Живая, мёртвая и Крещенская

Ехали мы как-то по пустынной степи в маленьком автобусе. Вы, наверно, таких и не помните,  по городским маршрутам их никогда не пускали, только по области: коротенькие такие автобусы с добрыми лицами, круглыми фарами-глазами, с улыбающимся бампером, с высокой посадкой – как раз для российского бездорожья.  Мест там было, кажется, не больше двадцати, сиденья мягкие, двери гармошкой.   
Лето летело за нами июльским ветерком, неслось из поднебесья птичьим щебетом, подпрыгивало солнечными зайчиками, заглядывая в глаза, стрекотало кузнечиками, врывалось в раскрытые окна дорожной пылью, замешанной на ароматах степных трав:
Полынь, люцерна, цикорий, чабрец, ковыль, ромашка, полынь…

В автобусе – какие-то странные люди, будто 70-е годы: тётки в шиньонах-кримпленах, мужики в цветастых рубахах, нечёсаные и шумные хиппи с гитарами, пара молчаливых стариков-крестьян в кирзовых сапогах и пыльных пиджаках посреди лета: у одного – корзина  с живыми гусями, другой, весь сморщенный,  всё время смотрит в окно.
Рядом с водителем – экскурсовод. Он берёт микрофон и,  не поворачиваясь к нам, начинает рассказывать о свойствах живой и мёртвой воды.
Никто не слушает.

Мне лет восемь, не больше. Ситцевое платье в горошек, острые коленки, капроновые ленты, косички каралькой.
Меня не удивляет, что в этом автобусе я еду одна, без родителей, без взрослых, без никого,  в данный момент меня, первоклассницу-отличницу, волнует другое:
«Почему экскурсовода никто не слушает?!»
Прямо за мной смиренная старушка разложила в подоле походный обед для бритоголового веснушчатого мальчика: ржаной хлеб, копчёное сало, яйцо, зелёный лук. Мальчик не хочет обедать, капризничает,  просит петушка на палочке. Бабушка молчит, только делает вид, что сердится.
Гуси гогочут, хиппи хохочут,  кримпленовые девицы многозначительно шепчутся и перемигиваются, тётки в шиньонах сплетничают, поблёскивая серёжками в ушах, водитель в фуражке крутит руль и широко зевает, румяный малыш, подёргивая ресницами, спит на руках усталой мамы (молодой папа рядом читает газету), одна я внимательно слушаю экскурсовода.
 
- Вот, посмотрите, мы как раз подъезжаем к мёртвому городу Шарля Перро. Помните сказку «Спящая красавица»? 
Но нет, кроме меня его никто не слышит – кому теперь нужны эти сказки? А мне интересно.
 «Значит, принц всё ещё не нашёл свою принцессу? - думаю я, всматриваясь в окаменелый город. -  Сколько же лет она тут спит?»

- Видите, всё здесь застыло, потеряло цвет, дыхание, жизнь, - продолжает экскурсовод.
Что-то не очень хочется смотреть в этот мрак, наоборот,  хочется зажмурить глаза и поскорее проехать мимо. Но водитель как раз подъезжает ближе, тормозит, открывает двери, и экскурсовод предлагает нам осмотреть мёртвое  королевство.
Люди в автобусе как не замечают, что мы остановились, тем более не собираются выходить, сидят, как сидели, будто продолжают ехать, даже водитель держится за руль, не спешит размяться после долгой дороги. Одна я, примерная ученица, нехотя и несмело спрыгиваю на землю, предусмотрительно оглядываясь по сторонам, поправляю косички.

- Перед нами средневековый замок. Вот, обратите внимание, - говорит экскурсовод: - Её Величество Королева.
Не хотите попробовать оживить королеву?
«Это он что, ко мне обращается? Ну конечно, ко мне, остальные-то остались в автобусе».
- Оживить королеву? – нерешительно переспрашиваю я и  вижу в его руке кожаный мешочек, затянутый  кручёной серебряной нитью.
- Это живая вода, - поясняет экскурсовод, направляясь вверх по парадной лестнице, прямо к Её Величеству.
Я иду следом.
Рядом с ним мне ни капельки не страшно.

