжающий мимо. Голодным никого не оставят.
Наутро я попутным БТРом с одним из товарищей выехал в направлении воинской части, которая была указана на наших предписаниях. Это оказался штаб Баграмской дивизии. По прибытии в Баграм мне вручили другое предписание, в котором значилось, что я должен заменять уже другого офицера с фамилией Кумегер, и направляться в войсковую часть полевая почта 51863. что это такое я и не представлял себе. Выйдя из штаба дивизии присел на скамеечку в курилке рядом с молодой женщиной, у которой тоже было предписание в ту же часть. Мы начали опрашивать местных офицеров о своей будущей войсковой части, на что один из проходивших мимо ответил, что только недавно вернулся оттуда, где расположена наша будущая часть. Это оказался старший лейтенант из дивизионного разведбата. «Видите вон те горы?» - спросил он нас, указывая рукой на вдали растянувшийся хребет. «Ну, видим,» - ответили мы. «Так вон в том месте, где на вершинах виднеется снег, вы и будете служить. Это называется перевал Саланг,» - уточнил он. Я сразу же вспомнил ту телепередачу с журналистом Прохановым. Да, бывают же в жизни интересные совпадения.
Но это ещё не самое интересное совпадение. Самое чудесное совпадение было у меня связано с Валерой Ватагиным. С ним мы учились в Уссурийском Суворовском военном училище. Он был моим «стариком», то есть учился курсом на год старше меня. Но мы вместе с ним занимались вольной борьбой, он был тяжелее меня и часто спарринги на тренировках проводились не со своим весом, а с другими весовыми категориями. Это для развития скорости и реакции тяжеловесов и накачки мышц легковесам. Когда я начал заниматься вольной борьбой, я весил всего пятьдесят два килограмма. А когда выпускался из училища, то весил уже шестьдесят четыре. А Валера весил тогда более семидесяти. И для тренировок он обычно выбирал меня. Тяжко мне приходилось в его мощных объятиях, но я сопротивлялся до конца, это ему и нужно было. Наш тандем распался, когда он на год раньше меня окончил училище. Но каково было моё изумление, когда через год я по окончанию Суворовского училища приехал поступать в Омское высшее командное общевойсковое, и первый человек, который мне встретился на КПП училища, оказался Валера Ватагин. До чего же я был обрадован, когда по прибытии на Саланг на свою будущую заставу первым, кого я увидел в расположении штабного помещения роты, был опять же Валера, который вальяжно восседал на КАМАЗовском кресле в гордом одиночестве. Но ещё интереснее получилось, когда уже после службы в Афганистане и «отдыха» в различных госпиталях я попал служить в Новосибирский дисциплинарный батальон и однажды, возвращаясь из части после очередного дежурства, увидел у КПП до боли знакомую фигуру, которая неторопливо шествовала вдоль забора части в моём направлении. Кто бы это был? Да, именно он, Валера Ватагин, сразу после Афгана был направлен для прохождения дальнейшей службы в Новосибирский дисбат. Вот такие бывают совпадения!
Ну, а пока я рассуждал о превратностях судьбы, офицер из разведбата рассказывал нам о перевале Саланг множество интересных историй. Мы с ним после нашей первой встречи ещё дважды встречались. Когда я, будучи уже прожжённым воякой, заезжал в штаб дивизии по делам; да после двухмесячного лежания в Кабульском госпитале, когда я с пробитой и заштопанной подполковником медицинской службы Савенковым Виктором Павловичем головой возвращался к себе в полк. А пока мы смотрели на него с открытыми ртами и ловили каждое его слово. Он же проводил нас на попутный БТР, который выходил в сторону нашего полка. Сожалею, что не запомнил ни имени, ни фамилии офицера, да и молодой женщины тоже, хотя с ней мы встречались раза два-три в полку. Всё, что не было записано в блокнот, ушло из моей памяти, кроме впечатлений о событиях. Поэтому ни дат, ни имён, ни фамилий, ни адресов, ни цифр в голове моей не сохранилось, кроме тех, что остались в письменном виде. А вот яркие эмоциональные воспоминания остались с такими подробностями, что даже сейчас, по прошествии почти двадцати лет закрываю глаза и вижу всё в цветах и красках. Весь свой участок ответственности могу на карте нарисовать, не говоря уже о расположении заставы, постов, минных полей и заграждений. Вот так вот бывает избирательной память.
По приежду в полк представился командиру полка. Тот кратенько ознакомился с моей биографией и объяснил мне, что полк располагается здесь, в «зелёнке». Но мне придётся служить на перевале Саланг, потому что лейтенант Кумегер, которого я должен был заменять, проходил службу в третьем горнострелковом батальоне командиром третьего взвода седьмой горнострелковой роты, а в данное время он находится на излечении в госпитале. На следующий день попутным БТРом я отправился на перевал. С утра в полку уже стояла жара. Но по мере приближения к перевалу становилось всё холодней и холодней. Местами на хребтах виднелся снег. Растительность всё скуднела, а перед перевальным участком её вообще не было. Громоздились одни скалы, покрытые какими-то лишайниками или жухлой коричневой травкой. А в основном голые камни возвышались непосредственно над дорогой с правой стороны. С левой же открывалась глубокая пропасть, по дну которой текла речушка с труднопроизносимым названием Калавуланг. Для меня, до этого видевшего только низкорослые Уральские горы, Уссурийские и Забайкальские сопки да Крымское побережье, картина выглядела величественной и зачаровывающей. До штаба батальона добрались без происшествий.
К командиру батальона майору Глушко попал сразу же после знакомства с начальником штаба майором Таранец. Тот объяснил мне, что у комбата малярийная лихорадка и он сейчас находится в своей комнате, которая располагается тут же в штабе, только на втором этаже. Мы прошли к комбату в комнату. Он сидел на солдаткой койке и потел. Лихорадка после малярии выбивает человека из нормальной колеи. Комбат оказался высоким для моего роста и очень худым человеком, ему же под стать был и начальник штаба. Вообще, на перевале я не видел полных офицеров или прапорщиков, чего не скажешь про командный состав в штабе дивизии или армии. Даже прапорщики в полку позволяли себе эту роскошь. У нас же в горах не зажиреешь. Это я почувствовал сразу же .пройдясь от БТРа до штаба батальона. Вдруг почему-то у моего спортивно подготовленного организма появилась одышка и усиленное сердцебиение. Так встречают горы новичков. Нехватка кислорода обнаруживается при прохождении уже шагов тридцати. Месяца через три постоянного проживания в горах на высоте более трёх тысяч метров это перестаёт ощущаться. Комбат кратко довёл задачу батальона, объяснив, что подразделение задачу выполняет самостоятельно в отрыве от основных сил полка, дивизии и армии, так что надеяться здесь не на кого, поэтому начал гонять меня по всей программе знаний выпускника военного училища. В общем остался доволен, сказав, чтоб я не обижался, это необходимо для службы. Почему – я понял в этот же день, когда мне рассказали про чудачества лейтенанта Алиева, который прибыл за день до меня. На заставу меня довезли на БТРе. Это была двадцать первая сторожевая застава, которая по местному называлась Хаффтоннор, но многие «неграмотные» называли её Автонур. Командовал ею старший лейтенант Михаил Медведев, родной брат моего сокурсника по роте, который был у нас в курсантской роте каптенармусом, а по-простому – каптёрщиком. Трогательная встреча с Валерой Ватагиным придала мне уверенности в своих силах, тем более, что Медведев тоже оказался выпускником Омского ВОКУ, да ещё и моей же шестой роты. Когда я поступал в училище, он как раз его окончил. Невероятное везение: где-то за границей, в Богом забытой стране Афгании в одной роте встречаются три выпускника одного училища, да ещё связанных дружбой и родственными знакомствами. Вот так началась моя служба в Демократической Республике Афганистан.


15.11.1985г.

Кавалеру ордена «Красная Звезда», сержанту - санинструктору 7 горнострелковой роты Зайдуллину Анасу Сагировичу, погибшему в Афганистане  4.08.1986г., посвящается.

      Ранним утром ходили минировать сторожевые посты «Луна» и «Юпитер» с сапёрами из инженерно-саперной роты, которая располагается на нашей заставе и организационно входит в подчинение командира нашей 7 горнострелковой роты, как начальника гарнизона «Хаффтоннор». На зиму нашим постам приходится спускаться с гор на заставы, так как жизнеобеспечение постов в некоторых местах при снежном покрове невозможно. Да и «духи» перестают после выпадения большого слоя снега передвигаться по вершинам многих гор, ведь высота некоторых постов достигает более 4000 метров над уровнем моря.  К обеду вернулись на заставу усталые, но довольные. Всё обошлось без эксцессов.
 После обеда  на заставу без всякого предупреждения на попутном БТРе прибыл заместитель командира полка, а по совместительству  – заместитель начальника армейской опергруппы на перевале Саланг, майор Кузнецов. Командовал опергруппой полковник Чугуй, он являлся заместителем командующего артиллерией 40 армии. Сам Чугуй на заставах появлялся редко, это «удовольствие» он предоставлял своему заместителю, тем более что тот одновременно при проверках представлял командира полка. Проверки приезжали на заставы нечасто, а более хитрые командиры застав вообще умудрялись от них избавляться очень нехитрым способом: узнав, что на пути к заставе едет кто-либо из начальства, организовывали беспорядочную стрельбу, которую выдавали за нападение «духов». На соседних заставах, прослышав о нападении, предупреждали проверяющих начальников, и те восвояси возвращались, не желая подвергаться лишний раз опасностям. Но, к чести майора Кузнецова, этим его было не обмануть, так как он сам рвался в бой, чтобы выдвинуться по службе или заработать награду. В армии для офицера продвижение по службе возможно либо собственным горбом и здоровьем, либо «длинной и мохнатой» рукой. Не знаю, чего было в его военной карьере больше, но за 8 лет службы после окончания Омского командного общевойскового училища он успел окончить военную академию и получить должность заместителя командира полка.  Наш полк отвечал за самый опасный участок дороги «жизни»  Хайратон - Кабул, от населённого пункта Душак и до Чарикарского танкового полка в Чарикарской «зелёнке». Но самый трудный участок  - ущелье и перевал Саланг, который разделял две афганские провинции Баглан и Парван, достался нашему 3 горнострелковому батальону. Именно этими провинциями «владел» знаменитый на весь Афганистан Ахмад-шах Масуд, который постоянно вылазками своих моджахедов тревожил наши заставы, посты и «секреты», долбил афганские и наши колонны на «дороге жизни» и не давал мирно спать нашим военачальникам. Недаром за его голову и голову его заместителя Пано-хана командование обещало звезду Героя Советского Союза.
 Кузнецов вошёл в расположение штаба заставы, который представлял собой комнатку на пять кроватей с письменным столом, тумбочками и полкой для книг. В углу размещалась печка-буржуйка, на столе – керосиновая лампа. Небогато, но уютно, особенно после длительных походов по горам. Прикрыв плотно за собой дверь, он по-дружески поздоровался. Мы с командиром роты Михаилом Медведевым были тоже выпускниками Омского командного училища, и с первого дня знакомства у нас завязались доверительные отношения. Тем более мы учились в одной роте, только через выпуск: Кузнецов оканчивал училище в 1977, Медведев в 1981, а я в 1985 году.
- Ну, здорово, как дела?
- Здравия желаем! В зоне ответственности без происшествий. Пока всё в норме. Заминировали два поста: «Луну» и «Юпитер», личный состав отдыхает, устали.
       К усталости прибавилось ещё по 200 грамм водочки за успешно проведённое мероприятие, благодаря чему весь офицерский состав кроме меня и ротного спали богатырским сном, никак не отреагировав на появление в расположении роты высокого начальства. Ротный тоже любил побаловаться спиртным,  но в самом крепком опьянении по его голубым глазам невозможно было догадаться о количестве принятого  «на грудь». И в этот раз майор ничего не заметил, тем более что после «принятия на грудь» было заведено правило употреблять «антиполицай», о котором в Союзе ещё и слыхом не слыхивали.
- Когда будешь «Сатурн» минировать?
- На днях собираюсь.
- Смотри, а то снег выпадет – не успеешь.
- Успею, снег – не проблема, лишь бы «духи» не помешали.
- Позавчера мы «духов» у первой чайханы брали, помнишь? Так вот один из них оказался
личным связным Пано-хана. Говорит, что скоро «гостей» встречать придётся.
       Гости – это рейдовые «духи», которые периодически приходили из Пакистана, поднимали в ружьё всё население местных кишлаков и их силами проводили боевые операции. Этих приходилось ждать с особым вниманием, так как много неприятностей приносили их внезапные набеги. И плох тот командир, который своевременно не располагает  информацией об их появлении в зоне ответственности.
- За позавчерашних и вчерашних «духов» тебе причитается.
- Что, медаль или орден?
- Куда хватил! Орден ему на блюдечке с голубой каёмочкой! Ты думаешь, взяли  53 бородача – и сразу к награде? Это ведь ещё доказать надо. А будет как обычно: поработают с ними ХАДовцы, пару-тройку к стенке поставят, а остальных опять по домам распустят. И получится, что ты не 53 бандита поймал, а пятьдесят невинных дехкан ни за что, ни про что обидел. А то, что с ними трое командиров было, так это не их вина, они мирные люди и не хотят войны. Это их насильно заставляют оружие в руки брать. Ты что, уже полгода на войне, а ещё не понял политику?
- Да всё я понимаю! Обидно только, ведь завтра снова эти же самые «духи» в меня стрелять будут. К стенке бы их всех разом!
- Ну, так можно вообще всю страну к стенке поставить.
- Моя бы воля – поставил бы!
- Ладно, хватит! Теперь о деле. Снова нужно по чайханам проехать, отучить бородатых на виду у всего народа шастать, чтоб не чувствовали себя в безопасности. Позавчера взяли 40 духов, вчера 13, сегодня, думаю, человек 10 наберём.
- Быстро, твари, учатся!
- Мы бы так быстро учились, как они, глядишь, меньше бы потерь несли. А то, как новый
призыв приходит, так начинается утро в деревне. Лейтенанты желторотые прямо с училищ без предварительной подготовки  на войну попадают. Как тут твои новенькие? Освоились? Чего молчишь, про тебя спрашиваю?
- Вы ко мне, товарищ майор?
       Я сидел молча, и разговор слушал краем уха. Не привык с детства встревать в разговоры старших. На углу стола заполнял «блокнот командира», так как ещё не всех своих бойцов знал даже в лицо, потому что взвод был разбросан по горным секретам и постам на дороге.
- А к кому ещё? Ты тут один лейтенант бодрствуешь. Как освоился? Уже три недели служишь. Не пожалел ещё, что напросился сам в это дерьмо?
- Я не в дерьмо просился, а служить. Раньше познаешь боевой опыт, легче потом служить будет. Я к этому готовился шесть лет.
- А с чего это шесть, а не четыре?
- Так я ведь ещё с Суворовского училища решил, что на мою жизнь Афгана хватит. Вот и готовился специально.
- Ишь ты, стратег. Помню, говорил. Неплохо тебя выучили в Геок-Тепе, хорошего о тебе мнения и вот Михаил, и замполит. Честь нашего училища береги, нас тут всего трое на весь Саланг.
- Четверо, товарищ майор.
- А, да, Ватагина ещё забыл. Ну, этот не даст себя в обиду. Да и освоился уже. Как, Михаил, это чудо себя ведёт? Я имею в виду лейтенанта Алиева.
       Чингиз Алиев – выпускник Орджоникидзевского общевойскового командного военного училища, прибыл в наш батальон за два дня до меня. При первой же встрече с командиром батальона майором Глушко показал нулевые знания по всем вопросам и на ехидный вопрос о том, чем это он четыре года занимался в училище, ответил, что ходил по девкам и пил водку. Поставили его старшим поста, где до него прекрасно справлялся сержант. Построил Алиев бойцов, познакомился и в первый же день решил переоборудовать укрепления, для чего посадил за руль БТРа первого попавшегося солдата с целью переставить БТР в другое место. Да только солдат оказался не водителем и первым делом снял БТР с ручного тормоза, после чего машина добросовестно покатилась в пропасть. Хорошо, что оказалась очень устойчива и не перевернулась, а просто проскакала 200 метров вниз и уперлась в валун. Алиев построил бойцов и бросил клич: кто пойдёт спасать друга? Друга, конечно, желали спасти все, но недвусмысленно намекнули, что там внизу минное поле, а на носу уже вечер, можно не успеть. Алиеву очень хотелось, чтобы о происшествии не узнало командование, поэтому он, как истинный командир, вызвался идти первым и взял с собой двух добровольцев. Спустились-то они благополучно, но тут не вовремя наступила ночь. Вытащили они бойца, а тот весь синий, ведь пока он усиленно цеплялся за руль, по нему всю дорогу стучало и било всё, что могло сорваться с кронштейнов, а в БТРе металлолома предостаточно, тем более что машину используют не только как средство передвижения, но и как склад на колёсах. Боец кряхтел, стонал, охал и ахал так, что с перепугу наш истинный герой, забыв, что в любом БТРе, как, впрочем, и в любой боевой машине, есть радиостанция, начал пулять трассерами в сторону ближайшей заставы, чтобы привлечь к себе внимание. Внимание-то он привлёк, но уж чересчур пристальное. Командир заставы, старший прапорщик Ярошевский, отличался самостоятельностью и умением быстро принимать решения. Решение было принято незамедлительно - при нападении на заставу отвечать всеми имеющимися огневыми средствами. Когда вокруг группы Алиева начали рваться пули и снаряды разных калибров, то лейтенант сразу вспомнил, что в критических ситуациях можно позвать на подмогу по средствам связи и «случайно» обнаружил в БТРе радиостанцию Р-123, по которой не  человечьим голосом с сильным азербайджанским акцентом заголосил: «Нэ стрэляйте, это я, лэйтэнант Алиев!!!» Но было уже поздно, потому что на подмогу усиленно оборонявшемуся Ярошевскому мчалась бронегруппа батальона во главе с командиром. Приключение это вошло в летопись батальона на многие годы, а лейтенант Алиев был переведён под неусыпный контроль командира 7 горной роты старшего лейтенанта Медведева.
- Да пока нормально.
- Это я про желторотиков когда говорил, то его имел в виду. Ладно, не будем отвлекаться. Кого мне для работы даёшь?
- Кого же ещё? Попова, конечно, он у нас сегодня дежурный по заставе.
       Я понимаю, что кроме меня на боевой выезд больше «по состоянию здоровья» никто поехать не сможет, поэтому сразу подтягиваюсь и становлюсь внимательным к разговору.
- Что это он у тебя бессменно третьи сутки, что ли дежурит? Вчера со мной был, позавчера тоже.
- Ему полезно приобретать боевой опыт.
       Что тут скажешь? Всё логично. Назвался груздём, напросись и в кузовок. Хотя я с удовольствием встречал такие предложения. По молодости лет мне хотелось чем-то себя проявить, доказать кому-то, а может самому себе, что я тоже не лыком шит, тоже кое на что способен. Поэтому рвался на все задания, даже самые не престижные. Но брать «духов» - это на войне самое престижное, поэтому мне льстило отношение ко мне командования и хотелось ещё с большим рвением доказать свою необходимость участия во всех мероприятиях батальона. Я с благодарностью глядел на ротного.
- Готовь группу на выезд, да не забудь санинструктора с собой взять.
- Куда ж я без него? Он с первого дня у меня на плечах сидит. Прогнать не могу в десантное отделение. С одной стороны сержант Зайдуллин, а с другой рядовой Падкин. Я им говорю – марш в десант, а они отвечают: «Нет, Вы командир, без Вас все погибнем, а в нас попадёт – одного бойца лишимся, зато группа целой останется».
- Молодцы! Толковые у вас бойцы. Разумно мыслят.
       Через полчаса мы уже колесили по бетонной ленте единственной дороги, которая соединяет собой Советский Союз и Афганистан. По этой дороге нескончаемым потоком текут воинские и гражданские грузы для всего ограниченного контингента Советских войск  и афганского народа. В день проходит около 12-15 советских военных колонн, около 20-25 афганских колонн с грузовиками, наполненными до самых бортов гражданскими грузами, строительными материалами, станками и оборудованием, а также с наливниками – цистернами с топливом. А после военных и афганских организованных колонн пропускаются афганские частные машины и автобусы. Советские колонны пролетают по ущелью Саланг организованно и быстро, стараясь не попадать под внезапные обстрелы банд. В этом им помогает перегруз, так как движение с севера идёт с грузами, а это с высоты 3600 метров над уровнем моря в разбег так, что на поворотах скрипят надрывно тормоза. Обратно же в гору в сторону Союза машины идут пустые, поэтому им не мешает груз набирать тоже неплохую скорость. Да ещё каждую колонну перед отправкой заинструктируют до слёз: как действовать во время обстрела, пожара на трубопроводе, который проложен рядом с дорогой, во время подрыва машины и т.д. Наши бойцы дисциплинированы во время боя. Чего не скажешь про афганских водителей. При любом обстреле, подрыве или пожаре они сразу же бросают свои машины и скачками убегают в горы или в ближайшее укрытие, после чего их невозможно оттуда выловить, чтобы усадить по машинам и отправить колонну дальше. Приходится пинками выгонять их из укрытий и мордобоем загонять за баранки своих автомобилей, потому что при образовании пробки на дороге эти машины становятся лакомым кусочком для душманских гранатомётчиков. А отогнать машины некуда, ведь с одной стороны дороги скалы, а с другой обрыв. Не хватает места даже одной машине развернуться на дороге. И если первую машину в колонне подорвут или подожгут, то остальным приходится стоять и ждать, когда её уберут с дороги. И всё это при обстреле из всех имеющихся у «духов» видов оружия. Наша задача, как бронегруппы, пробиться в голову колонны, принять огонь на себя и сбросить горящие машины в пропасть, чтобы дать возможность остальным машинам проскочить опасный участок дороги. И кошмар, если приходится вытаскивать из такой передряги афганские колонны, потому что при таком поведении их водителей приходится нам самим садиться за баранки их автомобилей и выводить колонну из-под обстрела. Из-за такой неорганизованности афганские колонны несут намного больше потерь в транспорте при внезапных нападениях. Наши же несут больше потерь в людях, так как самоотверженность наших солдат и офицеров спасает машины и имущество, но при этом гибнут люди. На дороге существует непреложное правило: без надобности по техническим причинам ни в коем случае на перевальном участке не останавливаться.
 Мы благополучно на двух БТРах пролетаем до 19 сторожевой заставы, расположенной возле кишлака Самида. Раньше до лета этого года на Самиде располагалась застава моей роты, но месяца три назад произвели передислокацию подразделений полка, и на этой заставе в прекрасно оборудованное нашими бойцами расположение вселилась 5 рота. Возле кишлака Самида располагались духаны местных торговцев и чайхана. Мы по отработанному в предыдущие облавы плану на полном ходу резко тормозим боевые машины, внезапно для местного населения десантируемся и за считанные секунды окружаем духаны и чайхану. Выгоняем всех мужчин (а женщины по чайханам не ходят) и строим в одну шеренгу на дороге. В головном БТРе внутри сидит представитель местного подразделения ХАД и через триплекс рассматривает всех собравшихся. По его указке из строя выводят пятерых человек и загоняют на БТР. Среди них я с удивлением узнаю водителя автомобиля «Тойота», который раза три попадался мне на дороге и с улыбкой начинал разговаривать со мной по-русски, объясняя своё знание русского языка тем, что долго учился в Союзе и даже за бесплатно жену привёз русскую. Этот милый на вид молодой человек, как оказалось впоследствии, был очень ценным осведомителем Пано-хана. Через него Ахмад-Шах знал многое о передвижении наших колонн: расписание движения, командиров вплоть до их домашних адресов и состава семьи, о перевозимых грузах, о планируемых операциях и т.д. Осведомитель (почему-то не принято называть разведчик или шпион) водил дружбу не только с советскими солдатами и офицерами, но и с представителями афганской власти, офицерами и солдатами афганской армии и царандоя (по местному – милиция). Это был ценный кадр для афганской разведки и ХАДовцев. Этих пятерых «духов» мы вместе с представителями ХАД довезли до города Чарикар и сдали в органы ХАД.
На обратном пути проезжая мимо советской заставы заехали с проверкой. Командования заставы на месте не оказалось, были на выезде. Встретил нас ошалелый контуженый прапорщик, который не мог сказать и одного слова, потому что вчера попал в обстрел и получил в БТР гранату из «базуки». Он что-то усиленно мычал, выпучив глаза, и махал руками. Кузнецов выругался матом и потребовал старшего из сержантского состава. Навстречу нам из расположения выбежал младший сержант и чётко доложил, что командир заставы на боевом выезде, а этот контуженый прапорщик – техник роты, который отказался от госпитализации, так как нужно было срочно ремонтировать подбитую машину.
- Какой к чёрту ремонт, немедленно в медсанбат!
- Он не слушается даже командира заставы.
- Я – заместитель командира полка майор Кузнецов! Приказываю: немедленно отправить прапорщика в Баграм в медсанбат! А то командира под трибунал отдам!
- У нас машины нет, товарищ майор, все на боевом выезде!
- На попутной броне отправляйте!
- Санинструктор тоже на выезде, на прапорщика же документы надо оформлять, а я не знаю как.
- Разберёмся! По приезде ротный пусть немедленно доложит мне по ЦБУ о принятых мерах. Распустились совсем, никакого порядка на заставе!    
       Бедный прапорщик, ничего не слыша и мало что понимая из этого разговора, всё что-то пытался объяснить майору, усиленно тряся головой. Впервые я видел по-настоящему контуженого человека, не подозревая, что через некоторое время и сам на многие годы окунусь в этот звенящий шум в ушах, что так же буду не понимать, что со мной происходит. Но это потом. А сейчас я удивлялся настойчивости этого немолодого прапорщика в своём стремлении остаться в подразделении, чтобы вовремя подготовить технику к выезду.
       Следующей заставой, которую решил проверить Кузнецов, была сторожевая застава №18 - миномётная батарея нашего батальона, которая располагалась почему-то на своей старой позиции, не перекочевав вместе с батальоном на вершины гор. Батарея была вооружена миномётами «Василёк», для непосвящённых – это миномёт, который может стрелять очередями как навесной, так и настильной траекторией.  Нас встретил сам командир батареи и чётко доложил обстановку.
- Комбат, вводная для батареи: нападение со стороны вон того хребта.
- Батарея, в ружьё!
Глядя, как быстро, без паники и суеты солдаты батареи выбегают из казармы, на ходу надевая бронежилеты и каски, как занимают боевые позиции, как разворачивают свои миномёты и изготавливаются к стрельбе, я позавидовал слаженности действий подразделения. Нашу заставу намного труднее в такие кратчайшие сроки привести в боевую готовность. Ведь кроме нашей горной роты в подчинении у начальника гарнизона заставы находятся инженерно-сапёрная рота, артиллерийская батарея с четырьмя гаубицами Д-30, взвод химической защиты, рота царандоя и подразделение ХАД.
Пальнув несколько очередей по предполагаемому противнику и с третьей очереди попав непосредственно по указанной цели, застава получила команду отбой. Командир выстроил весь личный состав, а майор Кузнецов поблагодарил за отличное несение службы. После команды разойтись бойцы, как ни в чём не бывало, спокойно разбрелись по своим делам, приступили к своим житейским обязанностям. Кто бы мог подумать, что ровно десять дней назад на этой заставе случилось ЧП: в расположении казармы взорвалась ручная граната, и погибло два солдата. Армейская жизнь ошибок не прощает.
Мы продолжили наш путь домой, на заставу. Но, не доезжая нескольких километров до кишлака Самида, нам пришлось резко затормозить. Выезжая из-за поворота, мы увидели прямо на дороге большую толпу вооружённых людей, которая не предпринимала никаких активных действий. А рядом у дороги находился «духовский» кишлак. Что делать? Несколько секунд мне нужно было на размышление. Второй БТР где-то задерживался, докладывать было некогда, да и связь в горах за поворотами уже не работала, радиостанции не улавливали волны. Пришлось принимать решение самому. Я соскочил с БТРа, махнул переводчику сержанту Холову, таджику по национальности, чтобы шёл за мной, предварительно отдав сержанту Зайдуллину команду, чтоб в случае чего открывал огонь. Подойдя вплотную к «духам» я увидел на руках одного из них мальчика лет семи-восьми. Он был весь в крови с оторванной кистью руки и рваной раной в животе.  «Духи» облепили меня со всех сторон и наперебой начали объяснять, что мальчик нашёл мину-ловушку, какие в виде детских игрушек, авторучек, часов или радиоприёмников доставляют в Афганистан наши «друзья» с демократического Запада, так называемые подарки советским солдатам. Мина взорвалась у мальчика в руке, и если мы не поможем, то мальчик умрёт, ведь в округе нет врача. Решение пришло в голову моментально.  Подозвав санинструктора роты сержанта Зайдуллина, я приказал ему оказать первую медицинскую помощь мальчику. Да приказа и не требовалось: Зайдуллин сам моментально всё понял и, не дожидаясь приказа, открыл санитарную сумку. В это время подъехал второй БТР с майором Кузнецовым. Я объяснил ему, что мальчика срочно необходимо госпитализировать. Пацана подняли на БТР и на полной скорости повезли в Чарикарский госпиталь. Всю дорогу он находился на руках санинструктора Зайдуллина. Пацан выжил. После этого случая машины нашего батальона ни разу не были обстреляны на участке дороги, примыкающем к этому кишлаку. Сержант Зайдуллин погиб совсем в другом месте, на этой же самой дороге, только ниже километров на двадцать. Он, после выполненного с честью интернационального долга, в компании таких же, как он «дембелей» ехал со своей заставы в полк, чтобы на следующий день оказаться в самолёте рейсом Кабул-Ташкент. Я узнал об этом через неделю по возвращении из Афганистана в Союз, когда ко мне в гости заявился земляк-однополчанин, который привёз гробы с моими ребятами из той самой боевой группы.
 
