Интербабушка. Рассказ моей мамы

Этот рассказ в 2009 году написала моя мама - Хуттунен Нанна Карловна. 19 февраля 2012 года она ушла от нас в другой мир. Она хотела, чтобы люди знали о их жизни - жизни людей, родившихся перед войной. Мама не была писателем, но писала от души. В этом рассказе ее восприятие жизни. Пусть не всегда позитивное, но это ее мнение!
Итак... вот её рассказ.


Интербабушка

Мне 70 лет, я стихи сочиняю
Счастливую жизнь я свою вспоминаю
Все трудности жизни уже позади
И древо той жизни нельзя замести
И буря эпохи не может затмить
Ростки молодые в душе стариков
Пока мысль живая нам надо писать
Чтоб дети и внуки могли вспоминать.

СУДЬБЫ… СУДЬБЫ…

Удивительны судьбы человеческие – переплетенье эпох, столетий, религий, политики, национальностей, мистики. Видимо не просто обойти свою судьбу….не просто.
Прожив жизнь при Сталине, Хрущеве, пережив убийственную для народа перестройку Горбачева, уничтожение и унижение народа при ельцинской воровской клике, продолжая жить при Путине с верой в лучшее, но, боясь надеяться, мы превратились в бабушек и дедушек, потерявших в жизни все материальное, но души наша никто не смог убить. Мы – живые, мыслящие люди. Все видим, все слышим – слышим боль наших людей, которых обворовали, обманули и продолжают эксперимент на уничтожение.
Но память жива пока мы живы и необходимо оставить память о нас детям и внукам.
Сколько горя было в жизни у России на пути
Сколько судеб раскрошили, разметали по Руси
Я была ещё младенцем месяц от роду жила
А уже врагом считали, выселяли из жилья.
Выселяли только ночью. «Черный ворон» подъезжал.
И мужчин всех загоняли в тот холодный страшный «рай»
«Рай» тот был одно названье, а по-сути это ад
Ад судьбы семьи российской под названием «наряд»
И по этому «наряду» учиняли всем допрос
Вещи сбрасывали в кучу, всё искали компромат
Все кругом были «шпионы» – из Китая и Японии
Были финские шпионы и карельские шпионы.
Рыбаки и продавцы, лесорубы и пловцы,
Инженеры и ткачи – все кругом враги народа,
Все в политику пошли!!!
Все деревни прочесали: поискали, поискали
И посписочно нашли: в деревнях одни враги!
Срочно в лагерь всех сослали. Ну, а там всех расстреляли.
А семье тогда сказали, что им 10 лет всем дали
Ждите ваших 10 лет! Переписки тоже нет!
И живите, как хотите. В государстве денег нет.
А чтоб все кругом молчали, сразу семьи наказали:
Жены в лагерь в лес рубить, спецприемники открыть
Для детей врагов народа – чтоб забыли, где росли.
Где родились, кто они!!

Ночь с 25 на 26 марта……… 1938 год.

1. Стук в дверь…. это к нам.
Весь дом уже несколько дней не спит. Слушают….. Подъезжает «Черный ворон» - нет, это не к нам…. Мы же не шпионы…. Да и соседи тоже вроде не шпионы, но кто их знает…. А вдруг.
В доме тишина, все молчат говорить нельзя, стены слышат.
А наутро приходит соседка. Видит заплаканную мою маму с месячным грудным ребенком на руках. Вещи разбросаны, фотографии разорваны, всё ценное и документы изъяты. А на следующую ночь пришла участь соседки…. Её мужа тоже забрали.
День за днём (вернее ночь за ночью) из этого финского кооперативного дома забрали всех мужчин, а жен с детьми в мае месяце выгнали на улицу. Теперь вы семья врагов народа. Живите где хотите. Ни жилья,…ни пособий детям. НИЧЕГО!
Дом передали в ведение НКВД – хотя его построили сами финны-строители на свои деньги.
Из чисто финских семей, жён тоже отправили в лагеря. А детей в спец. приемники, в детские дома и судьба их неизвестна. Большинство детей выросли и не знают кто их родители и чьи они.
Из семей, где жены были карелки или другой национальности – женщин и детей не отправляли в лагеря. По крайней мере, из наших мест.