По пути серебряная нить в его руках раскручивается, мешочек сам собой раскрывается и несколько капель выплёскивается на шлейф платья окаменевшей королевы.
И вот на наших глазах платье начинает «оживать»,  краски проступают снизу вверх и, наконец, в солнечном свете приобретают королевское сияние. Её королевское Величество, не обращая на нас ни малейшего внимания, подбирает полы тяжёлого кринолина и пускается по лестнице вниз.  Она торопится,  бежит к мёртвому озеру, где застыли в бесцветном окаменении купающиеся дети.
На королевском лице ужас и отчаяние – она не знает, что делать, как помочь бедным детям выбраться из этого окаменения.

Перепрыгивая через ступеньки, мы бежим за ней.
Смотрю, в руке экскурсовода уже другой мешочек. На нём (я успеваю прочесть) красной нитью вышито: «Мёртвая».
- Смотрите! - говорит экскурсовод  и кропит из этого мешочка в спину бегущей королеве. - Смотрите и запоминайте, как действует мёртвая!
Её Величество прямо на бегу, в движении, мгновенно замирает.
«Зачем же было опять умертвлять королеву? – не понимаю я и сама себя успокаиваю: - Наверно, чтобы она не лишилась чувств, глядя на своих окаменевших детей".
С виду она будто остаётся живая, просто застыла на месте, как в стоп-кадре,  зависла над мраморными  ступеньками  – того гляди упадёт.
Экскурсовод на всякий случай предупредительно стоит рядом: вдруг королева не до конца ещё омертвела – нельзя же допустить падения Её Величества!
Он торопливо прячет в нагрудном кармане «мёртвый» мешочек, достаёт другой, тот самый,  живительный, и протягивает мне:
- Держите! 
«Хотите, чтобы я подошла к вам и взяла живую воду?
 Вот уж нет! Ни за что! Ни-ког-да!» - сказала бы на это капризная принцесса, но я-то, воспитанная девочка, прилежная ученица, таких слов не произносила ни разу в жизни, поэтому стою на месте фонарным столбиком, только мотаю головой:  не-не-не-не-не-не-не!
- Возьмите! – приказывает он. – Мы же должны успеть оживить детей!
- Оживить детей? – тут уже я без всяких объяснений, сама понимаю, что нужно делать: осторожно беру из его рук живую воду и, стараясь не разлить лишнего, скорее кроплю мёртвый пруд.
Впитывая живительные капли, камни вдруг умягчаются, и вначале вода, в которой  застыли дети, из каменной превращается в  обыкновенную.

Я вижу, как в чистых и прозрачных волнах оживают водоросли, выпуская на волю стайку золотых рыбок. 
Плоская перламутровая ракушка на песчаном дне заволновалась, перебирая солнечные лучи,  словно струны эоловой арфы.
Вода стала расступаться огромными кругами и из неё появилась улыбающаяся  голова выныривающего ребёнка.
И вот уже все дети оживают у нас на глазах,  радуются, бьют руками по воде, плещутся в радужных брызгах, смеются.
Жизнь продолжается.

Мы радуемся вместе с ними, ищем глазами наш автобус, кричим, машем руками,  зовём народ посмотреть на это чудо, но никто нас не слышит, никто не видит никаких чудес. Никто не может разделить нашей радости.

Я возвращаю экскурсоводу мешочек с живой водой:
- Надо бы теперь оживить королеву? – вопросительно заглядываю ему в глаза и вижу перед собой священника.
Длинная борода, льняной подрясник, восьмиконечный эмалевый крест.
Да, экскурсовод оказывается священником, что тут такого. Я ничему не удивляюсь, ни тому, что впервые в жизни вижу перед собой живого священника, ни тому, что всю жизнь знаю и люблю этого человека.

Он благословляет меня по-отечески, хочет, чтобы я сама оживила королеву, показывает, как нужно сложить руки, чтобы не расплескать живой воды, осторожно наливает, и всё-таки несколько капель сквозь детские ладошки попадают на землю.
Ну вот! что теперь будет?!
Но нет, он ничуточки не сердится, он улыбается – и всё вокруг начинает оживать: трава,  деревья, цветы, птицы. Ко мне на ладони слетаются божьи коровки: две, три, пять...  Жизнь стремительно возвращается в сказочное королевство.
Сам король выбегает из своего замка, поправляя парик с короной, благодарит священника и тут же предлагает ему полкоролевства.
И очнувшаяся королева прямо в парике, платье,  короне с разбега плюхается в воду, к резвящимся детям.
Всюду брызги, ребячьи визги, восторг!

- Нам бы успеть вернуться, пока король любуется королевой с детьми, - шепчет мне в ухо экскурсовод-священник.
- А как же  принцесса?
- Бежим! – командует он.
- Мы же не разбудили принцессу! – упираюсь я.
Тогда он подхватывает меня, как портфель без ручки, одной рукой, скорее бежит к автобусу, сажает на прежнее место, двери закрываются, автобус газует, разгоняется, священник занимает место экскурсовода, осеняет себя крестным знамением,и наш путь продолжается.
Все на своих местах. Водитель насвистывает весёленький мотивчик,  тётки сплетничают, мужики молчат, шиньонно-кримпленовые девицы кокетничают сами с собой, хиппи орут свои песни, бряцая по струнам, бритый мальчик всё капризничает, смиренная старушка делает вид, что сердится, а малыш по-прежнему спит, подёргивая ресницами,  на руках у задремавшей мамы.

Мне лет восемь, не больше. Кажется, я впервые стесняюсь  своего коротенького платьица в горошек и прикрываю руками острые коленки.
Я никогда не видела живого священника, но только что мы   вместе с ним оживили мёртвый город. Для меня это никакое не чудо, в сказках чего только не бывает. Одного я понять не могу: почему мы не разбудили Спящую Красавицу? и почему мы бежали из оживлённого королевства?
От чего мы спаслись?
Я оглядываюсь назад. Интересно, что там сейчас происходит? Но автобус наш далеко успел уехать, даже башен замка не видно – ничего, слабое свечение, затухающее мерцание.
Кто же разбудит принцессу?

Утомлённые долгой дорогой, пассажиры утихают, начинают зевать, устраиваться на ночлег. 

Сейчас я могу  спокойно рассмотреть лицо священника, отражённое в лобовом стекле на фоне звёздного неба.  Он замечает, что я на него смотрю, берёт микрофон и начинает рассказ о свойствах Крещенской воды.
Кроме меня его по-прежнему никто не слышит.

- И тогда народ вышёл на Иордан. Иордан – это название реки, - поясняет он специально для меня, я вижу.
- Иордан – название реки, - повторяю я вслух, чтобы лучше запомнить и чтобы он видел: я внимательно слушаю.

Ничего почти не понимая из этого рассказа (многие слова мне, восьмилетней, просто не знакомы), я пытаюсь проговаривать каждое слово священника,  потом переспрошу, если что.  Слава Богу, память ещё детская, неосквернённая, и слух абсолютный, как сказала одна молодая учительница, переманивая меня из класса фортепиано к себе на скрипочку. Правда, учительница по сольфеджио сказала, что на одном слухе далеко не продвинешься и    надо изучать музыкальную грамоту, но на слух-то мелодия запоминается куда быстрее. И я вслушиваюсь, как в музыку, в каждое слово священника, рассказывающего о Богоявлении, и  мне легко представить, как попятились назад волны реки, повинуясь голосу Небесного Отца, и как раскрылось небо, выпуская голубя, и как Спаситель вышел из воды.
«Иордан!» – вспоминаю вслух название реки и радуюсь.
- Сей есть Сын Мой Возлюбленный…
Слово «возлюбленный» он произносит как волшебное, и я повторяю его несколько раз.