                11.09.2003г.                Автор: П.А.Попов    


16.11.1985г.

      С утра солнечная и тёплая погода предвещала спокойный день. После утреннего развода бойцы занимались по плану: ремонтировали машины, убирались на территории и занимались другими бытовыми мелочами, которые ежедневно возникают в армейском коллективе. Техник роты прапорщик Зяхар, неизвестно за что угодивший в Афган перед самой пенсией, с двумя бойцами наконец-то занялся составлением акта на списание аккумуляторов, которые штабелем стояли в хозяйственном контейнере. Машины давно уже ходили на чужих аккумуляторах, так сказать трофейных, которые были сняты с машин, попавших под обстрел: изуродованных пробоинами, сгоревших, упавших в пропасть. На этих машинах советские солдаты и офицеры умудрялись делать свой маленький бизнес. После того, как машина уходит в пропасть, достать её практически невозможно без особых приспособлений, полиспастов и мощной техники. Но запчасти, колёса и другие бытовые мелочи навроде комфортабельных камазовских сидений с риском для жизни наши солдаты доставали со дна ущелья, тащили на себе под прикрытием бронегруппы на следующий же день после «войны». Если не успевали наши, то всё это богатство уходило «духам» либо местным дехканам, что, в принципе, одно и то же. На войне продавалось всё. Колесо от КамАЗа стоило пять тысяч афгани, а мало-мальски приличную жену можно было купить за пятнадцать-двадцать тысяч афгани. Три колеса – и ты женатый, семейный человек, так сказать уважаемый в народе. Ведь многие афганцы такой суммы за всю свою жизнь накопить не могли, поэтому ходили в холостяках или нанимались в банды на заработок. Ведь советские солдаты тоже стоили денег: у пленного была своя цена, у убитого – своя. Доказательством служили отрезанные уши или сама голова, пальцы рук или кисть, в общем, всё, что может служить физическим доказательством смерти. Солдаты стоили дешевле, офицеры – дороже. По весне я узнал от одного из своих осведомителей, что моя голова на тот момент стоила семьдесят тысяч афгани, в эквиваленте это составляло четыре-пять жён. Вот такая математика.
Старшина роты прапорщик Бандривский тоже был предпенсионного возраста, но в отличие от техника, маленького полненького добродушного и незлобивого, был роста высокого и по комплекции очень худ. То ли язва тому виной, вечная спутница военного человека, то ли наследственность такая, но шуточки на тему худобы его нисколько не волновали. В армии вообще любят подшучивать друг над другом, этим люди снимают стрессовые напряжения, но в Афгане шутить приходилось постоянно, иначе было бы вообще тоскливо жить вдали от дома, любимых женщин и детей.
Старшина готовился к торжественному выезду в «свет». Предстояла поездка в полк за вещевым имуществом, продовольствием и боеприпасами. Что такое выезд в «свет» в условиях постоянной жизни на высокогорье, когда застава располагается у дороги на высоте трёх с половиной километров, и люди находятся в постоянной готовности к боевым действиям, ежедневно поднимаясь на выносные посты высотой до четырёх километров, нося всё необходимое на себе и не имея возможности расслабиться после многодневных трудов? Это праздник души и тела! Это радость при встрече с друзьями, которые проходят службу на равнине и в редких случаях заезжают в гости для проведения совместных боевых действий. Это и неожиданные встречи со старыми знакомыми по предыдущей службе в Союзе или учёбе в военном училище. Это, наконец, и женщины! Да, те самые женщины, про которых ходило много слухов, баек, интересных интимных историй, большинство из которых было выдумано буйной мужской фантазией, когда в длительном отсутствии женской ласки разыгрываются в голове интимные картины под воздействием невостребованных мужских гормонов.
К празднику души готовился не только Роман Бандривский, но и все, кто в этот день попали в группу сопровождения. Мне тоже предстояло впервые за неполный месяц пребывания на заставе выехать на сопровождение хозяйственной колонны батальона из трёх машин ГАЗ-66, одна из которых принадлежала нашей роте, а две другие восьмой и девятой роте, чтобы в полку получить всё необходимое для боевых и хозяйственных нужд. Я занимался подготовкой БТРов к выезду, проверял техническое состояние машин, заправку топливом и маслом. В этот момент дежурный по связи выбежал на улицу и громко закричал: «Застава, в ружьё!». Я стремглав забежал в расположение штаба роты и стал поспешно надевать на себя боевое снаряжение. Через пять минут весь личный состав стоял в строю и получал приказ на выезд и охрану заставы. Выяснилось, что где-то за Самидой была обстреляна колонна афганских наливников, есть потери. Бронегруппа батальона уже летела по тоннелю в нашу сторону. Нам необходимо пристроиться в колонну. Приказ – взять с собой арткорректировщика. Дежурил по артбатарее командир огневого взвода старший лейтенант Кукин, лучший и опытнейший из офицеров-артиллеристов, прослуживший в Афгане около двух с половиной лет и с нетерпением ждавший замену. Он прославился тем, что однажды при проведении рейдовой операции разгромил пакистанскую пограничную заставу. Когда наши сидели на хвосте крупной банды, которая наглым образом со спокойной совестью уходила за перевал, разведчики доложили, что «бородатые» заходят в какой-то кишлак и мирно там разгуливают. Кукин рассчитал координаты и дал команду на накрытие цели. Но когда из кишлака в разные стороны побежали в панике одетые в форму и хорошо вооружённые люди, никто не придал этому значения. По возвращении из боевых на старшего лейтенанта Кукина уже было написано представление на награждение его третьим орденом, когда внезапно появился разозлённый замполит по второму штату (который занимался работой с местным населением) и объявил, что забирает отличившегося в СИЗО за нанесение ущерба соседней с Афганистаном стране. С орденом Кукину пришлось распрощаться, хорошо ещё не с погонами и свободой, потому что конфликт успели замять в самом начале. Наверно из-за этого ему никак не удавалось убыть в Союз, где-то в штабах его фамилия кому-то мозолила глаза, либо ещё не было до конца «замято» то злополучное дело, либо ещё по какой другой причине, но Кукин добросовестно дослуживал свой срок, исправно выходил на боевые, обучал солдат, высчитывал координаты и т.д. Единственное, от чего он себя оградил, так это от выполнения различных хозяйственных забот.
        Бронегруппа заставы выехала в составе бронегруппы батальона, прихватив с собой ГАЗ-66, чтобы под прикрытием заодно сопроводить его до полка. В районе ущелья Калатак, над которым возвышается выносной пост «Гвоздика», ровным строем догорали двенадцать афганских бензовозов. Да, не успели… Проехав ещё несколько сот метров, наша колонна остановилась. Нужно было принимать решение на проведение боевых. Командир батальона собрал офицеров возле своей машины и начал уяснять обстановку. В этот момент послышался какой-то свист и раньше, чем мы сообразили, доблестный старший лейтенант Кукин нырнул под БТР. Мина шлёпнулась одновременно с телом Кукина, только в нескольких метрах ниже дороги в ущелье. Этот кульбит старшего лейтенанта ему до самой замены при каждой встрече напоминали наши незлобивые офицеры, чем доводили его до белого каления. Ещё нужно было несколько секунд, чтобы мы поняли, что противник наблюдает нас визуально, потому что вторая мина разорвалась уже рядом с дорогой, но всё равно ниже, поэтому никого не задела. Моментально были развёрнуты два миномёта, но это были старички 1949г. выпуска. Почему в это время с нами не оказалось «Васильков» - мне до сих пор не понятно. Много ещё непонятного потом пришлось увидеть и услышать на войне, но это уже другие истории. А сейчас эти несчастные миномёты выпускали мину за миной, пытаясь достать одиноко стоящий на вершине горы домик, из которого по наблюдению разведки велся обстрел нашей колонны. Кукин пыхтя и матерясь, на чём свет стоит, вылез из-под машины и обозвал командира миномётчиков карманной артиллерией. Тот в сердцах выкрикнул: «Сам попробуй!», на что Кукин с невозмутимым видом вынул карту и приступил к каким-то расчётам. Через минуту прилетел первый снаряд, который угодил ниже цели. Второй – чуть правее, а третий, через несколько секунд, поднял пыль в районе домика. Когда пыль рассеялась, то от домика и следа не осталось. Подняв вверх указательный палец, Кукин с гордостью констатировал: «Бог войны!», с чем мы не стали спорить.
Колонну оставшихся в целости наливников мы сопровождали до самого полка, выстроившись через одну машину. В полку я остался для получения имущества вместе со старшиной роты. Опыта разговоров с интендантской службой у меня не было никакого, и я наивно полагал, что в армейских складах, как в пещере разбойника Али-бабы, хранится всё, что положено солдату по вещевому и продовольственному аттестату. Но Али-баба оказался очень негостеприимным малым. Долго бухтя что-то себе под нос, что, мол, нелёгкая принесла этих горных орлов с вершины Кавказа, он медленно-медленно открывал склад, нервно ища ключи по всем многочисленным карманам новенькой «эксперименталки». Окончание этой пословицы про унитаз я знал с раннего детства, но старался сохранять невозмутимость видавшего виды боевого офицера, хотя внутри уже начал чувствовать зуд, который с детства доводил меня до драки. На моих глазах началась разворачиваться интересная картина: два прапорщика, мой и начальник склада, приступили к торгам, как на английской бирже «Сотби». Мой прапор выторговывал продукты, которые обязан был выдать начальник склада, но тот усиленно не соглашался, всё время выдвигая свои условия: этого нет, но вместо него можно получить вот это и т.д. Меня до глубины души возмутила такая наглость полкового интенданта, но всё же я старался сохранять нейтралитет. Но чашу моего терпения переполнило то, что в момент торга в склад зашёл какой-то солдатик, шепнул на ушко начальнику склада волшебное слово и тот самолично выдал ему жестяную трёхлитровую банку со сгущенным молоком, которое полагалось со всего полка только по горному пайку нашему горнострелковому батальону, и никому больше. Но во время торга прозвучала мысль, что сгущёнки вообще на складе уже третий месяц нет и не предвидится. Мой зуд перешёл все границы и выплеснулся наружу. Я схватил несчастного прапора за шиворот и выволок его на улицу под удивлённые взгляды солдат и старшины. С какими-то ругательствами поставил его к стенке и снял автомат с предохранителя. Прапор с обречённым видом ещё пытался объяснить, что эту сгущёнку он сохранял на всякий случай и этот случай, мол, подвернулся, т.к. её попросил сам начальник вещевой службы, справляя какой-то праздник. Но я был неумолим. Если бы не расторопность моего старшины, схлопотал бы я несколько лет отсидки за убийство при отягчающих обстоятельствах. Сгущёнку мы всё-таки получили, как и всё остальное в полном объёме. Но после этого случая я больше никогда не имел возможности приезжать в полк за продуктами. Да и за вещевым имуществом меня ни разу не посылали, как, впрочем, и за всем остальным. О полковых женщинах, про которых так мечтал, мне пришлось вообще на долгое время забыть, так как больше не выдавалось причин появляться в полку. Зато мою фамилию знали все прапорщики полка, чем я несказанно гордился, ведь не всякому удаётся в столь короткий срок приобрести такую популярность. Моё тщеславие в полной мере было удовлетворено.
      
                28.09.2003г.                Автор: П.А.Попов               


22.11.1985г.

       По какой-то надобности мне необходимо было съездить в штаб батальона. Приезжаю на северный портал, захожу в расположение штаба, пытаюсь пробиться к командиру батальона, а меня не пускают. Начинаю возмущаться, пытаюсь объяснить, что у меня очень важный вопрос, не терпящий отлагательства, а мне говорят, что комбат сильно занят и просил никого не пропускать. Прорываюсь всё равно к двери штаба, а оттуда выходит начальник штаба майор Таранец. Хороший мужик, спокойный, рассудительный, всегда с доброй усмешкой в усах, от которой чувствуешь себя уверенно и надёжно защищённым его жизненным опытом. Мужик в годах. Каким образом его судьба забросила в горные стрелки? Он чем-то напоминал наставника-большевика из художественного фильма «Рождённые Революцией». Всегда чувствовалось, что он в любой момент знает, что делает.
        Про него в батальоне ходила байка, что он вместе с предыдущим комбатом майором Глушко пировал на свадьбе у главы местного душманского бандформирования. Дело обстояло якобы так: афганский комендант Саланга Хошим для сохранения своей жизни решил жениться на дочери местного главаря банды. До него почему-то представители власти долго не жили, наверное, не ладили с местными бандитами, то есть местным населением. Хошим решил исправить устоявшуюся негативную традицию и продлить свой срок жизни. Для этого он выбрал себе в невесты дочку то ли Гафура, то ли Малек-Ислама, не помню точно. Но свадьба предстояла в кишлаке отца. На неё Хошим пригласил, как и полагается, командира советского подразделения, которое располагалось в зоне действий этой банды. Никуда не денешься, война войной, а свадьба есть свадьба, жизнь идёт своим чередом. Комбат, как истинный друг коменданта, не имел морального права отказываться от приглашения. Но как быть, ведь приглашение было в "духовский" кишлак? Комбат, чтобы не подвергать опасности подчинённых, решил ехать на свадьбу в одиночку, прихватив с собой обстоятельного начальника штаба. С советской стороны присутствовало трое человек: комбат, начштаба и сержант-переводчик. Свадьба шла своим чередом, по национальным традициям. Но комбат по русской национальной традиции выпил совсем «чуть-чуть», после чего при произношении тостов начал в запальчивости предъявлять духам претензии, что они надоели своими диверсиями, и что он всех их запомнил в лицо и при встрече разберется, «ху есть ху». Хорошо, что русского языка со стороны духов никто не знал, а наш переводчик очень умело переводил его речь в том смысле, что эти лица комбату очень нравятся и он их никогда не забудет. Что он рад присутствовать на этой свадьбе и счастлив поздравить родственников молодых. В общем, всё обошлось без мордобитий и скандалов только благодаря спокойствию и уверенности начштаба, который подсказывал переводчику, как нужно интерпретировать смысл слов комбата.
          Начальник штаба тихонько на ушко мне объяснил, почему новый комбат подполковник Ключников не может меня принять. Оказывается, что он сегодня принял боевое крещение. Шли тремя БТРами по дороге, когда вдруг заработали одновременно три ДШК противника. Две  машины были БТР-60 ПБ,  а третья, на которой находился комбат, был БТР-70. Наклон брони у этих машин отличается, поэтому у «семидесятки» пробоин не оказалось, а «шестидесятки» обе сгорели и четверо солдат получили тяжёлые ранения. Комбат по приезду в штаб батальона сразу попросил налить ему водки, но переборщил с дозой и в данное время не в состоянии принимать какие-либо решения.
          Я сразу вспомнил, как началась его служба в нашем батальоне в борьбе с пьянством и алкоголизмом, которую в то время вели на всех уровнях власти не только в Советском Союзе, но и в Богом забытом Афгане. В первый же день своего приезда «из-за речки» он поехал знакомиться с личным составом батальона, размещавшегося на протяжении нескольких километров по ущелью Саланг на сторожевых заставах и выносных постах. На посты в горы он, естественно, не поднимался, но вот на заставы приезжал. Очередь дошла до заставы нашей 7 горно-стрелковой роты. А мы в это время как раз что-то отмечали, уже точно не помню что, но почему-то в очередной раз я оказался дежурным по заставе. Может быть, этот момент мне и запомнился так ярко потому, что я как раз исполнял роль дежурного и находился в абсолютно трезвом состоянии. Вообще получалось, что при случае какой-нибудь гулянки или праздника мне приходилось заступать на дежурство, потому что в то время я был абсолютно не пьющим, так как до этого перенёс желтуху в тяжёлой форме и спиртное мне было категорически противопоказано. А у нас существовала замечательная традиция: при любой пьянке кто-то один должен быть абсолютно трезвым на случай непредвиденных ситуаций. Эта ситуация не заставила себя долго ждать. Комбат подъехал как раз в тот момент, когда уже последние капли самогона, который, как впоследствии оказалось, готовил нам Чингиз Алиев, уже были вылиты в ненасытные глотки офицеров и прапорщиков, и те спокойно улеглись спать. Я встретил комбата, доложил ему, что в подразделении всё в порядке, личный состав отдыхает после изнурительного перехода по горам. Бойцы действительно уже спали, потому что комбат соизволил явиться к ночи. Но офицер – профессия без сна и отдыха, посему новоиспечённый комбат решил представиться руководству роты и попросил поднять офицерский состав для ознакомления. Что такое «антиполицай» в то время в Союзе не знали и даже не пробовали, ведь тогда через границу можно было беспрепятственно перевезти разве что только своё голое тело. Поэтому, когда в офицерском расположении были построены в одну шеренгу офицеры и прапорщики, пожевавшие это зелье, комбат первые десять минут даже и представить не мог, что старшина роты прапорщик Бандривский падает на плечи товарищей по несчастью не от сильной усталости, как пытался убедить командир роты старший лейтенант Михаил Медведев, а от непосильной дозы алкоголя. Но вот когда в течение десяти минут не могли поднять с постели прапорщика Зяхар, комбат решил самолично оторвать его от кровати, на что получил пинок усиленно отбрыкивающегося и матерящегося разъярённого техника роты. Тот просто не в силах был проснуться перед прибытием комбата и зажевать алкогольное зелье «антиполицаем». От него разило, как от винного погреба. Тогда комбат начал потихоньку «врубаться», что в этом подразделении что-то не так. Он стал тщательно обнюхивать своих новых подчинённых, но те с невозмутимым видом нагло дышали ему в лицо и искренне возмущались, по какому такому праву их подняли посреди ночи и относятся с таким недоверием. Может быть, всё бы прошло незаметно, но ситуацию усугубил старшина роты, который бессовестным образом плюхнулся в проход между кроватями, увлекая за собой более лёгкого лейтенанта Алиева, который при падении пытался удержаться за спинку кровати и вырвал её из крепления,  и оба уже были не в силах самостоятельно подняться и встать в строй. Такой оборот дела комбату очень не понравился, поэтому ему пришлось быстро ретироваться из расположения офицерской комнаты, дабы не скомпрометировать себя растерянностью перед подчинёнными. Но после этой ситуации ротному предстояло явиться на ковёр в штаб батальона на следующий день, и наша рота надолго получила отрицательную репутацию в глазах нового комбата.
          После разговора с начальником штаба я развернулся и хотел было уйти, но навстречу мне вошёл заместитель командира полка и одновременно заместитель начальника армейской оперативной группы на Саланге майор Кузнецов. Пока он интересовался у дежурного по штабу о положении дел, майор Таранец дал мне маленькую коробочку с «антиполицаем» и попросил отнести комбату. Я быстренько заскочил в комнату комбата, растолкал его и предупредил, что прибыл заместитель командира полка. Комбат уставился на меня осоловелым взглядом. За мной вошёл Таранец и объяснил, что нужно разжевать три горошины из коробочки, которая была у меня в руках. Тот усиленно старался понять, зачем это нужно, но всё-таки «антиполицай» взял. Когда в комнату вошёл Кузнецов, то комбат уже имел вполне приличный вид и даже пытался что-то доложить. Разговор длился минуты две-три и Кузнецов ушёл, так и не заметив состояния комбата. А тот только после ухода начальства узнал, что такое «антиполицай» и долго потом сокрушался, как это он опростоволосился при знакомстве с командованием нашей доблестной 7 горно-стрелковой роты.

                6.12.2003г.                Автор: П.Попов


24.11.1985г.

Кавалерам ордена «Красная Звезда», погибшим в этот день, рядовым Джураеву Алишеру Собировичу, Красникову Ивану Ивановичу, Маюсупову Ахмаджону Дехкановичу и другим посвящается

 Утро началось с неприятностей. Вчера весь вечер были на взводе, на участке первого батальона духи долбили советскую колонну, наши бронегруппы ходили на помощь. Я оставался на заставе, потому что было предупреждение от осведомителей, что на нашей стороне перевала тоже готовится диверсия. Моя бронегруппа весь день просидела без дела. К вечеру сообщили, что в колонне много раненых, горит трубопровод. На нашей стороне всё спокойно. Но с утра обстреляли наши БТРы, погиб один солдат, трое получили ранения различной степени тяжести. Оказалось, что осведомитель не врал. После обеда на Шауле в штабе батальона планировалось провести отчётно-выборное партийное собрание батальона. Думали, что в связи с напряжённым положением собрание отменят. Не тут-то было. Война войной, а собрание по распорядку. Тем более что коммунистам предстояло познакомиться с новым парторгом полка. В армии по обыкновению все офицеры являются коммунистами, нужно же вести за собой личный состав своим примером. Но Валера Ватагин в училище почему-то не успел вступить в партию, да и во время службы в Союзе не удосужился. До сих пор ходил в комсомольцах, прям как пионер. Уговоры замполита батальона не помогали. Поэтому ему пришлось остаться на заставе старшим, а мы офицерским составом заставы выехали на собрание.
Впервые за полтора месяца службы в батальоне я увидел столько офицеров. Сидели, плотно прижавшись друг к другу кто на чём, потому что комната не вмещала всех. Сначала представили нового парторга полка. Им оказался сухощавый майор. Потом с отчётной речью выступил старый парторг батальона. Начались прения по вопросу оценки его деятельности. Я молча изучал собравшихся по их манере поведения. Руководство штаба я уже знал, но вот офицеров и прапорщиков батальона ещё не всех даже знал в лицо. Поэтому мне было интересно увидеть их в обстановке делового обсуждения вопросов. Внезапно в комнату ворвался дежурный сержант по ЦБУ и что-то на ухо доложил комбату майору Глушко. Тот резко выпрямился и громко скомандовал: «Отставить демократию! У кишлака Хиджан нападение на советскую колонну, всем по машинам! Указания дам по средствам связи по пути следования!». Мы тут же очистили помещение и в возбуждённом состоянии оседлали свои машины.
В Афгане весь личный состав на БТРах ездит верхом, не спускаясь внутрь в броню. Это связано с тем, что по БТРу легче попасть из гранатомёта, тогда всем находящимся внутри крышка гроба обеспечена, а наверху можно получить пулю, но возможность остаться в живых увеличивается, ведь по статистике на одного убитого четверо-пятеро раненых приходится. Тем более что если выезд на дорогу, а не в горы, то ещё надеваются бронежилеты, которые тоже немного помогают. По дороге к месту обстрела я получил задачу держаться в колонне, в момент внезапного обстрела действовать по обстановке. Подъехав к засаде на Хиджане, мы увидели горящие машины. Это была наша дивизионная колонна  №151, которая снабжала дивизионные склады боеприпасами. Мы остановили свои БТРы на откосе дороги, прикрыв бронёй своих машин прохождение колонны. Солдаты пересели на левую сторону машин, которая была обращена к скале, и внутрь брони к бойницам, ведя массированный огонь по дувалам и камням на противоположных склонах через речку.   Мы стали расталкивать пробку на дороге. Быстро вытащив убитых и раненых из кабин, мы сами садились за руль, и горящие машины направляли под откос, выпрыгивая на ходу. Те машины, которые своим ходом не могли ехать, мы сталкивали БТРами. По мере очистки дороги колонна автомобилей, которая состояла в основном из УРАЛов, стала продвигаться вперёд.
Но по радиостанции я вновь получил команду, что впереди снова идёт обстрел колонны. Я немедленно выехал вперёд. Через два-три поворота дороги вновь увидел горящие машины. Снова предстояла такая же работа. Началось смеркаться. Это уже плохо. Ведь с гор машины видно прекрасно по свету фар, да и факела хорошие из «боеприпасников». Разобрали новый затор и опять команда комбата – вперёд! Там опять впереди горят машины. На третьей засаде духи выбрали удачное место: долбили прямо сверху со скалы. Пришлось применять подствольные гранатомёты ГП-25, благо их у меня в группе десять штук. Что-то я не заметил в наших рядах миномётчиков, видно ещё не подоспели или где-нибудь торчат в заторе. На этой чёртовой дороге невозможно разминуться двум колоннам, если произойдёт какой-нибудь затор. А в условиях обстрела не все думают, как организовать проезд колонн. Вот где сказалась разбросанность батальона. Всё-таки миномётную батарею нужно иметь под рукой, а она загорает на 19 заставе. В этой засаде в колонне погиб какой-то подполковник, очередь его прошила сверху. Когда его вытаскивали из машины, он был ещё жив, умер на руках наших солдат. Всех убитых и раненых прямым ходом отправляли в Баграмский медсанбат.
На Калатаке нас ожидала ещё одна засада. На моих глазах граната из базуки попала в машину с зенитной установкой в кузове. Машина ярко горела в ночи, но упорный зенитчик всё долбил из спаренной пушки по окружающим горам. Мы приняли бой. На асфальте корчился от боли раненый солдат. Я перебежками добежал до него. У него были перебиты обе ноги. Вдвоём с подбежавшим бойцом мы оттащили его за броню БТРа, и кто-то из солдат приступил к обработке ран. Из-за горящего УРАЛа какой-то толстый прапорщик отстреливался в темноту гор. Я подбежал к нему и приказал: «Живо в броню!», - сам прикрывая его отход стрельбой из автомата. Бой длился недолго, как и все перестрелки на дороге. По окончании обстрела я запрыгнул на зенитную установку. Она уже догорала. На сидении, задохнувшись в дыму сгоревшей машины, склонившись к станку спаренных пушек, дымился сгоревший стрелок. Я попытался оторвать его скрюченное тело от сидения, но огонь охватил мою руку. Невыносимый жар не позволял дышать. Солдат всё равно был уже мёртв, и я бросил свою затею, спрыгнул с машины и собрал своих бойцов. Предстояло ещё довести оставшиеся машины до Джабаля. Комбат приказал рассредоточить БТРы вперемешку с остатками автоколонны через одну машину. Мы быстро выстроились и направились дальше по маршруту. Через некоторое время нас опять обстреляли, но уже не с такой дерзостью. Как только мы начали интенсивно огрызаться, духи моментально прекратили огонь.
До полка в Джабаль-ус-Сарадже мы довели только около пятнадцати машин. Более тридцати машин было сожжено на дороге, унеся с собой жизни четырнадцати солдат. Ещё троих так и не нашли, в сводке они значатся без вести пропавшими. Раненые были доставлены в Баграмский медсанбат. Обратно на заставу возвращался с тяжёлым сердцем. В глазах стояла та злополучная ЗУ и одуревший стрелок в ней. Если бы вовремя его сняли, остался бы парень живым. На обратном пути на месте обстрела среди догоравших машин обнаружили совсем целую дизельную установку, которую в виде трофея прицепили за БТРом ротного и отвезли на заставу. По прибытии домой проконтролировал подготовку ко сну бойцов и лёг спать. Сон не шёл. Вышел на улицу, проверил несение службы часовыми. Зашёл в расположение роты, на табурете у печки-буржуйки сидел рядовой Стафеев.
- Есть закурить?
- Товарищ лейтенант, вы же не курите!
- Уснуть не могу!
- Сейчас, соображу.
Стафеев сходил куда-то на улицу, через некоторое время вернулся с папиросой в руке. Бережно поднеся её мне, сказал: «Курите, только после затяга сразу не выдыхайте, тогда качественней будет». Что будет качественней, я понял минут через пять, когда почувствовал, как мне становится хорошо после трёх-четырёх затяжек. Стафеев стоял рядом со мной на крыльце казармы и с интересом наблюдал за мной.  «Только Вы никому не говорите, что я Вам косячок дал, а то не так поймут. Я же понимаю, как Вам сейчас… Я-то уже полтора года прособачился тут, а Вы ещё молодой, не привыкли».  «Точно, молодой!» - поддакнул я и почему-то хихикнул невпопад. На душе стало весело и хорошо. Весь мир казался мне красивым и радостным. Такого кайфа я давно не испытывал. Ушли куда-то все проблемы, улетучились заботы, окровавленные или сгоревшие трупы наших солдат не маячили перед глазами. Захотелось спать. Стафеев заботливо сопроводил меня до моей кровати, и я провалился в мягкий густой туман. Так заканчивался насыщенный передрягами день. Что день грядущий нам готовит?   

                7.10.2003г.                Автор: Попов П.А.


25.11.1985г.

     Утро началось позже, чем обычно. После возвращения из боевых поздней ночью ротный решил нас не тревожить до девяти часов утра. «Инвалиды» с самого утра уже шуршали по заставе. В каждом подразделении есть нерадивые солдаты, которые не ко времени вдруг натрут себе мозоли или подхватят чирей. Такие бойцы воюют с мусором и беспорядком с утра и до вечера, а ночью стоят на постах по охране и обороне заставы. Бывает, что они бессменно несут службу дня три-четыре, если боевая группа все эти дни находится на боевых. Хуже водителям, тут уж какой бы чирей ни заработал, всё равно от выезда не отвертишься. Ведь без водителя машина – кусок металлолома. Правда есть машины, которые не ходят принципиально. Это так называемый ремкомплект. Машина стоит в СПСе (стрелково-пулемётное сооружение) и никуда не выходит. Но те машины, которые выезжают на боевые, должны быть всегда в полной готовности. И если что-то случается с их техническим состоянием, то запчасти берут с «гробов». Потом выписывают через техническую службу новые запчасти и долго-долго ждут их прихода, пока не поймут, что этот «гроб» уже точно ходить не будет. Тогда его отправляют в Баграмский рембат, пока его там не отремонтируют или вообще не растащат по запчастям. Это уж кому как повезёт. Но в Союз на списание технику возили либо очень редко, либо эта радостная участь доставалась по блату, потому что я просто не помню такого случая не просто в нашей роте, но и во всём батальоне. Скорее всего, нам взамен вышедших из строя БТРов давали другие из полка, а там уже с «гробами» разбиралась техническая служба. Счастливчики ездить по командировкам находились там. Нам даже до полка приходилось ездить нечасто, не отпускали служебные дела.
         Ротный поставил мне задачу в течение дня съездить в штаб батальона за получением паролей. Обычно пароли выдавали на совещании в конце месяца, но ротный на последнем совещании не присутствовал, и вместо него было некому ехать, все были заняты. Мне нужно было съездить, а заодно сдать в штаб разные бумаги и получить запчасти на «шишарик», наш доблестный трофейный ГАЗ-66, двигатель которого переставили с подбитой БРДМки. В течение дня мне было некогда, и я поехал только вечером, когда уже стемнело. Подъехал к штабу, только вошёл, как навстречу комбат:
- Ты на броне?
- Так точно!
- За рулём кто?
- Музафаров.
- Опытный водитель?
- Лучший в роте.
- Тогда срочно догоняй колонну, повезли раненых в Пули-Хумрийский госпиталь, а там у одного БТРа что-то случилось, на дороге встал. Двумя машинами опасно ночью идти.
- Товарищ подполковник, мне нужно быть вечером на заставе.
- Тогда бери мой УАЗик, догонишь колонну, БТР в колонну, а сам вернёшься на УАЗике.
- Понял.
- Вперед!
Я впрыгнул в БТР, подождал УАЗик и поехал на полном газу в сторону Душака. Местность была мне незнакома, потому что это была зона ответственности восьмой роты, на другой стороне перевала со стороны севера, а моя застава располагалась с южной стороны. На своей зоне ответственности я знал каждый поворот, до сих пор они мне снятся ночами, по памяти могу карту нарисовать. А здесь чужая территория. Оружия личного у меня с собой не было, ведь от штаба батальона нашу заставу отделял только тоннель, и я по своей бестолковости поленился взять автомат. Догнав БТРы с ранеными, я передал свой в распоряжение командира группы. БТРы рванули по дороге дальше, а я спокойно сел в УАЗик. Минуты две прошло с того момента  отъезда БТРов, как перед нашей машиной сверху с горы прилетела трассирующая очередь. Я спросил водителя:
- У тебя автомат есть?
- Нет.
- У меня тоже. Разворачивай!
Он мастерски крутанул машину на пятачке. Я в это время достал из кармана гранату Ф-1, которую носил с собой всегда на всякий смертельный случай, и судорожно сжал её в руке. Подумал про себя: «Вот так по-дурацки погибну, потом ещё сам виноват останусь!». Умирать в таком молодом возрасте почему-то не хотелось. В районе солнечного сплетения что-то сильно сдавило, по спине пробежал озноб, а руки сразу же вспотели. «Лишь бы пацан в плен не попал», - подумал я и взял гранату в левую руку, держа её ближе к водителю. Он заметил мой манёвр, думаю, ему что-то в моём зловещем жесте не понравилось, потому что он нажал на педаль газа так, что меня откинуло резко назад. И вовремя! Потому что по месту нашей стоянки прошлась ещё одна очередь трассирующих пуль. Но было уже поздно! Мы мчались по ночной дороге как на гонках на выживание, уходя от очередных разрывов пуль, которые пытались нас догнать, но безрезультатно. С такой скоростью я раньше на УАЗике не ездил, да и вообще не имел представления, что из этой машины можно выжать такие результаты. В считанные минуты мы оказались в расположении штаба батальона. Из машины не выходили долго, почему-то оба дышали так, как будто пробежали длинный кросс. Потом водитель с опаской посмотрел на мою руку с зажатой гранатой. Кольцо от чеки у меня было на пальце правой руки, а саму гранату я держал в левой. Я вставил усики кольца в ушко и разогнул их. Только после этого водитель вышел из машины, осмотрел её и выругался: «Комбат меня убьёт, такую машину изрешетили!». Я вышел следом и осмотрел её. Ничего страшного, всего несколько пробоин, и те еле заметные. «А ты хлебом залепи, покрась, не видно будет».
       Вернулся я в роту на этом же УАЗике, загрузив в него запчасти и получив все необходимые бумаги. Стыдно было сознаваться в собственной бестолковости, поэтому я попросил водителя никому о происшествии не говорить. Ему тоже выгоды никакой не было, ведь он тоже оказался без оружия. Поэтому этот случай огласку не получил. Даже дотошный зампотех батальона капитан Карасёв не заметил искусно замазанных пробоин. Во всяком случае, я не слышал, чтобы он этим возмущался. Этот случай стал для меня уроком. Больше я никогда не расставался со своим АКМСом и лифчиком с боеприпасами.

                21.10.2003г.                Автор: П.А.Попов


26.11.1985г.

     В этот день мне предстояло сопровождать советские автоколонны. Не помню, с чего начинался день, даже не помню, как получал боевую задачу, но помню, почему именно этот день попал в мою записную книжку. Просто хотелось изначально, чтобы запомнился именно этот выезд. Я занёс запись в блокнот, чтобы зафиксировать этот день, а потом расшифровать, но так и не дошли руки до расшифровки, потому что одни события заслоняют собой другие и предыдущие кажутся незначительными и мало интересными. Но вот теперь, по прошествии многих лет интересно вспоминать больше простые, обыденные дни, обыкновенный быт, рутинную ежедневную работу, а не моменты экстремальных ситуаций.
      Выезд предстоял на двух БТРах для охраны «баграмской» автоколонны, потому что за сутки до этого на участке ответственности нашего полка была почти полностью уничтожена автоколонна № 151, которая доставляла боеприпасы для Баграмской дивизии. Начальство было напугано и перестраховалось тем, что с каждой заставы требовало отправлять бронегруппы для сопровождения советских автоколонн, которые шли с грузом из Союза. Бронегруппа под моим командованием присоединилась к автоколонне и мирно прошла до самого Баграма. На пути следования не раздалось ни одного выстрела. Может быть это была правильная мера, но мы, все те, кто служил в ущелье и на перевале Саланг, знали, что после такого массированного разгрома нашей колонны «духи» давно уже ушли в другие ущелья. А местные запрятали своё оружие и превратились в мирных улыбающихся дехкан. Если плохо работает разведка, то можно и всю армию потерять. Я же помню, что в день разгрома 151 колонны с утра на маршруте все духаны были закрыты и не работала чайхана. Мы, младшие командиры, об этом докладывали начальству, но оно не захотело отменить намеченного партсобрания. Хотя все симптомы надвигающейся грозы были налицо: если с дороги уходят торгаши, то это явный признак неприятностей на маршруте.
        А в этот день было на удивление спокойно, все духаны работали, чайханы тоже, народ шастал по своим делам, не обращая внимания на проходящие боевые машины. В общем, кроме одиночных выстрелов из-за угла ожидать было нечего. Офицеры колонны были взволнованы предыдущей бойней и долго расспрашивали о прошедших событиях. Так как движение по ущелью и всей дороге было организовано одностороннее, то они оказались как раз следующими после прохождения 151 колонны. Одностороннее – это не правильно сказано. Просто существовал такой порядок движения по дорогам: организованные колонны по дороге от Хайратона до Кабула ходили через день. Один день всё движение колонн направлено на север, на следующий день – на юг. Против шерсти могли идти только одиночные машины, исполняющие какие-то местные задачи.
До Баграма колонна дошла без приключений, и мне нужно было возвращаться обратно. Я решил заехать в штаб дивизии и покормить личный состав. Сколько себя помню в Афгане, ни разу нам не отказывали в чужих войсковых частях и подразделениях в продовольствии. Мы зашли в дивизионную столовую, я прошёл к дежурному по столовой, представился, что с перевала Саланг, выполняю задачу по сопровождению колонн. Мне выдали продукты на солдат, потому что они наотрез отказались идти в столовую и есть за столами. Они как боевые заправские парни ели, сидя верхом на БТРе в окружении любопытных местных зевак, которые приставали к ним с расспросами. Оказывается, недобитые остатки колонны пришли позавчера в Баграм и наговорили много ужасного про бойню на Саланге. Слухи прилетели раньше нас. И получилось, что мы первые аборигены с Саланга, которые прибыли в мирные пенаты дивизии, тем более что являлись непосредственными участниками событий и много интересного могли поведать местным солдатам, которые оружие-то видят только тогда, когда заступают в караул.
Я обедал в офицерской столовой. То ли мой внешний вид, то ли моё обмундирование, состоящее наполовину из горного снаряжения, то ли слухи, шедшие впереди меня привлекли внимание местных офицеров, но вокруг меня собралось приличное количество народу. Подождав, когда я наемся, они как бы невзначай затеяли беседу. Мне было интересно чувствовать внимание к себе, это было какое-то новое ощущение, которое я уже давно забыл. В военном училище я выступал на сцене в художественной самодеятельности и привык к вниманию зрителей. Но здесь было совсем не то. Я всем нутром чувствовал, что не смогу ни соврать, ни приукрасить. Поэтому получилось, что я только отмалчивался, а о событиях рассказывал какой-то лейтенант, который шёл в несчастной колонне. Вот ему бы на сцену и фантастику рассказывать! Талант! Потом я часто сталкивался в жизни с такими брехунами и вынес неутешительный вывод: ярче и красивей о боевых рассказывают  либо те, кто в них вообще не присутствовал, либо те, кто был в роли статистов. А у меня в памяти почему-то остаются только какие-то отрывочные моменты, малозначащие обрывки зрительной памяти, какие-то объёмные картинки, ярко зафиксированные в мозгу. Но никогда не могу составить последовательной линии с самого начала и до самого конца, будто провалы в памяти. Это от того, наверное, что память человеческая избирательна и оставляет себе только то, что именно для тебя имело в нужный момент значение или какое-то открытие для твоего внутреннего мира. А у каждого человека свой внутренний мир и своё понимание происходящего, поэтому и запоминают все разное, именно своё.
        А этот товарищ рассказывал так, будто находился одновременно сразу во всех местах событий. Понятно, что он нёс всё, что рассказали ему товарищи по несчастью, которые всё видели своими глазами, а он искусно описывал их впечатление, выдавая за свои. Иногда он обращался ко мне за подтверждением, и я бестолково кивал в ответ, хотя чувствовал себя скверно, понимая, что многое описывается не так. Но не мог себя пересилить и сказать всем, что в его речи много брехни. Странное свойство человека: иногда он способен творить чудеса храбрости, а иногда в простейшей ситуации теряется и не может сказать правды, дабы не обидеть недоверием кого-нибудь. В общем, состояние моё было не из лучших, поэтому я как-то бочком тихонько в наиболее бурный момент рассказа выскользнул из зоны внимания и как последний трус сбежал с поля боя, то бишь со столовой. Подхожу к своему БТРу, а там сержант Зайдуллин устроил концерт: с видом бывалого вояки отвечает на вопросы окруживших машину солдат. Вопросы стандартные, о службе на перевале, а вот ответы довольно неожиданные. Тут я впервые узнал, что, оказывается, в наш горно-стрелковый батальон набирают самых лучших бойцов со всей дивизии. Что кормят нас лучшим пайком в вооружённых силах (паёк действительно лучший, но мы его в полном виде никогда не получали, потому что полковые интенданты его либо распродавали, либо он вообще не поступал на склады, хотя я склоняюсь больше к первому мнению). Что наш перевал является самым ответственным местом службы во всём Афгане. Что командует нами самый прославленный комбат, про которого даже книги пишут. Что специально к нам приезжают художники и журналисты освещать нашу нелёгкую, но очень ответственную работу. И ещё много всяких новостей услышал от своего красноречивого сержанта, пока стоял сзади БТРа вне его поля зрения. На обратном пути пытался его посовестить, но к своему удивлению узнал, что действительно он так думает, да и большинство моих солдат, оказывается, верят в свою исключительность. Думают, что без них действительно бы всё встало. Потом я не раз убеждался, что если бы не их вера в свою исключительную миссию на перевале, и вообще в своей службы в Афганистане, то не смогли бы они переносить всех тягот армейской жизни: вши, с которыми боролись бензином, холодные пронизывающие ветра по ущелью ночами, тяжелейшие переходы по горам с полной выкладкой, голод в дни двухнедельных снегопадов, бессонные ночи, тяжёлый труд по рытью окопов в скалистом грунте, ночные ремонты машин и многое-многое другое. Я уже не говорю о психологических трудностях: сживание в малом обособленном коллективе, оторванность от дома, трудность переноса высокогорья и боязнь высоты, страх одиночества на высокогорных выносных постах и извечные проблемы отношений возрастов, национальностей и борьбы за лидерство в мужском коллективе. Со временем их верой заразился и я. Теперь я тоже всем доказываю, что без нашего батальона не смогла бы существовать вся сороковая армия, которая получала все грузы автотранспортом, проходящим через наш тоннель – единственную дорогу жизни, соединявшую Кабул с Советским Союзом. И я думаю, что если бы у каждого солдата нашей армии была бы такая вера в исключительность своей миссии, то наша армия до сих пор бы была лучшей армией мира. Каждый солдат должен верить в своё исключительное предназначение, зная, что кроме него порученную работу больше никто не в состоянии выполнить. На том и держится сознательная дисциплина.

                21.12.2003г.                Автор: П.Попов


29.11.1985г.

      День этот мне запомнился тем, что я впервые вполне спокойно беседовал с настоящим живым пленным, то есть присутствовал на допросе. Раньше слово допрос у меня вызывало ассоциацию с камерой пыток, горящими углями, жуткими криками, доносящимися из глубокого подземелья, в лучшем случае из сырого подвала. Почему именно сырого? Сам не знаю. Просто в детстве начитался художественной литературы про проделки рыцарей в своих замках, а также про зверства фашистов на допросах наших пленных партизан или военнослужащих.
      Но всё по порядку. Командованию батальона стало известно от одного осведомителя, что в кишлак Ахингаран пришла банда Пано-Хана, который являлся заместителем Ахмад-Шаха Масуда и осуществлял рейдовые операции в зоне ответственности нашего полка. За голову Пано-Хана, впрочем как и за голову Ахмад-Шаха, обещали звезду Героя Советского Союза. И может быть эта звезда украшала бы сейчас грудь командира батальона, если бы не одно малое обстоятельство. Всё было спланировано вроде бы правильно. Кишлак был окружён плотным кольцом: с трёх сторон сидели 7,8,9 горно-стрелковые роты, со стороны дороги к кишлаку подошла бронегруппа батальона, а разведка уже втягивалась в кишлак. Но в это время неожиданно с двух прилегавших вершин заработали по расположению 9 роты сразу два ДШК. Огонь оказался настолько плотным, что головы было невозможно поднять. А в это время, наверняка по одновременной команде, банда арыком проскочила под носом у 9 роты. Огнём с брони один ДШК был подавлен, но второй находился вне зоны досягаемости БТРов. Тогда молодой восемнадцатилетний капитан-афганец, представитель органов госбезопасности Афганистана, а по простому ХАД, бегом побежал в гору и через полчаса привёл весь расчёт пулемёта вместе с пулемётом и боеприпасами на плечах.
        Такой прыти от афганских представителей армии и власти я никогда ни до, ни после этого случая не видел. Потом разузнал о нём поподробнее. Оказывается, он, будучи ещё ребёнком, потерял родителей. Их расстреляли по приказу Аминовских властей. С этого времени он стал «кровником», автомат взял в руки в четырнадцать лет и к восемнадцати годам уже имел звание капитана и три правительственные награды. В этом случае я ещё раз убедился, что в Афгане по настоящему воюют только «кровники», остальные просто умело себя продают. Когда огонь пулемётов утих, остатки банды были взяты в плен, около двадцати человек. Допрос главного из них происходил в штабе батальона. Я оказался случайным свидетелем, потому что допрос вели через моего переводчика сержанта Холова.
        Сержант был таджиком по национальности и разговаривал с духами без проблем скороговоркой, тем более, что среди местных душманов у него были родственники. Выяснил я это позже, когда ко мне на заставу по весне пришёл местный старик и попросил встречи с Холовым. Встреча происходила в моём присутствии и сержант мне переводил всё, что говорил старый дехканин. Оказывается в тридцатых годах половина рода Холова перешла в Афганистан с басмачами, уходя от преследования красноармейских отрядов. Эти родственники какими-то, только им известными  путями узнали, что проходит службу у меня на заставе их родич и послали старейшину для разговора. Старик пытался убедить сержанта, что воевать против своих родственников большой грех и нужно переходить на сторону душманов. На что мы вдвоём с Холовым пытались убедить старика, что мы не воюем с мирными гражданами, а воюем только с теми, кто мешает этим гражданам мирно жить и взрывает дороги, машины и трубопровод, расстреливает невинных людей, сжигает школы и убивает учителей, не даёт строить фабрики, заводы и плотины, держит в страхе всю округу и т.д. Старик не стал вступать в дискуссию, видимо задача у него была другая. Он поинтересовался судьбой каких-то родственников, которые остались в Союзе, просил передать им приветы и тихо ушёл, качая головой. Только после этого я начал понимать, что такое связь времён. Ведь для меня басмачи были какой-то далёкой сказкой из художественного фильма «Белое солнце пустыни». А тут настоящий басмач, только уже в глубокой старости. И образ жизни, и образ действий, и мышление осталось прежним. А в 1985 году в Афганистане мы часто духов называли басмачами, это сейчас к ним приклеилось название душманы.
        При допросе присутствовали с нашей стороны только четверо: командир батальона, начальник штаба, переводчик и я. Пленный не выказывал ни малейшего чувства страха, вёл себя уверенно и спокойно, внушая какое-то смутное желание вести себя достойно по отношению к нему, даже чувство уважения, если можно так выразиться по отношению к противнику. Он прошёл обучение на двух учебных базах: в Иране и в Пакистане. Два года ходил в личной охране Пано-Хана. На вопросы, задаваемые нами отвечал продуманно, не торопясь, без суеты, обстоятельно. На те вопросы, на которые считал не нужным, не отвечал. Мы пытались выяснить имена, связи с местными жителями, состав и вооружение банд в зоне действия нашего батальона. Но военные сведения он не раскрывал, а на отвлечённые вопросы отвечал охотно. Видно было, что он прошёл хорошую психологическую подготовку. Начальник штаба спросил его, не боится ли он, что его расстреляют прежде, чем отдадут ХАДовцам. На что тот ответил, что из-за него советский офицер себе карьеру губить не будет, ведь он не простой солдат и за самовольный расстрел офицера накажут. А если его передадут ХАДовцам, то там его выкупят, такими головами не разбрасываются. Либо он действительно много стоил, либо очень искусно набивал себе цену. Сейчас этого уже не выяснишь. Но что он держался молодцом, это у меня вызывало внутреннее восхищение. Всё таки учиться можно и у врагов.
         Напоследок я его спросил, почему была расстреляна наша дивизионная автоколонна боеприпасников № 151, ведь расстреливали именно целенаправленно её. Он ответил, что это месть Пано-Хана за личного связного, который разъезжал по ущелью Саланг на Тойоте и осуществлял координацию действий между бандами, располагающимися в кишлаках нашего ущелья, а также месть за личного осведомителя, который под видом духанщика собирал сведения о прохождении колонн по маршруту. Обоих этих приближённых Пано-Хана мы взяли в наших внезапных налётах на чайханы две недели назад. Остальные пленные были простыми духами и не представляли для органов госбезопасности никакого интереса. Возможно, что их просто выпустили после ареста домой или призвали в армию, так частенько делали, когда не хватало в армии народу. А солдат в афганской армии катастрофически не хватало. Их полк по штату равнялся нашему батальону: как по людскому составу, так и по технике.
         После допроса этого пленного передали в органы ХАД. Что с ним было в последующем я не знаю, но почему-то уверен, что его не расстреляли, а либо выменяли на кого-нибудь, либо просто за взятку выпустили. Такое нередко случалось в афганских органах власти. У меня до сих пор дома хранится видеозапись обмена: наших разгильдяев, попавших к духам в плен не в боевых условиях выменивают на  душманскую банду из расчёта один к шести, то есть за одного нашего шесть духов. А ведь этих духов кто-то брал в плен, рискуя собственной жизнью. А наши разгильдяи за водкой в духаны поехали, и не хватило мужества принять бой в сложившейся трудной ситуации. Вот такие обмены! Шило на мыло! Ведь нашего полковника авиации Руцкого выменяли на какого-то душманского главаря.  А мы своих пацанов учили последний патрон или гранату для себя оставлять. А Руцкой дважды умудрился в плен попасть, да ещё в третий раз в Белом Доме. И ничего, губернаторство ещё после этого получил. А старший лейтенант Вавулин, выпускник Уссурийского Суворовского военного училища, которое я оканчивал в 1981году, последней гранатой себя подорвал, чтоб противнику в плен не попасть. Потому что его так учили с детства. А вот Руцкой за свой плен генералом стал, да ещё в вице-президенты выбился. Может быть не моего это ума дело и не мне судить о верхней политике, но ведь из памяти человеческой, как из песни, ничего не выкинешь. Со временем вообще забудут, что Руцкой попал в плен, имея при себе пистолет и находясь в полном сознании. Точно так же, как забыли о тех ребятах, которые погибли, подрываясь на последней гранате.

         22.12.2003г.                Автор: П.А.Попов
       


4.12.1985г.
Кавалерам ордена «Красная Звезда» сержанту Зайдуллину Анасу Сагировичу, младшему сержанту Наумову Виктору Васильевичу, рядовому Волгину Олегу Борисовичу, погибшим в Афганистане, посвящается.
 
       После утреннего развода я отправился минировать сторожевой пост «Сатурн». Мне было придано отделение сапёров во главе со старшим лейтенантом из инженерно-сапёрной роты, которая располагалась на моей заставе. Решение о минировании на зиму сторожевых постов было принято уже давно, но постоянные выезды на боевые не давали осуществить до конца задуманные мероприятия. Остальные посты мы уже заминировали, а этот пост ещё выполнял свои необходимые функции по наблюдению за передвижением «бородатых». Да и снега ещё такого не выпало, чтобы было трудно доставлять на пост провизию и боеприпасы. Подъём осуществлялся по горному хребту и был не так крут, как на «Венеру» или «Юпитер». Поэтому минирование «Сатурна» было оставлено на «закуску». Сегодня выдалось время и возможность. Взяв с собой БТР, водителем которого был Боря Хайтбаев, узбек по национальности имел имя Бахрам, но все его для простоты называли по-русски Борей, я с боевой группой и сапёрами выехал к сторожевому посту №8. Он располагался у дороги и охранял не только дорогу с трубопроводом, но и маршрут подъёма к посту «Сатурн». Погода стояла прекрасная для такого времени года, и у всех было хорошее настроение.
Подъём прошёл без задержек, ведь шли налегке, имея с собой только свой боекомплект и мины. Надолго задерживаться на горе мы не намеревались. Всё необходимое имущество с поста было уже снято, остальное предполагалось заминировать до весны. После минирования мы с сапёрным офицером решили сфотографироваться на намять на фоне гор. Выбрали удобный ракурс, уселись поудобнее, и  младший сержант Наумов заснял нас на вершине поста. После этого решили поискать ещё более подходящее место и засняться с Наумовым. Встали на самый хребет – картина незабываемая! Внизу ущелье с серпантином дороги, напротив, через ущелье вдалеке можно различить нашу заставу, а с вершины видны другие хребты, которые находятся ниже по высоте. Красота! А лучше нет красоты, чем пос… с высоты! И мы как по команде расстегнули ширинки, встали лицом в сторону нижнего хребта и только начали своё мокрое дело, как услышали странные звуки. Наумов к тому времени был поопытнее меня, всё-таки целый год уже отслужил, а я ещё только не более двух месяцев в Афгане, тем более ни разу не слышал одиночной очереди из американской винтовки М-16А1. Звук разительно отличается от нашего Калаша, как мяуканье кошки от рычания собаки. Поэтому я ещё наивно наблюдал за акробатическим кульбитом Наумова, когда под ногами увидел брызги щебёнки. Думать было некогда, а тем более застёгивать штаны.
Наумов выбрал правильную позицию и теперь сидел за стенкой СПСа и с азартом охотника наблюдал, откуда ведётся стрельба. А я же сразу не сообразил и прыгнул в сторону хребта, откуда велась стрельба. Вторая очередь прошлась по тому месту, где только что находился я. Мелькнула в голове дурная мысль, что это напоминает охоту на зайца, и я сделал сальто в сторону ближайшего СПСа. Вновь по тому месту, где я только что лежал, фонтанчиком взлетели брызги щебёнки. Снова я умудрился сделать длинный прыжок за стенку СПСа и успел подумать, что таких акробатических номеров мне ни в военных училищах, ни в школе делать не приходилось. Какие только с перепугу мысли в голову не приходят. Когда следующая очередь прошлась по предыдущей моей лежанке, мне стало почему-то хорошо и тепло на душе от осознания того, что это не снайпер. Не зря всё-таки в горнострелковом взводе по штату три снайпера. Был бы на моём месте душман, не прыгал бы он уже, как заяц, а лежал бы смирненько и спокойненько. Мои бойцы даже не успели понять, что произошло, а не то, что огонь открыть. Оказывается, на это ушло не более пяти секунд, а по моим ощущениям да школьным воспоминаниям мне показалось, что я подпрыгивал целых пять минут. До чего же сокращается время с перепугу! Даже не успели засечь, откуда вёлся огонь, только направление стрельбы по очередям определили.
Сделав перекличку, убедившись в том, что все живы, полежав несколько минут за стенкой СПСа, я повесил шапку на автомат и высунул над СПСом. Тишина. Подвигал с боку на бок, ни гугу. Приподнял повыше, молчок. Высунулся сам по ноздри, никого не видно и не слышно. Приподнялся, только ветерок в ушах. Вздохнул… Пронесло. Вышел из СПСа и услышал дикий смех. Это старший лейтенант сапёров хохотал до упаду над моим внешним видом. «Ты кого со своего пистолета застрелить хотел? - насмешливо спросил он, указывая на мою так и не застёгнутую прореху, – Даже пистолет в кобуру не спрятал!». И это такой позор при всех солдатах! Я поспешно привёл себя в порядок. «Сволочи, даже сфотографироваться не дали!» - процедил сквозь зубы. Продолжать фотографирование не возникало никакого желания.
Ночью я запланировал боевой выход в засадные действия на тот хребет, откуда велась стрельба. При вечернем построении объявил роте, что со мной пойдёт боевая группа в составе старослужащих. В боевую группу на такие задания входили только «старики», молодых брали по одному-два человека для обкатки. Да и молодыми-то их уже не назовёшь. Учебка в Союзе, потом учебка в полку в Джабаль-ус-Сарадже целый месяц, где они учатся потеть и дышать афганским воздухом, пробегая кроссы с полной выкладкой и изучая оружие, с которым им придётся воевать. Потом их разбирают по заставам. Прибыв на заставу, они целый месяц адаптируются к горным условиям жизни. Ведь это не сахар - ходить там, где температура кипения воды 75-80 градусов, где с непривычки после двадцати шагов начинает сильно стучать в висках и из груди выпрыгивать сердце, а печень просто отказывается работать и приходится стимулировать её аллахолом. Да ещё совсем нечем дышать, воздух-то разряжен. А когда приходится идти в горы, то нужно поднимать на себе груз около шестидесяти килограмм на высоту до пяти тысяч метров. Не сразу это под силу неокрепшим после мамкиных забот пацанам. Поэтому не берут их в боевые. После месячной адаптации на заставе им предстоит ещё полгода жить на горных постах, где они обучаются стрельбе в горных условиях, ориентированию, определению расстояний до цели и другим военным наукам. А главное – проходят горную адаптацию, накачивают мышцы и учатся дышать. Каждый день они спускаются с поста на заставу, оставив двоих наблюдателей, за продовольствием и боеприпасами, стройматериалами и топливом. И всё это имущество на своих горбах несут вверх. Через полгода службы в Афгане это уже совсем не те ребятишки, которые призваны только что военкоматом. И этих ребят мы называем молодыми, им ещё предстоит показать себя в службе, чтобы попасть в боевую группу.
      После построения ко мне в офицерское расположение напросился на разговор рядовой Волгин. Боец он был неплохой, замечаний по службе не имел, поэтому я с удовольствием принял его, предполагая, о чём пойдёт разговор. Все молодые рвутся со стариками на боевые, ведь самоутверждение для молодого парня в боевых условиях проходит через наработку авторитета среди своих товарищей по службе. И я не ошибся. Волгин начал проситься на выход. Мне пришлось для вида немного повыпендриваться, необходимо было показать ему, что он не единственный такой герой, доверие нужно заслужить. В конце концов, я дал своё согласие.
       Подъём начался около трёх часов ночи. Это самое подходящее время для выхода в засаду. Кромешная ночь. У всех часовых в это время начинают слипаться глаза, ведь человеческий организм устроен у всех людей одинаково. И если не двигаться в это время, то человек обязательно засыпает. Но нам было не до сна. Поднимались в колонну по одному, без шума, звона и бряканья, не вступая в разговоры по радиостанции, не зажигая огня, соблюдая все меры предосторожности. Малейшее нарушение и вся работа насмарку. По статистике: из пятнадцати боевых выходов один результативный. Остальные – это работа, пот и ежеминутное чувство опасности и ответственности за своих солдат. Как обычно колонну возглавлял я с разведдозором, замыкающим шёл сержант Зайдуллин, который к этому времени заработал у меня авторитет надёжного, умного и самостоятельного командира. Волгина поставил в середине колонны. По традиции нагрузили его своим боекомплектом и двумя «улитками» для станкового гранатомёта АГС-17 «Пламя», в каждой улитке по 29 гранат. В таких выходах руки у всех бойцов заняты дополнительными боеприпасами для гранатомётов или миномётов, потому что приходится с собой носить тяжёлое оружие в качестве огневой поддержки. По воздуху его нам никто не доставит. А лошадей, верблюдов или ослов своих мы не имели.
На вершине мы никого не взяли, лишь большое количество гильз от различных видов оружия говорило о том, что здесь частенько засиживаются «гости». Мы взорвали все СПСы духов, взяли на память гильзы от американской винтовки, английского «бура» и ещё каких-то видов стрелкового оружия, из которых духи частенько обстреливали наши посты «Юпитер» и «Сатурн» и спустились назад.
По возвращении на заставу я отдал команду на отдых, а сам стал составлять отчёт о проведённом мероприятии. Приехав в штаб батальона и сдав все отчёты за неделю, я задержался в девятой роте. Вернувшись на заставу, с удивлением узнал, что сержант Зайдуллин арестован и сидит в штабе батальона. По докладу дежурного, он был застигнут замполитом батальона в момент, когда избивал рядового Волгина. Я немедленно вызвал Волгина к себе и узнал, что во время боевого выхода тот от усталости, пользуясь темнотой, оставил две «улитки» с боеприпасами к АГС-17 на тропе, а идущий в замыкании Зайдуллин их подобрал и понёс дальше сам. Но во время выхода ничего никому не сказал, а после возвращения завёл Волгина в хозяйственный контейнер и начал того «воспитывать», за чем их и застал приехавший в моё отсутствие замполит. Я срочно выехал в штаб батальона, разыскал там своего сержанта и, не взирая на возмущения дежурного по штабу, забрал его с уверениями, что докладную привезу сам лично завтра. Взыскание своё я всё равно получил, но сержанта на гарнизонную гауптвахту, которая находилась в полку в Чарикарской «зелёнке», не отдал. Дело было замято. Может быть, этот день мне так сильно не врезался бы в память, если бы не одно обстоятельство: эти двое моих подчинённых погибли вместе в один день 4.08.1986г. А с младшим сержантом Наумовым мне так и не пришлось сфотографироваться, он погиб раньше них ровно на месяц, 4.07.1986г. 

                30.09.2003г.                Автор: П.А.Попов


5.12.1985г.

Кавалеру ордена «Красная Звезда» сержанту запаса Холову А.Г. посвящается.

     С утра день выдался сумасшедшим. Спустились с горы – сразу в штаб батальона, разборки с сержантом Зайдуллиным и рядовым Волгиным, отчёты перед начальником штаба о проделанной работе, перед замполитом о недостатках в воспитании личного состава. А тут ещё на голову свалился вызов в Баграмскую прокуратуру по делу бывшего ротного Михаила Медведева. В принципе это было дело всего офицерского состава роты, но Михаил взял всю вину на себя, потому что одному светило намного меньше, чем групповое. Дело было ещё на четвёртый день моей службы в роте. Тогда мы с Чингизом Алиевым как раз представлялись по случаю назначения на должности, по-армейски это звучит – проставлялись. Прибыли мы с интервалом в один день. Традиционно в то время разрешалось провозить через границу литр водки и литр вина, поэтому у каждого вновь прибывшего офицера это добро с собой было. К вечеру техник роты как раз закончил ремонт автомобиля ГАЗ-66 и просил у ротного разрешения прокатиться по дороге. Но одна машина без сопровождения боевой группы по перевальному участку ходить не имеет права, тем более в тёмное время суток. Ротный предложил допить, а потом вместе съездить, заодно показать нам с Чингизом ночную проверку постов на дороге.
Что такое четыре бутылки водки на толпу офицеров роты и примкнувших к нашей роте артиллеристов? Капля в море. Только мы разлили по крайнему стакану, как дежурный по связи, находившийся вместе с радиостанцией в предбаннике нашего офицерского расположения, доложил, что Михаила вызывает на связь заместитель командира полка майор Кузнецов. Разговор состоялся в нашем присутствии. Из разговора я понял, что Кузнецов приказал ротному убрать оставшуюся на ночлег на перевальном участке афганскую «барбухайку». По приказу вышестоящего начальства ни один водитель не имеет права останавливаться на перевальном участке во избежание диверсии. Все афганские водители об этом знают. Но какой-то бестолковый водитель заночевал между восьмым и девятым постами. Ротный с возмущением воскликнул: «Она сломалась! Да куда я её дену, в пропасть, что ли сброшу!» На что последовал ответ, что хоть в пропасть, хоть куда, но чтобы через час было доложено, что машины там нет.
Мы всем составом офицеров вместе с артиллеристами сели на БТР, Николаич с прапором-артиллеристом, который помогал ремонтировать машину, уселись в кабину ГАЗ-66 и поехали вниз по дороге. По пути проверили службу на шестом и восьмом постах. Подъехав к афганской машине, с возмущением спрыгнули с БТРа, Валера Ватагин не разбираясь, с ходу заехал водителю в зубы, а ротный дал очередь из автомата по зеркалам машины. Водитель попытался объяснить, что он не виноват, что заклинило коробку передач. Тогда ротный распорядился столкнуть машину БТРом в пропасть. Эта практика обычно применялась нами при попадании колонн под обстрел: неисправные, сгоревшие или горящие машины, чтоб они не преграждали дорогу всей колонне, мы боевыми машинами сбрасывали в пропасть. Машина не поддавалась. Тогда прапорщик Зяхар решил разобраться, в чём проблема. При свете фонарика они вдвоём с прапорщиком-артиллеристом начали ремонт афганского автомобиля. Ротный же в это время допрашивал водителя. Оказалось, что тот везёт сахар. Ротный распорядился разгрузить два-три мешка сахара на БТР в качестве «бакшиша».
Пока шёл ремонт, мы на БТРе поехали дальше на проверку постов. Доехав до Уланга, зашли в чайхану, и ротный предложил духанщику обменять сахар на водку. Взяв два или три ящика водки, точно не помню, т.к. я в это время добросовестно спал внутри БТРа, мы вернулись обратно к афганской машине. К этому времени она была уже отремонтирована. Мы сопроводили её вниз в накопитель, который располагался рядом с заставой дорожно-комендантской роты, и даже дружески попрощались с водителем. Но буквально через несколько дней ротного вызвали в Баграмскую прокуратуру и предъявили обвинение в вооружённом грабеже. Оказалось, что у этого афганца есть родственники в ЦК НДПА, которые заявили о случившемся с просьбой о наказании виновных. Михаилу предложили съездить к афганцу домой и полюбовно договориться. Дали адрес, а это оказался духовский кишлак. По сведениям нашей разведки этот мужик работал на духов. Но в Афгане всё продаётся и всё покупается.
Ротный с переводчиком сержантом Холовым вдвоём на БТРе ночью приехали в этот кишлак, нашли старейшину, вместе с ним приехали к дому, старейшина пытался вызвать мужика из дома, но тот на разговор так и не вышел. Объяснил это тем, что боится за свои зубы. Оказывается, Валера ему выбил зуб. Медведев так ни с чем и вернулся. Через несколько дней его откомандировали в распоряжение прокуратуры. Мы все по этому делу проходили как свидетели. Большинство офицеров были уже допрошены. И вот пришло время ехать мне и сержанту Холову.
       Выехали мы перед обедом, в прокуратуре дали показания и собрались в обратную дорогу. Перед прокуратурой на скамейке сидел с хмурым видом молодой лейтенант. Мы разговорились. Оказалось, что тому светит высшая мера наказания за убийство старика-афганца. А дело обстояло так: в одном из боевых выходов его батальон то ли спецназа, то ли ДШБ взял банду душманов, в которой был старик. Этот старик упал в ноги комбату и стал о чём-то просить. Тому надоели эти приставания, и он отдал приказ лейтенанту убрать старика. Что такое на войне – «убрать»? Это в прямом смысле слова понимается подчинёнными. И лейтенант отвёл старика в сторонку и «убрал» его. Впоследствии оказалось, что старик в банде был просто заложником, а сын его работал в ЦК НДПА. Откуда-то тот узнал об этом происшествии и заявил в прокуратуру. Все свидетели были допрошены, комбат открестился тем, что он не приказывал убивать старика, а только убрать от себя, хотя сам видел расстрел, но было уже поздно. В итоге виновным остался лейтенант. Я поделился тоже своей историей, что приказ о том, чтобы столкнуть машину в пропасть был отдан при свидетелях, но слова к делу не пришьёшь. Доказательством может служить только письменный приказ. А мы ещё отремонтировали машину вместо того, чтобы её угробить и сопроводили её до ночной стоянки, сохранив жизнь душману. Вот такие ситуации бывают на войне. Если бы мы столкнули машину в пропасть, никаких разборок бы не было, ведь мы тогда чётко бы выполнили приказ. А так мы стали мародёрами. Нелицеприятная история. И разберись, где что законно. Зато после этой истории «наш» душман перестал снабжать банду, потому что на своей машине он бы далеко не уехал. Просто ушёл в горы.
        Мы с Холовым на попутном БТРе добрались до Баграмского перекрёстка. Там располагалась одна из советских застав. Но нам не хотелось ночевать на незнакомой заставе, тем более что в полку в этот день показывали кино. Мы торопились попасть в полк. Но, как назло, ни одной попутной машины на дороге не оказалось. Уже смеркалось. Я принял решение добираться до полка на афганской попутке. Чёрт меня дёрнул! Мы вышли на дорогу перед афганским такси, которое везло из Кабула двух духанщиков с товаром. Не взирая на протест духанщиков, уселись в машину. Водитель попросил нас снять армейские шапки, без них мы были похожи на мирных дехкан. Одеты мы были в танковые зимние куртки без погон, «лифчики» с боеприпасами и другими армейскими причендалами были под куртками. Автомат я положил на колени, усевшись на заднее сидение, справа, а Холов поставил автомат у левой ноги, усевшись на переднее сидение рядом с водителем. Завязался разговор. Духанщики ехали с товаром в Чарикар, нам же нужно было дальше до Джабаль-Ус-Сараджа, где располагался штаб нашего полка.
Вдруг в свете фар высветились человеческие фигуры. Водитель резко затормозил. К передней дверце тут же подскочили двое, открыли её и начали вытаскивать Холова из машины. Холов уперся руками в стойки дверей и с перепугу начал голосить на таджикском языке, который является для духов родным. Всё произошло настолько стремительно, что мы даже не успели сообразить, в чём дело, а тем более вспомнить про оружие. Остальные члены банды открыли багажник и о чем-то громко переговаривались. У меня лихорадочно заработали мысли. В одну-две секунды перед глазами в цветах и красках вихрем пронеслись все варианты, которые в данной ситуации можно было применить. Такое со мной случалось только в детстве, когда я завис над скалой на корне сосны и этот корень разорвался напополам. Тогда вся моя предыдущая жизнь одновременно промелькнула перед глазами, даже те моменты, которые я давным-давно забыл. Моментальное решение пришло сразу же. Когда один из двух душманов, что пытались вытащить Холова из машины, отошёл к основной толпе, я негромко позвал второго. От неожиданности тот засунул голову в автомобиль и лбом наткнулся на ствол моего автомата. Окружающая нас темнота была нам на руку, потому что духи были ослеплены светом фар, а клетчатка глаза не сразу привыкает к темноте. Холов, услышав мой голос, вспомнил про свой автомат и тоже упёрся стволом в живот бандиту. Тот резко отпрянул от машины и крикнул: «Бурубухай!», - что означает - езжай. Остальные духи ничего не поняли и пока соображали, наш водитель нажал на газ. Машина была не советского производства, и это нас спасло. За пять секунд мы были уже на таком расстоянии, что ошалелые духи только начали понимать, что случилось, и открыли беспорядочную стрельбу, но было поздно. С тех пор я очень люблю иномарки и быструю езду на них.
        Мы без разговоров долетели до Чарикара. Всё время этого происшествия наши попутчики смирно лежали на полу между сидений, благо машина была вместительной. Я позавидовал их реакции. После этого случая я долго анализировал ситуацию и пришёл к выводу, что господь Бог нам вовремя подсказал, как себя вести. Не остались бы мы живы, если бы что-то сделали по-другому. Даже то, что Холов был переводчиком и заговорил на таджикском языке, нам было на руку. Если бы мы открыли стрельбу, то в лучшем случае погибли бы героями, ведь в таких ситуациях машину держат под прицелом из-за ближайшего дувала. В Чарикаре духанщики разгрузили свой товар, поблагодарили нас за свои спасённые жизни, пообещав обслуживать нас бесплатно в любое время, и вышли.
Нам нужно было ехать дальше. Вокруг гуляли какие-то вооружённые до зубов люди, но им было не до нас, мы находились на торговой площади при слабом освещении самодельных подсветок духанщиков. Я передал водителю, чтоб он ехал дальше, но тот заупрямился, предложил нам выйти здесь же. Такого оборота дела я не ожидал. Я передал через переводчика, что если тот не поедет, то на его машине поеду я сам, выбросив его из машины. Терять мне было нечего, кроме своей на тот момент никому не нужной жизни. Он сообразил, что я не шучу, и рванул вперёд. До полка мы доехали в полном молчании. Перед полком располагался пост ХАДовцев. Я приказал остановиться у поста, вызвал дежурного и сказал, что если с водителем и машиной что случится за ночь, то тот будет отвечать собственной жизнью. С водителем расплатился по полной программе, пожал ему руку и с облегчением пошёл в сопровождении сержанта Холова в расположение полка. В дальнейшем, сколько бы я ни пытался объяснить офицерам, как ушёл из рук духов без единого выстрела, никто мне не верил. Всё списывали на мою буйную фантазию. Холов для них тоже не был авторитетом, я мог его подговорить, чтобы пошутить над ними. Ну, да бог им судья. Тем более что я сам понимал, чьё упрямство являлось истинным виновником происшествия. А несколько времени спустя узнал, что на этом самом месте попал в засаду БТР, на котором погиб журналист из газеты «Комсомольская Правда» Секретарёв.

                1.10.2003г.                Автор: П.А.Попов


11.12.1985г.
ветерану боевых действий в Демократической Республике Афганистан Кумехову Максиму Мурадиновичу посвящается

     10 декабря вечером командиров рот срочно вызвали в штаб батальона. К тому времени я исполнял обязанности командира горнострелковой роты на заставе Хаввтоннор. Заставу называли по-разному: Автоннур, Хавтоннур, Хаввтоннор, Афтоннор и т.д. Это всё от произношения правильного перевода афганского слова на русский язык. Но я передаю название так, как было написано на карте, которой я пользовался. Это была 21 сторожевая застава, на которой размещалась наша 7 горнострелковая рота; инженерно-сапёрная рота, приданная нашему батальону; артиллерийская батарея, состоящая из четырёх гаубиц Д-30; взвод химической защиты под командованием молодого лейтенанта Олега Майдановича, моего ровесника, который погиб 2.01.86г., не прожив и месяца со дня описываемых событий; рота афганского царандоя и подразделение ХАД. Всем этим хозяйством пришлось командовать мне, так как начальником нашего гарнизона по штату являлся командир горнострелковой роты, а все остальные подразделения были приданы для обеспечения выполнения боевой задачи моей роты.
     Старшего лейтенанта Медведева уже не было, заместитель командира роты находился после  госпитального лечения в Союзе в отпуске по лечению, замполит роты старший лейтенант Тендитник, командир первого взвода лейтенант Ватагин и техник роты прапорщик Зяхар находились в госпитале на излечении. В роте из командного состава были в живых и здоровых только я, командир второго взвода лейтенант Алиев и старшина роты прапорщик Бандривский. Но после нескольких чудачеств Алиеву не доверяли командовать даже отделением без присмотра других офицеров, а прапорщик есть прапорщик, его ротой командовать не заставишь, если есть офицеры в роте. Поэтому командовать пришлось мне, хотя командир роты из меня ещё был сыроват. Но я пыжился из последних сил, чтобы показать начальству, что чего-то в этом мире стою.
     Я приехал на совещание с чувством собственного достоинства, как будто я был не командиром роты, а чуть ли не генералом. Старался выглядеть тёртым калачом: в пустые разговоры не вступал, был молчалив и внимателен, всё записывал в боевой блокнот, лишних вопросов не задавал. На совещании присутствовал весь командный состав батальона. Задача была поставлена конкретная: в связи с поступившими от осведомителей сведениями произвести разведывательно-поисковые действия в горах в районе кишлаков Мианаги-Калари. К 2.00 часам 11.12.85г. бронегруппа батальона должна находиться в полном составе у сторожевого поста №6 возле моей заставы, к 3.00 самокатом, не включая двигателей и освещения по наклонной докатиться до сторожевой заставы №20, где бесшумно десантироваться боевым группам и выйти по маршруту №2 на высоту 3125 к 9.00 утра. Броня самокатом уходит дальше до Самиды, а потом разворачивается и с включенными фарами возвращается назад. Этот маневр не давал возможности проконтролировать местному населению, где был высажен десант, если случайно кто-нибудь из местных узнает об операции. Порядок построения на восхождение по маршруту: разведдозор 7 горнострелковой роты, 7 ГСР, 9 ГСР, 8 ГСР. Штаб батальона выдвигается в составе 9 ГСР. Боевое замыкание организует 8 ГСР. С некоторых пор боевой дозор приходилось возглавлять мне, потому что я прекрасно видел в темноте и умел хорошо ориентироваться в горах. Тем более, что операция проводилась в зоне ответственности моей роты.
     В случае невыхода банды мятежников на маршрут засада снимается и бесшумно выходит в район развалин к 16.00. В 18.00 батальон группируется в районе развалин и начинает спуск к броне, которая должна подойти к 18.30 к первому мосту в районе кишлака Аларкача. Мне предписывалось взять с собой двух сапёров для разведки маршрута. Представителей ХАД с собой не брать и не оповещать о предстоящей операции. Так как подразделение ХАД находилось на моей заставе, то я понимал всю меру ответственности за скрытность подготовки к операции. В засадные действия обычно представителей афганской власти мы не брали, потому что вопреки нашей дружбе доверия к ним не было. Мы прекрасно понимали, что все наши операции они благополучно «сдавали» духам, подрабатывая на этом. Что поделать, на войне всё местное население подрабатывало, а то и зарабатывало немалые деньги: кто продавая, а кто и предавая. Самое интересное в том, что, продав самих себя, они сами нередко попадали в засады, в которых сами и погибали. Но всё равно снова предавали сами себя и снова зарабатывали на собственных смертях. Удивительно находчивый народ!
     По приезде в роту я построил личный состав под видом очередной проверки. Проверил наличие имущества, горного снаряжения, укомплектованность сухпайком и боекомплектом. Приказал старшине восполнить недостающее и разобраться с нерадивыми. Роту отправил спать раньше обычного. Бойцы не задавали вопросов, потому что поняли всё сразу сами. В расположении спального помещения началась тихая возня: шла спокойная и сосредоточенная подготовка к выходу. Я пригласил командира сапёрной роты, командира артбатареи и лейтенанта Алиева. С ними уточнили боевую карту, маршрут движения, схему огня артиллерии. Затем отдельно вызвал старшего водителя роты рядового Стафеева и приказал ему подготовить машины бронегруппы к выезду. После этого в дверь осторожно постучали:
- Разрешите войти?
- Входите!
    Вошёл рядовой Кумехов. По прибытию в роту его сразу же поставили на должность повара на кухню, потому что у него было образование техника-технолога по приготовлению пищи, а это очень дефицитная для армии специальность.
- Товарищ лейтенант, возьмите меня в боевые, не хочу быть поваром, все воюют, а я на кухне отсиживаюсь.
- Во-первых, воюют не все, а только боевая группа. А во-вторых, ты повар, а повар на заставе ценнее любого солдата. Ни один солдат не приготовит еду так, как ты. А в боевые любой может ходить.
- Я своим ещё не писал, что на кухне торчу, узнают – засмеют. У нас это позор, если твои друзья воюют, а ты в это время на кухне, как женщина. Я на повара учился не для армии, а для работы. А здесь я воевать должен.
- Не могу тебя я взять. Ведь ты ещё ничему не научен, полгода только как служишь. Никакого опыта.
- Я в горах ходил, я же осетин, я с Кабардино-Балкарии, из деревни. Всё детство в горах. Я горы знаю. Возьмите меня с собой, не подведу.
- А Зайдуллин знает, что ты у меня сейчас?
- Он за дверью стоит, позвать?
- Давай его сюда!
    Вошёл сержант.
- Как думаешь, брать его с собой или не стоит?
- Он меня уже замучил своими просьбами. Взять его разок, да нагрузить по полной программе, в следующий раз не попросится.
- Ну что ж, под твою ответственность. Дай ему РПК.
- Я ему ПК дам с полным БК. Пусть покряхтит.
- Спасибо, товарищ лейтенант!
    Кумехов с радостью выскочил из расположения штабной комнаты, боясь, что я передумаю.
- Во, дурень, ему ПК всучивают, а он рад по уши. Пойдёшь рядом с ним и если что, то поможешь.
- Я-то помогу, только потом не серчайте.
- Ладно уж, помощничек, чтоб потом проблемы твои решать не пришлось.
- Не придётся. Клянусь, что больше такого не повторится.
    Хитрые глаза сержанта говорили о противоположном, но я не стал спорить. Парень он был боевой, в роте его уважали. Они с сержантом Холовым умудрились через полгода после прибытия в роту взять власть в свои руки и командовать даже дембелями, хотя в своём призыве были только вдвоём. Остальные прибыли в звании рядовых и до ухода дембелей ничем себя не проявили. Только сейчас начали крылышки распускать. А мне всегда нравились люди самостоятельные, умеющие и за себя постоять, и в защиту других веское слово сказать.
     Подготовился к выходу сам. Сухпай брать не стал, к тому времени научился обходиться длительное время без еды. Вместо сухпайка взял дополнительные пулемётные рожки к автомату и снаряжённые обоймы с дополнительным переходником. Зачастую бывало, что к обоймам забывали переходник, что очень замедляло снаряжение рожков в самый неподходящий момент. Не забыл проверить сигнальные дымы, ракетницы и спички. Сам я не курил, поэтому мои спички были всегда в готовности в кармашке лифчика, запакованные в целлофановом пакетике. Тут же по кармашкам лифчика были рассованы все необходимые мелочи: гранаты наступательные РГН, гранаты оборонительные РГО и Ф-1, дополнительные магазины к автомату, ракетницы и дымы. В раме приклада автомата АКС находился индпакет, обмотанный резиновым жгутом. Он не мешал прикладу складываться, но всегда был под рукой. Таблетки аллахол и для очистки воды находились в нагрудном кармане горной брезентухи, там же была металлическая коробочка с тюбиками промидола. Это лекарство относилось к разряду наркотиков и вкалывалось в случае ранения для снятия болевого шока. Поэтому солдатам его не доверяли и носили только командиры. В общем, моя экипировка была готова.               
     Проинструктировав Чингиза Алиева, которого я оставлял на время боевых выходов вместо себя на заставе командовать «инвалидами» и молодняком, я попытался уснуть. Сон не шёл. В памяти всплывали различные картины из детства, друзья и родственники. А чаще всего думалось о женщинах. Женщины посещали меня во снах и в грёзах. С ними я совершал невероятные приключения и любовные похождения. Знакомился во снах с такими красавицами, что, проснувшись по утрам, просто не хотелось открывать глаза и вновь видеть эти надоевшие лица сослуживцев. Не представляю, как космонавты по несколько месяцев летают бок о бок и не раздражают друг друга.
     Мою дрёму прервал дежурный по радиостанции, которому я поручил разбудить меня в назначенное время. Я тихо поднял роту, построил в полной экипировке, проверил готовность к выходу, зачитал боевой расчёт. Я с разведдозором должен был возглавлять роту, а сержант Зайдуллин замыкать в боевом охранении, с ним на прикрытии должен был идти рядовой Кумехов с парочкой бойцов. Быстро и спокойно мы оседлали своих «коней» и выехали в назначенное место. Десантирование прошло гладко, выход начался вовремя. Под прикрытием сторожевого поста «Роза» мы поднимались по хребту.
     Впереди, задерживая весь батальон, шли сапёры. Выяснилось, что у них не оказалось горного снаряжения, а командир инженерно-сапёрной роты даже не доложил комбату о том, что в горы отправил двоих бойцов со щупами, которых обул в армейские валенки. Кто знает, что такое армейские валенки, тот поймёт, что в них не то что по горам, а и по равнине ходить невозможно. Это валенки, в которые можно одновременно засунуть обе ноги, но гнуться эти ноги не будут, потому что высота валенок превышает высоту колен. А ещё ко всему эти валенки вклеены в резиновые калоши. А что такое резина на морозе? Правильно, это коньки. И если эту резину положить на настовую корку, то валенки покатятся от простого ветра, не говоря уже о том, что на них хорошо катиться под горку, как на санках. Поэтому я ничуть не удивился, когда через два часа подъёма в гору мимо меня что-то с пыхтением пронеслось большое, напоминающее медведя. Это чудовище оказалось двумя сапёрами, схватившимися друг за друга в надежде удержаться, когда один из них поскользнулся на настовой корке и поехал вниз.            Кричать и подавать другие признаки жизни в виде шума было строго настрого запрещено, поэтому бедолаге ничего не оставалось, как схватиться за ближайшее тело по пути следования вниз. Но так как у второго сапёра тоже были валенки, а не горные ботинки с триконями, то он не в состоянии был удержать своего товарища от такого позора и поехал вместе с ним. Всё бы ничего, да часа через три уже предполагался рассвет, а эти ребята так быстро проскочили мимо, что никто их не успел ухватить, поэтому они явно уехали на дно ущелья, а заново их поднимать не было просто времени.
     Пришлось мне передать командование сержанту и, взяв с собой одного бойца спускаться вслед за пострадавшими. Проблема была в том, что в том месте, куда уехали сапёры, находилось минное поле. Их и меня спасло то, что успел уже выпасть такой толстый слой снега и утрамбоваться ветром в настовую корку, что наши тела не являлись для мин нагрузкой. Настовая корка спасала. После чего я понял, что наши заставы и посты в зимнее время очень доступны для ночных вылазок диверсантов. Мы побежали вниз бегом, благо на ногах были специальные горные ботинки, шипы которых не давали скользить по насту. Сапёров я обнаружил метров за двести от расположения моей роты, они сидели у скального выступа, упёршись в него ногами. Пришлось тащить их чуть ли не на себе. Ухватившись за минные щупы, мы с бойцом волокли этих несчастных вверх, задыхаясь и матерясь про себя на бестолковое сапёрное начальство.
     К моменту выполнения боевой задачи мы всё-таки успели догнать роту. Залегли. С рассветом метров в трёхстах через впадину горы я заметил развалины бревенчатого дома, чему был несказанно удивлён. Впоследствии я узнал, что здесь когда-то давно до апрельской революции был горнолыжный курорт, шах любил покататься на горных лыжах. А бревенчатый горный приют якобы строили советские строители. Куда только судьба не занесёт несчастных советских строителей, которые облегчали трудную жизнь несчастного бедствующего населения развивающихся стран! Я подозвал к себе сержанта Зайдуллина и приказал разведать эти постройки, а то мы находились с той стороны под прямым прицелом. Замполит батальона, который был распределён комбатом ко мне в роту для оказания помощи в случае моего ранения или ещё того хуже, пытался отговорить меня от этой вылазки, видя, как устали бойцы. Но я не мог оставить у себя в тылу не осмотренные строения. Часа через два сержант доложил, что среди построек были обнаружены СПСы противника, оставшиеся, по-видимому, от предыдущих боевых лет. Все СПСы и постройки заминированы растяжками. Я посмотрел на несчастного Кумехова. На нём не было, как говорится, лица. По исходящему от него пару можно было нас обнаружить за километр, если посадить его на вершину. Поэтому на хребет я его не пустил, оставил на прикрытии немного снизу. Весь день мы просидели на горе без всякого результата. Ближе к вечеру получили сигнал о снятии засады. Мы немного расслабились, сели поесть, начали разогревать на сухом спирту консервы. В это время над горами проходила вертолётная пара. Откуда она здесь появилась, чем занималась, кого разведывала я и по сей день не знаю. Вероятнее всего это была пара сопровождения колонн, которые иногда пролетали над дорогой по ущелью Саланг, если было предупреждение о предстоящих диверсиях. Так называемая профилактика. Но это было так редко, что на Саланге не привыкли к вертолётам. Они появлялись обычно уже после диверсии, чтобы сверху немного попугать уходящие в другие ущелья банды. А здесь посреди белого дня? Я так понял, что это пара сопровождения просто ради любопытства отклонилась от маршрута, чтобы сделать какой-то манёвр или провести разведку. Но на её пути оказалась беззащитная горно-стрелковая рота.
     Что такое удар НУРСов с воздуха мы знали не понаслышке. Дважды уже попадал под обстрел вертолётчиков горный сторожевой пост «Гвоздика», один из которых я наблюдал собственными глазами, когда вместо того, чтобы долбить по соседней вершине вертолетчики, перепутав что-то на картах, разгромили все укрепления горного поста. Благо, что бойцы быстро успели спрятаться в землянку. Но от вооружения и инженерного оборудования поста не осталось ничего, так как крупнокалиберные пулемёты и станковые гранатомёты устанавливаются стационарно на крышах СПСов. Обстреливали вертолётчики и пост «Эдельвейс» в тот момент, когда солдаты поднимали на выносной пост провизию. Я уж не говорю о том, как на пост «Курок» была сброшена авиабомба в пятьсот килограмм с советского штурмовика. Спасибо нерадивому изготовителю или авиатехнику, не знаю уж кому, в общем, тому человеку, который что-то там не довинтил или не довертел. Бомба не взорвалась, а ушла в грунт по самое хвостовое оперение. Но картину эту было наблюдать жутко, когда от самолёта отделяется авиабомба и на тормозном парашюте плавно плывёт в твоём направлении, а ты стоишь и наблюдаешь: попадёт или не попадёт? Бойцы на посту наблюдать, конечно, не стали: они сразу же сиганули с поста, кто куда успел. Успели все. Только вот жаль, бомба не взорвалась. А то зря старались, показывая свою прыть. Похожая ситуация была и у меня на заставе «Уланг» в дальнейшем, когда такую же авиабомбу сбросили рядом с моей заставой и взорвали трубопровод. Пришлось менять тридцать шесть метров трубы на каждом трубопроводе, потому что они идут вместе: одна с авиационным керосином, а другая с соляркой. Пожар был на славу. Хорошо, что никого не прибило, ведь осколки от бомбы собирали по всей заставе размером с кулак и более. Один из этих кусочков я даже провёз с собой в Союз, а в последующем подарил музею-выставке «Затяжной прыжок» в Культурно-историческом центре города Красноярска.
     А здесь вертолётчики со своей разведкой немного перестарались, потому что обнаружили не противника, а своё же советское подразделение. Откуда им было знать, что горная пехота ходит по любым горам, даже по скалам карабкается. А мы так красиво сидели на вершинке: отличная мишень с воздуха! Когда вертолёт падает с неба в боевой разворот – это очень красивая и увлекательная картина. Но мне было не до этого. Я резко скомандовал: «В укрытие! За камни!». Сам же судорожно выхватил из лифчика шашку с оранжевым дымом, которым во всём Афгане было принято обозначать себя. В секунду разорвал пакет со спичками, достал одну, приложил к фитилю и поджёг. Встал на вершину большого камня, у которого сидел и широко расставив ноги стал размахивать над головой дымовой шашкой. Дыма ещё не было, потому что огонь ещё шипел по фитилю, а вертолёт стремительно приближался. Не знаю, каким зрением, но я видел глаза вертолётчика, который ухватил какую-то железяку впереди себя и собирался нажать, по-видимому, на кнопку. В этот момент я думал только о том, что очень уж медленно выползает язык дыма из шашки. Наверное в самый момент, когда лётчик собирался нажать на гашетку, из шашки начал появляться дым. Я успел заметить, как лётчик оторвался от железяки и одной рукой махнул мне приветственно, направляя вертолёт в сторону. За пару секунд на сильном ветру и морозе я успел вспотеть, будто прошёл пару километров по горам. Бойцы поняли ситуацию только через несколько минут, загалдели, обсуждая мои действия. Замполит ничего не сказал, только посмотрел на меня долгим взглядом и кивнул в знак одобрения.
     Спустились мы вниз без происшествий. По прибытию в расположение заставы рядового Кумехова встречали все: хлопали по плечу, пожимали руку и т.д. За всё время боевого выхода он ни разу не проронил жалобного слова, а когда старослужащие пытались ему помочь, видя, как трудно даётся ему переход, он наотрез отказывался, ни одной вещи не отдал. А вещей с собой мы брали целую кучу. Сами одевались налегке: горная брезентуха поверх тёплых кальсон и свитера из верблюжьей шерсти; на голове вязаная шапочка с прорезью для глаз, поверх которой горные очки; горные ботинки с триконями. Всё остальное несли на себе: оружие с дополнительным БК, продовольствие, тёплые ватные вещи, спальники, валенки, верёвки и всякие другие причендалы. А ещё приходилось дополнительно распределять на каждого бойца боеприпасы для тяжёлого вооружения, когда приходилось таскать с собой миномёты и станковые гранатомёты. Поэтому поклажа каждого солдата составляла около шестидесяти-семидесяти килограмм, а то и более. Да ещё нужно учесть, что это на высоте около пяти тысяч метров, где без поклажи-то после каждых двадцати шагов неподготовленный человек задыхается. Но Кумехов испытание выдержал с честью. Такое поведение очень ценится всеми солдатами, и авторитет бойца растёт от выхода к выходу. Вот почему солдаты всегда рвались попасть на боевые и воспринималось за  наказание, если командир не берёт в боевые солдата, который уже считается зачисленным в боевую группу. На войне выговоры или благодарности, занесённые в личное дело, мало чего значили, больше значения имело доверие к тебе твоих сослуживцев и товарищей. Так ковалось боевое братство.
     В штабе батальона на разборе «полётов» в сторону моей роты не было сказано ни одного плохого слова. Сапёрного командира я не стал подставлять под удар, скрыв происшествие. Но после этого случая ни разу не видел его солдат в валенках на маршруте. Зато при случае во время встреч иногда проявлял свою язвительность, обзывая сапёров валенками.

                05.11.03г.                Автор: П.А.Попов


13.12.1985г.

       После обеда срочно вызвали в штаб батальона. Ко всякого рода срочностям мы уже привыкли, поэтому можно сказать, что просто был вызван к начальству, если бы не было уточнения, что требуются только лично командиры рот. Обычно, если командир роты отдыхал после дежурства или выполнял какие-то другие задачи, то он отправлял на совещание своего заместителя или какого-нибудь офицера роты. Но здесь требовались именно командиры рот. Значит, дело было более серьёзное, чем обычное совещание. У меня в роте на этот момент оставалось только два офицера и прапорщик: я, лейтенант Алиев и старшина роты старший прапорщик Бандривский. Обязанности командира роты приходилось исполнять мне, так как предыдущий командир роты старший лейтенант Медведев находился в Баграме под следствием, заместитель командира роты был после ранения в долгосрочном отпуске в Союзе, а замполит, командир первого взвода и старший техник роты отлёживались в госпиталях и медсанбатах. Должность командира гранатомётно-пулемётного взвода была долгое время никем не занята, выражаясь канцелярским языком, была вакансия на эту должность, но что-то не торопились штабисты эту вакансию заполнить.
            С приходом зимних холодов дел навалилось невпроворот, приходилось работать без сна и отдыха. А тут ещё басмачи совсем обнаглели: нападали посередь бела дня без зазрения совести. Каждый день долбили наши и афганские колонны, устраивали диверсии на трубопроводе, засады на дороге, по ночам обстреливали посты и заставы. Житья от них не стало. На счету был каждый офицер, а тут приходилось справляться за троих. Тем более, молодому, неопытному лейтенанту. Нужно было переводить технику на зимние условия эксплуатации, а техника вся разбросана по постам. Нужно было списывать материальное имущество, пришедшее в негодность в результате боевых действий и естественного износа, а так же доставать запчасти на машины, что в наших условиях было почти фантастикой. Нужно было кормить солдат, которые тоже были разбросаны по всему маршруту на дорожных постах и на выносных постах в горах, которые на нашем языке назывались «секретами». Да ещё огромное количество дел. В полной роте всем офицерам находится работа до самого вечера, а тут всего трое человек из девяти были в строю. Поэтому этот вызов в штаб батальона я воспринял с ворчанием, что, мол, начальству делать больше нечего, как собирать на всякие собрания, отвлекая людей от дел.
            Приехав в штаб батальона на северный портал тоннеля, я пообщался с другими командирами рот и в расположение штаба входил уже с более серьёзным настроем, потому что узнал о предстоящей вылазке в горы. Ситуацию докладывал начальник штаба майор Таранец. Задача была простая, как обычно: сходить в гости к банде басмачей в район кишлаков Диринди, Кафтархана. Это одно крыло банды Малек-Ислама, который имеет под своим началом до трёхсот человек личного состава, шесть миномётов, девять ДШК (крупнокалиберный 12,7 мм пулемёт), до двенадцати гранатомётов. Позавчера ходили в гости к банде Амона, у которого под началом до трёхсот пятидесяти человек, два миномёта, четыре ДШК и четыре зенитных установки. Что такое ДШК в горах – сведущему человеку объяснять не нужно. Ни одна «вертушка» не сунется, если на вершине горы установить этот пулемёт. Взяв эти пулемёты, мы лишаем противника возможности вести борьбу с воздушными целями, то бишь с нашей авиацией.
           В задачу моей роты входило обеспечить батальон разведдозором, выдвигаясь первой по маршруту: 2.40 – кишлак Каландаршах, 6.00 – гора Мухамедшах. Обеспечить батальону возможность занять выгодные позиции для входа батальонной разведки в кишлак Диринди и беспрепятственного выхода оттуда. Спуск последними в 17.00. Радиочастота как обычно 400, запасная 410, общая готовность к выезду в 1.30.            
           Вернувшись на заставу, первым делом заглянул к командиру взвода химзащиты лейтенанту Олегу Майдановичу. Капсюльные огнемёты были у него на вооружении, а их было приказано взять с собой две штуки. Потом зашёл в инженерно-сапёрную роту, с собой мы должны были взять шесть сапёров. Так как ИСР, взвод ХЗ, артиллерийская батарея, рота афганского «Царандоя» и подразделение афганского ХАД (госбезопасность по-нашему) располагались на моей заставе, то мне приходилось совмещать обязанности командира горно-стрелковой роты с обязанностями начальника гарнизона, что приносило дополнительно немало хлопот. Тем более что  трудности добавляло то обстоятельство, что я молодой «желторотый» лейтенант пытался командовать отслужившими в Афгане по полтора-два года капитанами и «старлеями». Старший лейтенант Кукин уже переслуживал свой двухлетний срок на три месяца, имел два ордена, к третьему был представлен. А тут какой-то «салага» только что из училища «проклюнулся» и пытается приказывать «дембелям» Советской Армии! Как я их понимал!           Но ничего не поделаешь, армейский порядок есть армейский порядок. Поэтому приходилось терпеть их издёвки над собой и продолжать работать, не доводя ситуацию до конфликта. Да и они это понимали и в плане гарнизонной и караульной службы выполняли мои требования.
           Роту я построил как обычно перед отбоем в казарме, чтобы не вызывать излишний интерес у представителей афганской армии и госбезопасности. Довёл приказ, назначил обязанности по должностям, отдельно проинструктировал свою боевую группу, с которой нужно было выступать первыми в разведдозор. Группу как обычно возглавил сам, доверив лейтенанту Алиеву вести роту за собой по моим следам. Довёл правила безопасности, границы минных полей и ещё множество всяческих ЦУ. К каждому выходу обычно готовился как к последнему, поэтому лучше всё заранее предусмотреть, чем впопыхах пытаться решать внезапно возникающие вопросы. Может быть, эта моя скрупулёзность и въедливость спасала жизни моих солдат, хотя я больше склонен думать, что большая доля удачи. Но, возможно, благодаря этим качествам мне предоставлялась возможность идти первым, хотя и немалая доля в этом решении зависела от моего умения видеть в темноте и прекрасно ориентироваться в горах. Тем более что основная часть засадных действий батальона приходилась на ту территорию, которую я очень хорошо изучил, ведь это была зона ответственности моей роты.
          Десантирование происходило, как обычно, с БТРов, которые без света фар с выключенными двигателями на нейтральной передаче катились по асфальту дороги сверху вниз самокатом. Я со своей боевой группой благополучно без лишнего шума высадился на ходу в назначенном месте, проверил готовность солдат, заставив их попрыгать на месте, и полушёпотом подал команду: «За мной, в колонну по одному согласно боевому расчету, марш!» Подъём предстоял по хребту горы Мухамедшах на самую вершину. Высота горы около четырёх с половиной тысяч метров над уровнем моря. За этой горой располагались нужные нам кишлаки.
          Рота во главе с лейтенантом Алиевым должна была идти за мной, но убедиться в этом я не мог, потому что строго-настрого запрещено обнаруживать себя. Нельзя входить в радиосвязь, нельзя светить фонариками или зажигать спички, разговаривать или иными действиями привлекать внимание противника. Преждевременное обнаружение себя может повлечь за собой плачевные последствия. Это понимал каждый, поэтому подъём происходил в полной тишине и темноте, так как луна и звёзды были закрыты плотным слоем облаков.
          Поднялись без приключений, заняли свои позиции и стали дожидаться подхода батальона. Ожидание затягивалось. Начало светать, но ни роты, ни других подразделений батальона не было видно. Я начал волноваться. Принимать какие-то самостоятельные решения было невозможно, а ожидание и неизвестность томили душу. Страшно оказаться один на один с неизвестностью, когда на уши давит тишина, вокруг тебя чужие зловещие горы, каждый камень которых может ожить шквальным огнём из всех видов стрелкового оружия. Обычно так и происходило, бой в горах скоротечен и продолжается несколько секунд на внезапное поражение противника. И тут всё зависит от быстроты принятия правильного решения командиром и реакции, натренированности солдат.
         Наконец в предрассветных сумерках появилась долгожданная рота. Пыхтя и обливаясь потом, солдаты занимали свои места в цепи по хребту вершины горы. А я всё никак не мог понять, почему они так долго преодолевали тот маршрут, который я прошёл так быстро. Как могло оказаться, что я так намного оторвался от основных сил батальона. Но времени на выяснение не оставалось. Не успев отдохнуть, разведка пошла в кишлак. Через некоторое время запросили огня артиллерии.  Начальник штаба с арткорректировщиком Кукиным оказались недалеко от меня, и я слышал, как корректировщик отдавал команды по радиостанции на открытие огня. Первый же снаряд угодил прямо в крышу большого дома в кишлаке. Я удивился точности расчётов артиллерийского офицера. Вот это мастерство! Но основная часть банды всё-таки успела уйти ущельем, которое не перекрывалось огнём стрелкового оружия, а артиллерийские снаряды не принесли басмачам ощутимых потерь.
         Возвращались назад по следам на снегу, оставленным после подъёма батальона. Я шёл рядом с комбатом и удивился, когда следы привели к отвесной стенке, по которой нужно было спускаться вниз. Кряхтя и матерясь, подразделение начало спуск по отвесным скалам. Комбат начал меня костерить разными словами из командирского лексикона, которые на бумаге не принято писать, за то, что весь батальон оказывается, можно было уложить одним пулемётом с ночным прицелом, если бы он был установлен на противоположном хребте. Ведь батальон ночью поднимался по отвесной стенке, и невозможно было нигде спрятаться, если  с противоположного хребта ночью вести прицельный огонь.
        Я недоумевал, ведь я поднимался спокойно по хребту без препятствий. Взял бинокль и присмотрелся к противоположному хребту. По вершине хребта шли следы, следы моей боевой группы. Я доложил комбату, что этим путём я не шёл, что мои следы видны в бинокль. Он посмотрел, убедился и спросил, кто вёл роту. Я ответил, что лейтенант Алиев. Комбат промолчал. На разборе «полётов» по возвращении домой комбат, собрав весь офицерский состав, участвовавший в боевом выходе, у себя в штабе долго и матерно разбирал ситуацию, в которую бы мог попасть батальон, ведомый лейтенантом Алиевым по горной стенке. Подъём действительно был сложным, около семидесяти метров солдаты ползли по вертикалке со всем боевым снаряжением, с миномётами, станковыми гранатомётами и крупнокалиберными пулемётами. И были как на ладони: никуда не спрятаться, не скрыться. Хорошо, что в это время басмачей не оказалось на противоположном хребте, по которому я со своим разведдозором прошёл за полчаса до этого.
        История имела свои печальные последствия: лейтенанта Алиева отстранили на долгое время от участия в боевых выходах и выездах. А на мою голову свалилась дополнительная задача: воспитывать и обучать нерадивого лейтенанта, когда я сам-то ещё представлял из себя «желторотого» юнца. Пришлось все боевые обязанности брать на себя, оставив Чингизу Алиеву хозяйственные заботы, которые он делил со старшиной роты. Но и в этом деле он оказался «мастером» и мишенью для полковых сочинителей анекдотов.
        Дня через два после этого печального для него боевого выхода Чингиз отправился по каким-то хозяйственным нуждам в штаб батальона. Дорога одна – через тоннель. Но в тоннеле он остановил БТР и направился в техническое помещение для вентиляционных  установок. Такие установки стояли по всей длине тоннеля и проветривали его от выхлопных газов. Навстречу подъехал БТР командира батальона.
- Чего стоим?
- Ждём лейтенанта Алиева.
- А где он?
- Зашёл туда, - и сержант показал в сторону технического помещения.
Оттуда сквозь дым выхлопных газов пробивался слабый свет. Комбат спрыгнул с машины и направился вслед за Чингизом. Зайдя в маленькую каморку, увидел такую весёлую картину: лейтенант стоял, нагнувшись над каким-то металлическим жбаном с краником внизу, и нацеживал какую-то жидкость в стеклянную банку.
- Это что такое?
Лейтенант от неожиданности чуть не выронил банку из рук:
- Не знаю, товарищ подполковник! Еду мимо, вижу - свет мерцает. Решил проверить, что это там светится. Захожу, а тут вот это стоит. И баночка в углу. Думаю – надо проверить. Нацедил вот, теперь надо понюхать.
- Дай сюда!
- Берите, товарищ подполковник! 
Комбат понюхал, попробовал на вкус, выпил ещё и с удивлением констатировал:
- Да, бражка отменная!
- Да Вы что! Можно попробовать?
Лейтенант нагло забрал банку из рук недоумевающего комбата и опорожнил всю до конца.
- Да, действительно бражка! Надо же, в таком месте! Кто только мог подумать! Ведь догадался же кто-то!
- Забирай весь чан и ко мне на машину!
- Есть, товарищ подполковник!
Чингиз с энтузиазмом подхватил чан с бражкой и потащил к машине. Возле машины, когда чан уже был водружён на БТР комбата, у него ещё хватило наглости попросить комбата поделиться, на что получил категорический отказ.
        Впоследствии мы узнали, что этот чан ставил он сам, настаивал в нём бражку и привозил нам на общий стол на различные офицерские посиделки, представляя это тем, что у дорожных строителей выцыганил за деньги, которые мы всем офицерским составом собирали в складчину. Только после этого случая мы узнали, за чей счёт был таким хозяйственным и заботливым лейтенант Алиев! Но обижаться на него не было никакого смысла, мы относились к нему, как к большому неразумному дитяти, случайно волею судьбы занесённому на войну.


                16.01.2004г.                Автор: П.Попов


28.12.1985г.