2.
Бог нас спас,
Судьба щадила, только в лодку посадила.
Куйтто – озеро спасло, от несчастья унесло.
Дни облавы кончились, горе отступило
Боль в сердцах осталась, жизнь нас не щадила.

Озеро Куйтто, село Ухта (д. Uhtua) – моя Родина. 8 мая 1938 года нас выгнали из квартиры, и мамина тетя перевезла нас на лодке к себе домой.……  А в это время, именно 8 мая 1938 года, за два дня до своего дня рождения (10 мая), на рассвете был расстрелян мой отец Хуттунен Карл Август. (Свидетельство о смерти, повторное, было выдано уже в 90-е годы)
Жутко было читать…. Причина смерти – «РАССТРЕЛ». А нам в те далекие годы было сказано, что в 1938 году, в марте месяце ему дали 10 лет лагерей «без права переписки». Мы тогда не знали. Что эта фраза была сказана всем семьям «врагов народа. Но власть имущие знали, что это означало – «расстрел». И правда опять была на их стороне – они-то знали, что нет в живых уже наших отцов и мужей. Как же переписываться с мертвецами!!!! Поэтому и без права переписки.
А мы ждали…. Тихо перешептывались наши мамы  друг с другом….. Они-то знали, что никакой политикой их мужья не занимались, но молчали….. жизнь заставила молчать. Заговоришь – останутся дети совсем сиротами и соседи пострадают: их тоже за компанию отправят в лагеря за то, что не донесли.
И дети тоже научились молчать, никто из них не спрашивал у матерей – когда вернется отец в семью.
И только после смерти Сталина, после реабилитации наших отцов в 1956 году, нам выдали свидетельство о смерти в первый раз. Причина смерти была потрясающей: «заворот кишок и сердечная недостаточность». Дата смерти 1942-1943 г.г. Гораздо позднее, в 90-е годы у нас появилось второе свидетельство о смерти, с причиной смерти «расстрел». Вот так наши отцы умирали дважды с разницей во времени в 50 лет.
Есть такая книга «Поминальные списки Карелии». В этой книге собраны данные уничтоженных людей в годы репрессий 37-38 г.г. по всем населенным пунктам  и районам Карелии. На 280 странице - мой отец, расстрелянный в местечке Сандормох Медвежьегорского района.
Здесь и финны, и русские, и карелы, и татары, и евреи, и украинцы. Люди разных национальностей, возрастов, социального положения, образования.
  Тут и директора совхозов, заводов, председатели колхозов, простые колхозники, рыбаки и лесорубы – все почему-то оказались врагами народа.
Уничтожали целыми деревнями. В то время на территории Калевальского района было более 50 деревень и огромное село Ухта, а на сегодняшний день осталось только 4 деревни, село Ухта (ныне Калевала) и несколько лесопунктов. В маленьких деревнях практически нет трудоспособных, одни пенсионеры, доживающие свой век.
Весь народ молчал. Если кто-то пытался слово сказать в защиту людей, даже на бытовом уровне, сразу же был арестован  и отправлен в лагеря на «трудовое воспитание», в лес, на лесоповал. Жены «врагов народа» могли работать только как чернорабочие, по самой низшей квалификации, да и в этом случае их постоянно увольняли по «сокращению штатов». Даже в столовой, где после ареста отца работала моя мама, её уволили как жену врага народа. А вдруг кого-нибудь отравит!!!!
Никто ничего не знал, куда отправляли наших отцов и когда они  возвратятся домой.
Моя подруга детства, уже после смерти Сталина, случайно услышала рассказ её тётки. А тётя рассказывала, что ещё в 1937 году, её знакомый, служивший в ту пору конвоиром, сказал ей, чтобы она не ждала своего мужа. «Их расстреляли в подвале Успенской церкви в г. