Сумерки в Дели, ч. 1, гл. 6. 1. Ахмед Али

Сумерки в Дели. Ахмед Али

Часть первая

Глава шестая, часть первая

И вот, наконец, приехала Бегам Вахид. Они все ее ждали, и когда один из носильщиков крикнул: «Встречайте гостя!» - все быстро выбежали из дома. Едва Бегам Вахид сошла с паланкина, как ее все наперебой стали заключать в свои объятия. Ее красивая дочь тоже прошла через эту церемонию приветствия, и щеки ее сына тоже изрядно потрепали любящие пальцы. После этого разговоры, разговоры и еще раз разговоры наполнили дом. Они даже забыли заплатить носильщикам паланкина, которые кричали с улицы до тех пор, пока кто-то о них не вспомнил, и Дилчайн была послана рассчитаться с ними, прямо скажем, против своей воли, поскольку она тоже не хотела ни на минуту оставлять только что прибывшую гостью.
Асгар ходил на вокзал встречать свою сестру. В полдень домой пришел Мир Нихал, буквально сияя от счастья. Он купил арбуз, большой и громоздкий, и его нес на голове какой-то кули. Когда арбуз разрезали, он оказался красным, и все насладились его вкусом, а затем – собрали семечки, чтобы высушить и потом съесть.
Машрур  тоже был счастлив, и когда Шам вернулся со службы домой, он тоже был весел, и, вместо того, чтобы запереться в комнате со своей женой, он присоединился к общему разговору. Даже Гхафур проникся радостью этой встречи, он чуть больше умастил благовонной смесью свою бороду и свою одежду, не забыв растереть ею и попугая. Даже воробьи казались особо веселыми, и листья финиковой пальмы радостно шумели и ударялись друг о друга…
                ***
Бегам Вахид с большим вниманием смотрела на Асгара своими маленькими глазами.
«Ты такой бледный и такой худой» - сказала она ему, и затем обратилась к матери: «Что случилось с Асгаром? От него остались только кожа да кости!»
Асгар отвернулся от сестры, раздавленный жалостью к себе самому. А Бегам Нихал сказала:
«Да ничего страшного, разве что эта ужасная жара!»
Бегам Джамал стала роптать на судьбу, кокетливо обмахивая себя веером:
«Жара просто ужасна в этом году. Ни днем, ни ночью мы не знаем покоя. Всё мое тело покрылось волдырями».
Она нагнулась и, задрав рубаху на спине, стала показывать следы тепловых ожогов. Затем она обратилась к своей невестке:
«Ради Бога, не могла бы ты помахать веером на мою спину, Анджум?»
Когда та стала выполнять ее просьбу, Бегам Джамал дала ей такое благословение:
«Пусть Господь продлит тебе жизнь…»
                ***