 - Крещенскую воду освящают во время праздничного богослужения.
Глядя на него, я вполне могу представить, как  священнослужители в белых одеждах выходят на середину храма и начинают молиться возле воды.
- Они читают особые молитвы, - таинственным голосом говорит батюшка. – Молятся, чтобы Дух Святой Сам освятил эту воду. 
И вот, я вижу, белые птицы полетели к воде, они очень похожи на голубей, только совсем маленькие, как снежинки.
А батюшка продолжает:
- Мы просим, чтобы Господь освятил эту воду для нашего исцеления, для оставления грехов, и чтобы быть крещенской воде, приводящей к жизни вечной, как обещал Спаситель самарянке…
 «Обещал Сам Спаситель», - шепотом повторяю я и вижу, что все в автобусе спят.

Тихонечко, чтобы не разбудить спящих, я всё-таки решаюсь спросить, как это –  «самарянке» – что  это такое?
- Хорошо, что вы спросили! – оживился батюшка. – Это, кстати,  тоже история, связанная с водой. Только самарянка – это не что, это женщина. Вот вы живёте в Москве, вы  москвичка, а самарянка живёт в Самарии. Там лето ещё жарче, чем у нас. Представляете, палящее солнце в зените, середина дня. Под деревом – круглый колодец, выложенный из камней, и к нему за водой приходит обыкновенная женщина, самарянка.
Закрываю глаза, чтобы лучше представить, и вижу этот полуденный зной, и дерево, и колодец, и женщину. Нет, она не обыкновенная, она – невозможная красавица, ну просто – что ни в сказке сказать, ни пером описать…
- Да вы уже засыпаете…
Спугнув увиденное, открываю глаза и вижу: священник  отложил микрофон и развернулся ко мне.

- О самарянке я расскажу вам после. Давайте лучше вернёмся к свойствам воды, - предлагает он. -  Вы всё поняли?
- Да, - отвечаю я, вставая, как положено первокласснице на уроке: - Вода бывает живой, мёртвой и Крещенской.
- Ещё газированной, минеральной, родниковой, морской, дождевой,  колодезной… 
Это он, кажется, шутит. Наверно, чтобы я не заснула.
Но я не сплю,  мне не терпится поскорее узнать о самарянке. Почему Спаситель пообещал ей вечную жизнь? и где она теперь живёт? сколько ей лет? и можно ли её увидеть?
Про воду-то я уже всё знаю!
А священник:
- А чем живая вода отличается от Крещенской, можете объяснить?
- Могу.

Живая и мёртвая вода для меня теперь не «бабкины сказки», сегодня мы этой водой оживили целый город. Тут всё понятно, как в  «Море волнуется раз». Знаете такую игру? Замри, отомри, пока не надоест.

А вот чем отличается живая от Крещенской – тут надо хорошенечко подумать, вспомнить всё, что  рассказывал священник, и ответить как таблицу умножения, как дважды два, назубок… 
Как же там? как  это он говорил?
 Я напрягаю всю свою детскую память, вдыхаю побольше воздуха, поднимаю глаза, будто пытаюсь прочесть, что записалось там, в подкорке, и на одном дыхании выдаю такой вот ответ:
- Живая вода, она может оживлять, но как-то не по правде, не навсегда. Вот капнешь на это «живое» мёртвой водой –  и всё,  жизнь опять застыла, как королева на бегу... 
А Крещенская вода, она, как вы сказали… она, как обещал Спаситель… она (я всё-таки вспоминаю главное!) может привести нас к жизни вечной!

Кажется, он доволен таким ответом, я не вижу, глаза мои сами уже закрылись. Ещё улавливают какую-то одобрительную интонацию мои уши, но переспросить, правильно ли я запомнила,  не могу, язык не слушается – всё спит.
   
Мы едем дальше в кромешную ночь по дикой пустынной степи. Звёзды бегут нам навстречу, дорога под нами пылит, и только полынная печаль усиливается сквозь детский сон в букете степных ароматов.