      В этот день я выполнял задачу по охране отделения трубопроводчиков, располагавшихся на ГНС возле двадцатой сторожевой заставы. Такие насосные станции стояли вдоль трубопровода на протяжении всего маршрута от Хайратона до Баграма. Отделению трубопроводчиков придавалась машина УРАЛ для перевозки труб к месту аварии, а для сопровождения и охраны этой машины и перевозки самой бригады придавался БТР из ближайшего подразделения от воинской части, располагавшейся по маршруту движения. На протяжении зоны ответственности нашего батальона функции охраны трубопроводчиков выполняли попеременно дежурные БТРы, назначаемые по боевому расчёту согласно графика батальона во главе с офицером. Для этого не нужно было отвлекать от службы целое отделение, достаточно было экипажа боевой машины. А бойцы трубопроводного отделения сами имели автоматы и в случае нападения противника могли выполнять задачи по обороне себя и трубопровода.
         Для экономии топлива, запчастей, более быстрого разворачивания и реагирования на диверсии на трубопроводе мы не брали с собой УРАЛ, а привязывали запасные трубы к броне БТРа, а весь личный состав с приспособлениями для расстыковки-состыковки труб умещался на БТРе. Только при крупных диверсиях, когда из строя выводится большое количество труб, мы выгоняли на маршрут УРАЛ, загруженный десятками труб. Длина одного колена трубы составляла шесть метров. По бортам БТРа привязывалось по три-четыре колена трубы, что в общей сложности составляло 36-48 метров, чего было достаточно при небольшой диверсии, когда обычно пробитой было одно колено трубы.
        Афганцы часто пользовались нашим трубопроводом для добычи топлива на керосиновые лампы и другие хозяйственные нужды. Ведь по двум трубам, проложенным параллельно, из Союза в терминалы Баграма под большим напором протекали авиационный керосин и соляра. Не стоило большого труда продырявить трубу, набрать необходимое количество топлива и заткнуть дырку чёпиком. Диаметр трубы составлял около 10 сантиметров. Обычно местное население простреливало трубу и затыкало деревянными чёпиками места прострела. Обнаружить такие дырки можно было только по маслянистым потёкам на камнях или песке. Трубопроводчики заменяли такие трубы на новые, а старые списывали. Это стоило огромных денег, так как при замене трубы выливалось большое количество топлива на землю, ведь давление в трубе гнало топливо наружу. Да и сами трубы стоили денег. А местное население много не унесёт, нацедят ведро и пользуются, пока не закончится. Понимая это, мы, таким образом, прикармливали местные кишлаки и приобретали в их лице союзников.
        Обнаружив новый чёпик возле какого-нибудь кишлака, мы вызывали на откровенную беседу старейшину, объясняли ему, что воровство из трубопровода керосина влечёт за собой тяжёлые последствия. Поэтому мы можем закрыть на эти действия глаза, если в зоне расположения кишлака не будут проводиться диверсии на проходящие колонны, устанавливаться мины, организовываться засады и т.д. После таких бесед мы изредка навещали кишлак, справлялись, сколько керосина расходуется, как часто ходят к трубопроводу и выясняли, какие потери несёт трубопровод приблизительно. Это всё равно было несоизмеримо с теми потерями, которые приносили диверсионные действия, когда гибли люди и техника, когда тоннами это же топливо уходило в землю или превращалось в пылающий по несколько дней костёр. Зато, таким образом, мы покупали жизнь нашим солдатам, ежедневно проезжающим мимо этих кишлаков. Ведь старейшины договорных кишлаков своевременно сообщали нам о передвижении душманских формирований вблизи их расположения. А лишиться дармового топлива они не хотели, ведь жизнь в горах итак очень трудна. Таким образом, солдатская смекалка на местах, иногда может быть даже противозаконная, приводила к разрешению вопросов, которые не могли решить политики.
        Всю неделю мне предстояло катать трубопроводчиков. Боевые действия в ущелье сошли на нет, так как выпал глубокий снег, и передвижение по горам было очень затруднено. Духи попрятали оружие и на зиму спустились в кишлаки, чтобы по весне после таяния снегов в горах и открытия перевалов вновь взяться за старое дело. Здесь всё население жило войной, и не только с приходом «шурави», т.е. нас – русских. До этого они сотню лет воевали с англичанами, а до англичан с индусами, а вообще постоянно друг с другом. По-моему им вообще нет разницы, с кем воевать, это у них в генах заложено. Ведь афганский народ – это сборище всех горских народов, кто уходил от крепкой руки правителей на вольное жительство в горы, где не могли достать длинные руки государственного аппарата: будь то иранские шейхи, персидские шахи, индусские раджи или большевики Туркестана. Здесь сильным считался тот, кто мог постоять за себя и свой род. Это мировоззрение внушалось с раннего детства всем мальчикам в роду. Для организованного цивилизацией сообщества народов это неестественно и противозаконно, но для индивидуального выживания в труднейших условиях гор это вынужденная и, на мой взгляд, целесообразная мера самосохранения, как вида. Ведь такие народы тоже имеют своё право на существование, и право отстаивать свои права перед натиском цивилизации. Они отнюдь не угрожают цивилизации, потому что занимают свободные от цивилизации природные зоны: будь то северные народы России или Канады, будь то дикари Африки или Южной Америки, будь то горцы Гималаев или Гиндукуша. Но цивилизации очень трудно им противостоять, потому что им сначала необходимо привить законы цивилизации, а потом уже бороться с ними по этим законам. А в данном случае они не признают никаких законов, кроме своих собственных. А, не поняв этого, с ними вообще невозможно вести какую бы то ни было политическую игру. Поэтому цивилизация просто их уничтожает, планомерно и сосредоточенно: сначала индейцев Соединённых Штатов Америки, потом многомиллионное население Африки, потом северное население полярного круга, а теперь добрались и до дебрей Бразильской Амазонки. Как только у цивилизации появляются свои интересы в какой-то точке земного шара, первым делом она начинает уничтожать представителей местного коренного населения.
        В Афганистане местное население приспособилось к этим войнам и пытается извлекать из этого выгоду. Поэтому там всё продаётся и покупается, даже человеческая жизнь. На моей памяти был случай, когда афганская девочка случайно попала под колёса проезжавшего мимо БТРа. Чтобы не возникло конфликта на почве кровной мести, наше командование окупилось от отца девочки двумя мешками сахара, а водителя перевели в другое подразделение. И не было никаких последствий. Не нужно было суда и следствия, этих атрибутов цивилизации, всё решилось мирно и полюбовно. Однако когда водитель командирского БТРа четвёртой роты тоже случайно въехал в автобус с афганцами, а потом ещё сбил какого-то старика, но не расплатился, то впоследствии расплатился своей жизнью и здоровьем своих командиров. Духи «вычислили» этот БТР, хотя его перекрасили и смыли бортовой номер, поснимали и понавесили  кучу всяких отвлекающих примет. Духи выждали, когда БТР проедет мимо на совещание в штаб батальона, и заложили мину. На обратном пути БТР подорвался на мине и был добит двумя выстрелами из гранатомёта. Духи даже не добили раненых замполита, зампотеха и старшину роты. Они просто убедились, что водитель по прозвищу Пончик погиб. Этого им было достаточно.
         Я уже познакомился с прапорщиком, командиром ГНС. Это был солидный, в годах прапор из Свердловска, под конец службы попавший по какой-то ведомой только ему причине в Афган. Вообще, я подозреваю, что таким образом в Афган попадали многие, с кем командиры или начальники сводили какие-то личные или корыстные счёты. Мне этот человек очень понравился своей какой-то положительной рациональной силой. Я уже дня три жил вместе с ним в комнате, а мои водитель и пулемётчик в казарме с его бойцами. По ночам мы вели размеренные беседы на различные темы, а днём колесили по серпантинам дороги по ущелью Саланг в поисках утечки топлива из трубопровода. Нам предстояло вместе встречать новый год, а время уже было предновогоднее. Но приближения праздника никак не чувствовалось, потому что рутинная повседневная работа не навевала радостных мыслей.
       Возвращаясь из очередного рейса, издалека ещё заметили чёрный дым, клубившийся из-за гор со стороны перевала. Подумали, что духи в районе Чёрной Скалы вновь совершили нападение на колонну наливников. В этом месте очень удобно было совершать диверсии, поэтому в районе петли вокруг Чёрной Скалы лежало множество обгоревших останков машин и цистерн, а сама скала была черна от копоти, поэтому и имела такое экзотичное название. В этом районе командир первого взвода Валера Ватагин, мой сокурсник по Омскому командному и Уссурийскому Суворовскому училищам, получил своё первое понятие о войне, когда чуть не потерял сознание при виде расстрелянной духами БРДМ, заглянув внутрь которой увидел месиво из множества человеческих тел, перемешанных с мозгами и кровью. А за пять минут до этого он разговаривал с ними.
       Мы вырулили из-за Чёрной Скалы и увидели шикарное зрелище: огонь полыхал на трубопроводе высотой с несколько метров. Мы тотчас приступили к ликвидации утечки. Подойти к такому пожару было невозможно. Мы на ходу сбрасывали трубы прямо на дорогу, соединяли их, прикрывшись телом БТРа, и медленно ехали дальше, чтоб вновь соединить новые колена труб. Так мы проложили параллельно две трубы. Расстыковали трубы в одном месте до пожара и соединили их с новыми ветками, проложенными по дороге, потом расстыковали трубы после пожара и соединили с вновь проложенными ветками. Таким образом, мы отвели движение топлива по новым веткам, а старые остались догорать. Таким образом, мы заменили в общей сложности около 80 метров труб. Пожар полыхал ещё длительное время, пока не выгорело всё топливо, успевшее вытечь в пробоину.
       Самое интересное в этой ситуации было то, что взрыв произошёл в нескольких метрах от нашей ГНС и от 20 сторожевой заставы. Мы тут же зашли на заставу и узнали, что это, оказывается, отбомбилась наша доблестная штурмовая авиация. По ущелью самолёты летали очень редко, а вертолёты вообще в исключительных случаях. Даже раненых мы вывозили автотранспортом. А тут какой-то в прямом смысле слова залётный штурмовик решился отбомбить по нашим кишлакам, которые окружали сторожевую заставу. На крыше заставы и на близлежащих горных постах «Роза», «Ромашка», «Тюльпан» развеваются красные флаги. Но для него это оказалось только приманкой. По кишлакам не попало ни одной бомбы, а вот застава пострадала от этого налёта, потому что одна из авиабомб упала метрах в пятидесяти от стены заставы. Хорошо, что стены и крыша строились из расчёта на противотанковые орудия и 122-мм миномёты. Но приличные осколки по заставе солдаты всё же насобирали на сувениры. Достался и мне один, на память о «качественной» работе в этот день нашей горячо любимой авиации. Что-то мне с авиацией никогда не везло: на сегодняшний день уже четыре машины разбились, на которых я летал или с которых прыгал с парашютом. Да ещё три аварийных случая происходило в полёте, когда я находился на борту самолётов. Поэтому лучше ходить пешком, только вот это тоже не гарантия, ведь сверху всё обычно падает вниз на головы ничего не подозревающих пешеходов, как в случае с этой злосчастной бомбой. Единственное положительное воспоминание о нашей армейской авиации осталось после того, как за два дня до этого случая вертушка накрыла крупнокалиберный пулемёт на горе Мухамедшах, который не давал нам поднять головы. Но опять же это произошло только после того, как до этой «восьмёрки» две пары «крокодилов», т.е. МИ-24 ушли из зоны боевых действий, не выпустив по нашей просьбе ни одного снаряда или ракеты в сторону противника только из-за того, что боялись подойти на близкое расстояние к средствам ПВО противника. Да ещё как моё тело вывозили из полковой медсанчасти в Баграмский медсанбат на вертолёте. А потом в Кабульский госпиталь я тоже попал авиарейсом. Хорошо хоть, что этих моментов сам я не помню.


                24.01.2004г.                Автор: П. А. Попов      


20.02.1986г.

    Этот день не принёс никаких неприятностей. Вся работа на заставе шла своим размеренным ходом. Уже несколько дней я работал без заместителя командира роты самостоятельно. Сергей,  заместитель командира роты, старший лейтенант, фамилию которого я к сожалению так и не запомнил, даже не записал в свой блокнот, был отправлен после скандала с новым замполитом батальона в расположение полка дожидаться замены в Союз. Получилась некрасивая история: когда в батальон приехал новый замполит майор Щукин, при объезде застав батальона он заехал к нам на заставу. В это время Сергей лежал на кровати и отдыхал посредь бела дня. Щукин зашёл один, без представления. Сергей, естественно, даже не приподнял зад, тем более знаков различия на бушлате майора не было. Тот начал ругаться, на что получил неласковый ответ. Замполиту ничего умнее в голову не пришло, как собрать партийное собрание батальона и исключить из партии боевого офицера-орденоносца за хамское поведение с командованием.  Недолго нам пришлось вместе прослужить, даже сдружиться не успели. Сергей  прибыл к нам из другой роты с Терешковского перекрёстка. По местной легенде на этом перекрёстке останавливалась советская космонавтка Валентина Терешкова, после чего к нему прилипло это название. А Сергей прибыл из Союза после отпуска на должность заместителя командира нашей роты и был направлен на 20 сторожевую заставу командиром после того, как прежнего командира заставы отправили в распоряжение Баграмской прокуратуры для разбирательства уголовного дела по факту смерти солдата на сторожевом посту «Роза».
      До нас здесь стоял противотанково-огнемётный взвод, командир которого старший лейтенант, тоже не записал его фамилии, потерял управление взводом, не справился со своими обязанностями и допустил смерть подчинённого не в боевых условиях. Что там на посту произошло - я не знаю, располагаю только слухами, поэтому в подробности вдаваться не буду. Но когда мы меняли это подразделение, которое передислоцировалось на нашу 21 сторожевую заставу в подчинение нового командира 7 горно-стрелковой роты Бориса Дятлова, который тоже только принял эту должность, то были поражены антисанитарией на постах «Роза», «Ромашка», «Тюльпан», да и на самой заставе. Все стены были чёрными от копоти, простыней бойцы вообще не имели никогда, одеяла напоминали подстилку возле двери, столовой посуды на всех не хватало и бойцы ели по очереди из одних и тех же тарелок, даже не удосуживаясь их помыть. Полы и кухонный стол никогда не отмывались и т.д. и т.п. Пришлось принимать срочные меры и наводить образцовый порядок. Мы вдвоём с Сергеем поочерёдно несли службу, потому что из командования роты на теперь уже нашу 20 заставу были направлены только мы двое, хотя по штату в роте 9 человек командного состава. Рота была поделена пополам, 1 и 2 взвода остались на 21 СЗ, а 3 и гранатомётно-пулемётный взвод переселились на 20 СЗ.
       К описываемому времени я выполнял обязанности командира заставы. Много недоделанных работ ещё оставалось с момента переселения. Днями я занимался хозяйством заставы, если не было боевых выездов, а по ночам восполнял боевую документацию. Если кто скажет, что война всё спишет, то этот человек не был на войне. В Афгане различных журналов и документов было в три раза больше, чем в Союзе, и каждый из журналов нужно было своевременно заполнять, чтобы не подставлять свой зад под «разнос». К примеру, когда подорвался на мине сержант из моего взвода Сайдашев, то первым делом командование проверило журнал доведения границ минных полей до личного состава. И если бы там не стояло своевременной подписи сержанта, то командира взвода, моего заменщика,   посадили бы, как посадили на пять лет предыдущего командира заставы за смерть солдата. А то, что мина оказалась пластиковая, а не металлическая, то есть не советского производства, об этом узнали уже после того, как Сайдашев скончался в Баграмском медсанбате.
       Мне приходилось рисовать даже карточки огня на каждую бойницу на заставе и на постах. Можно было это доверить сержантам, но документы лучше делать самому, это я ещё с училища уяснил. Поначалу пытался обучить сержантов, но на это ушло времени больше. Составлять карточки огня они научились, но выполняли их так коряво, что приходилось заново всё перерисовывать, затем оплавлять в целлофан для длительного пользования.
      На постах пришлось отмывать стены, потом занавешивать белыми простынями. Печки-буржуйки до нас топились на постах по-чёрному, то есть дым уходил в землянку. Мы же соорудили из трубопроводных труб дымоотводы наружу, на улицу. На постах не было кроватей, бойцы спали на нарах. Мы занесли на посты кровати, установили в два яруса. Выдали новые матрацы, простыни, подушки, наволочки. Запретили ложиться в одежде на постели и строго контролировали. Отмыли всё, что можно было отмыть. Отремонтировали баню и довели её до такого состояния, что даже 21 сторожевая застава к нам приезжала на помывку, хотя там у артиллеристов была своя баня. Кстати, для этого мероприятия тоже велась книга помывки личного состава в бане. Командование требовало, чтобы даже на каждую бойницу в СПСе была опись боеприпасов в нише для боекомплекта. Я уж не говорю о том, как мы, командиры, изощрялись в партийно-политической подготовке, разыскивая материалы для политзанятий и политинформаций. Ведь из Союза до нас доходили только скудные сведения, зачастую слухи о какой-то перестройке, каком-то ускорении и ещё какой-то галиматье, которую нужно было доводить до личного состава нам, офицерам, которые о делах на Родине слышали только из рассказов вернувшихся из отпусков или вновь прибывших. Я уж не говорю о телевидении или радио. У нас даже света не было, освещали помещения керосиновыми лампами, а более находчивые – китайскими бензиновыми.
   Вечером, как обычно, произвёл развод личного состава, заступающего на посты. Службу на постах в основном несли молодые солдаты, потому что старослужащие составляли костяк боевой группы, которая находилась в постоянной боевой готовности к выезду. Развод происходил на площадке внутри заставы. На разводе вместе с бойцами в строй становился пёс по кличке Душман. Это был легендарный пёс, про которого неоднократно писали в газетах заезжие журналисты. Отличительной особенностью его было то, что он лютой злобой ненавидел всех афганцев. Ощетинивался уже тогда, когда нога афганца пересекала символическую черту за двести метров до заставы, а рычать начинал, когда афганец приближался на сто метров. Всех своих солдат с заставы знал, что называется, на нюх. Но к чужим солдатам или приезжим офицерам не приближался и подходить к себе не позволял. Однажды я был свидетелем его мгновенной реакции. Как-то к нам приехал заместитель командира батальона майор Федорищев на УАЗике. Только открылась дверца машины, как из неё выскочила его любимая немецкая овчарка, но до земли она даже не успела долететь, потому что влёт была перехвачена крепкими челюстями волкодава Душмана. Она успела только раза два взвизгнуть и упала бездыханная на землю. Федорищев выхватил пистолет и чуть было не застрелил нашего любимца, да у того реакция оказалась быстрее: мгновенно он покинул поле боя и спрятался так, что до самого вечера его никто не видел.
       Обычно всё светлое время суток наш волкодав беспечно валялся где-нибудь под ногами так, что частенько об него спотыкались или наступали ему на хвост. Но на эти действия он только лениво поднимал голову и недовольно что-то бурчал себе под нос. Но в момент развода садился в конце строя и внимательно слушал боевую задачу. По команде: «Напра-во! По караулам шагом марш!» - он вставал и уходил в замыкании строя на посты. После этого его спящим до самого утра никто не видел. Службу нёс так добросовестно, что солдаты стали на постах расхолаживаться, надеясь, что верное чутьё собаки никогда не подведёт.
         Чутьё-то не подведёт, но они не задумывались о том, что собаку, как и любого часового, можно снять снайперским выстрелом, и тогда вырезай всю заставу, если часовые спят. Сколько таких случаев было. А я всё равно периодически ловил спящих солдат на постах по ночам. Умудрялись даже засыпать с открытыми глазами. Был даже такой случай, когда я у рядового Галиева снял с плеча автомат, а он стоял, уставившись на меня бессмысленными глазами, и спал. Я отнёс автомат к себе в комнату, положил его под кровать и вызвал дежурного сержанта Зайдуллина. Поставил ему задачу проверить посты. Тот возвращается через пару минут злой, всклокоченный, раскрасневшийся и докладывает, что рядовой Галиев потерял автомат. Мы вместе вышли на пост, заменили часового и наблюдали, как Галиев бегал вокруг заставы в поисках своего оружия. Через полчаса я сжалился и отдал автомат. Но этот случай запомнила вся застава, потому что на следующий день вся ночная смена в полном составе поднимала боеприпасы на выносные посты в горы. Самое действенное и полезное наказание: за четыре-пять часов подъёма есть время подумать над происшествием, да и нагрузочка приличная, тренировка хорошая, надолго запоминается. Почему всем составом? Да потому, что перекликаться ночью нужно, чтоб знать, что никто не спит или не снят метким выстрелом снайпера. А если кто-то не откликается, то это уже ЧП, меры нужно принимать.
         В эту ночь я решил лечь пораньше, часов в двенадцать ночи, а то уже несколько дней подряд спал по два-три часа в сутки. Часа в два ночи просыпаюсь от близких выстрелов. Резко соскакиваю с кровати, в несколько секунд одеваюсь, накидываю лифчик, хватаю автомат и выбегаю на улицу. Часовой докладывает, что стрельба идёт возле колонны афганских машин, которые встали напротив заставы и растянулись до самой «чёрной скалы». По ночам частенько афганские колонны ночевали под прикрытием заставы. Водители не покидали кабин своих автомобилей, охраняя товар. Но в эту ночь случилось так, что мои бойцы под предводительством сержанта Зайдуллина вышли к колонне «пошакалить», подготовиться к празднику 23 февраля – Дню Советской Армии и ВМФ. Вечером при разговоре с афганскими водителями узнали, что в колонне везут сахар, а ведь на сахаре настаивается брага, вот и решили поставить к празднику бражку, а может быть и самогончик. Но случилось непредвиденное: в это же самое время со стороны «чёрной скалы» вышла банда «духов» и грабила колонну с другой стороны. Примерно посередине колонны эти две банды грабителей встретились и началась перестрелка. Я вовремя вмешался в эту разборку. Отошли без потерь, но утром у меня начались свои разборки на заставе.
        Выстроил всю заставу, привёл афганских водителей, у которых было снято с машин три мешка сахара. Они показали мне солдат, которые это безобразие творили. Ведь ночью водители благоразумно сидели в кабинах и не высовывались, боясь вступать в конфликт с вооружёнными «шурави». Я приказал принести мешки обратно и отдать их водителям. Извинился перед афганцами. Те были счастливы, низко кланяясь, благодарили за возврат товара и довольные удалились с мешками. Но после этого я по одному приглашал к себе в комнату хулиганов, выясняя, кто оказался зачинщиком, а кто простым исполнителем. Виновных было двое, но отдувались они за всех. Не зря я всё-таки взял с предыдущей заставы боксёрские перчатки! Боря Хайтбаев только пыхтел от ударов и краснел, как девушка на выданье. Его мощную фигуру и мясистую физиономию трудно было чем-либо пробить, да и боксёр из меня никудышный, всё-таки жалко было лупцевать солдата, с которым не один раз выезжал на боевые, ведь Борин БТР был одним из самых ходовых в роте. Но порядок есть порядок, поэтому нужно было воспитывать солдат по-отцовски. Я прекрасно понимал, что такие случаи на самотёк пускать нельзя. Упустишь один раз, не жди добра, всю заставу распродадут. Сержанту досталось больше – за организацию и руководство несанкционированной вылазкой. Но после этого с его стороны я заметил к себе ещё большее уважение. Парадокс воспитательного процесса!

                31.03.2004г.                Автор: П.А.Попов


Рецензии
Низкий вам поклон, уважаемый Павел, за ваши мемуары. За ту память, которая обливается кровью во многих родителей, потерявших своих детей. Спрашивается за что и ради чего, они сложили свою голову? Пусть им земля будет пухом.


Капаев Владимир   05.02.2020 21:49     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.