Только после обеда Асгар получил возможность поговорить со своей сестрой. Было уже десять часов вечера, и отовсюду доносились мелодии музыкантов кавали, музыка сопровождалась ударами в ладоши, это делала группа певцов, отбивая такт. Затем все вместе пели хором мистические любовные поэмы, которые можно было одновременно трактовать как обращение к Богу, Мухаммеду или обыкновенной возлюбленной. Пение происходило под аккомпанемент гармонии. Лидер хора пел один стих на высочайших тонах своего голоса, его пение подхватывали другие, повторяя снова и снова ту же самую строчку, пока какой-нибудь религиозный человек не доводил себя до мистического исступления и не начинал бить себя по голове и громко кричать: «Хак Аллах! Хак!» (Бог – истинен!) Когда начинали раздаваться эти крики, певцы возвышали свои голоса и начинали хлопать в ладоши еще громче. Но, в конце концов, пение прекращалось, и тогда звуки гармонии, барабана и хлопанье в ладоши подготовляло слушателей к началу следующей песни, при этом оркестр какое-то время просто играл музыку на новую мелодию до того, как певцы начинали петь.
«Ты знаешь, сестра, - сказал Асгар Бегам Вахид, - в мире есть немного счастливых людей, но так же в мире очень много несчастных созданий, которые никогда не знали, что такое счастье и радость! Рок судил им только печали!»
Бегам Вахид глубоко вздохнула и ответила:
«Кто может постичь пути Бога?»
«С той самой минуты, как я ступил в этот мир, - продолжал Асгар, - я не знал ни любви, ни счастья! Да вот, ты помнишь, в нашем детстве, мама лишилась рассудка. Я никогда не забуду эти ужасные дни. Она сидела прямо здесь, во дворе, глядя перед собой и читая стихи. В припадке она рвала на себе одежды и блуждала по дому, затемняя стены этими стихами…»
«Да, это были ужасные дни, - сказала Бегам Вахид, - О Господь, прости нам наши прегрешения…» И ее глаза увлажнились слезами.
«Я забыл, почему нас отправили жить в этот заброшенный дом рядом с кладбищем» - сказал Асгар.
«Ты был еще очень мал, чтобы помнить. Болезнь мамы только началась, когда Дилчайн родила сына, который умер после…»
«О да, я слышал, что папа и Дилчайн…» - произнес Асгар, но Бегам Вахид быстро заставила его замолчать и продолжила:
«Это тогда между нашими родителями произошла ссора. Я помню, однажды отец пытался наладить отношения с мамой. Тогда у него была привычка курить кальян. Он сидел на веранде, и попросил маму затеплить для него кальян, но она ответила: «Я знаю только, как сжечь: я не знаю, как затеплить!»
После этого ее состояние ухудшилось, и она хотела убежать на улицу. Папа советовался со столькими целителями, но ничего не помогало. Однажды пришел Камбал Шах, факир, и он посоветовал оставить ее где-нибудь в уединенном месте, а так же дал какие-то талисманы и амулеты. Вот почему отец решил отправить ее к дяде Баширу, у которого был дом в Рошан Чирагх Дели. Ей не хотелось уходить, и ее уговорили с большим трудом. Она схватилась за тебя и не хотела уходить без нас…»
«Да, теперь я вспомнил. Был вечер, когда нас отправили из дома в повозке, ты и я, мы сидели, испуганные, в самом углу, а дядя Башир (упокой Господь его душу) шел рядом. Нас оставили в этом уединенном доме. Повсюду были могилы, и – ни души. В доме пахло навозом и помойкой, и летучие мыши летали по необитаемым комнатам. Оставив нас здесь, дядя Башир пошел в свой настоящий дом. Мама подошла к дереву Ним, ты помнишь, и, подергивая ногами, стала громко читать стихи. Вокруг не было ни души, и мы были до смерти напуганы…»
Асгар умолк на какое-то время, и, казалось, погрузился в какие-то мысли. Певцы каввали громко пели, снова и снова повторяя один и тот же стих:

«Заботы и несчастья, печаль и тоска».

И какой-то человек в мистическом исступлении стал сотрясать воздух криками «Хак Аллах, Хак!» Бегам Вахид хотела сменить тему разговора, но сокровенные нотки ее средневековой души, заставляющие людей говорить о похоронах, заворожили ее, и она слушала Асгара. Певцы каввали стали петь вторую строчку стиха:

«Что есть такого, чего бы я ни знал в любви?»
Но крики «Хак» стали раздаваться более остро и пронзительно, быстро следуя один за другим, и каввали стали снова повторять первую строчку стиха.

«Каждый день дядя Башир приносил нам еду, - продолжал Асгар. – Мы спрашивали его, когда он отведет нас обратно домой, но он только успокаивал нас и уходил. Мама просила нас набрать веточек дерева ним, и мы ходили с тобой по лесу. Она не ела ничего, кроме черствого хлеба, вымоченного в воде, и мы тоже из страха едва прикасались к пище. Горячий ветер дул днем, поднимая пыль, свистя в листьях деревьев и завывая в пустых комнатах. По ночам кричали совы, выли псы и ослы издавали свои режущие уши крики. Мы были очень напуганы. Однажды, ты помнишь, у мамы произошло обострение ее недуга, она разорвала на себе одежды и залезла на дерево ним. Ей хотелось, чтобы ты тоже залезла с ней на это дерево, но ты была испугана. Была ночь, и ты послала меня в дом к дяде Баширу, посмотреть, не спит ли там кто-нибудь, чтобы мы смогли туда прийти. Я бы ни за что не пошел, если бы не страх. С большим трудом я добрался до дома, но они все спали. Когда я возвращался назад, я увидел группу людей, несших на своих плечах мертвое тело. Саван зловеще отсвечивал в тусклом свете фонаря. Я думал, что передо мной сама смерть. Мне пришлось закрыть глаза и убежать…»
Глубоко вздохнув, Бегам Вахид сказала: «Да, я помню. Ты прибежал с плачем и не говорил ни слова. Но Господь был милостив к нам, и мама потихоньку поправилась, и тогда пришел отец и забрал нас домой. Как счастливы мы были тогда!»
Поднялся легкий ветерок, и новая группа уличных певцов каввали начала петь. Их голоса разносились ветром и затихали, если потоки воздуха двигались в другую сторону. Они пели стихи, обращенные к Мухаммеду, и поскольку они стояли немного в отдалении на подветренной стороне, отчетливо был слышен только припев. Их голоса доносились вместе со звуками ударов в ладоши:

«О Мухаммед! Мухаммед! Мухаммед…»

«Когда ты вышла замуж, - продолжал Асгар, - меня отправили жить с тобой. Это были счастливые дни!»
Бегам Вахид глубоко вздохнула, и отблеск воспоминаний осветил ее лицо.
«Помнишь, когда родилась твоя дочь, - сказал Асгар, - я играл с гвоздодером и уронил его ей на грудь, она заплакала и потекла кровь?»
Бегам Вахид засмеялась сухим смехом и сказала:
«Да, я помню. И как после этого ты ощущал такой стыд, что не мог к ней больше подойти». Она стала смотреть куда-то в пустоту.
«Затем однажды, - вспоминал Асгар, - пришли ужасные вести о смерти моего шурина (пусть Господь упокоит его душу!). Я только пришел из школы, когда принесли эту злосчастную телеграмму. Когда я читал ее, казалось, что земля уходит у меня из-под ног. Я смотрел на телеграмму и думал о двух маленьких детях. Кто заменит им отца? Они остались сиротами…»
Бегам Вахид заплакала. Асгар тоже глубоко вздохнул и продолжил: «Затем родственники твоего мужа обвиняли тебя в его смерти… Мы с тобой – два самых несчастных человека на Земле!»
Он замолк на какое-то время, а Бегам Вахид вытерла свои слезы кончиком косынки.
«Но ты вела себя очень решительно, - сказал с восхищением Асгар. – И неустрашимо сражалась с невзгодами всю свою жизнь. Господь вознаградит тебя за твои страдания и печали. Отец и мать хотели, чтобы после смерти их зятя ты возвратилась домой, но ты мудро осталась там. Теперь все они восхищаются тобой. Но я очень несчастен. Кто сможет мне помочь? Меня даже не понимает ни один человек». «Ты не должен отчаиваться, - сказала Бегам Вахид. – Пака я жива, я буду всячески помогать тебе! Но скажи мне, в чем дело? Твоё письмо было таким тревожным…»
«Ты знаешь, - произнес Асгар голосом, исполненным горечи и жалости к самому себе, - отец никогда не испытывал ко мне особой симпатии. Он всегда кричит на меня и гневается по пустякам. Я не должен носить туфли или английские рубашки. Я не могу стричь волосы в английском стиле. Если бы я остался в Дели, он не разрешил бы мне даже изучать английский язык. Но хуже этого: я не могу даже ни с кем дружить! Я не должен встречаться даже с Банду! Зная всё это, как я могу питать хоть какую-то надежду, что он задумается о моем счастье? Ты имеешь, возможно, какое-то влияние на него. Но кто замолвит за меня словечко? Я – самый несчастный человек в мире…»
Он говорил с большим пафосом. Слезы жалости к самому себе подступили к его глазам. И он смотрел куда-то в сторону, отвернувшись от сестры.


Рецензии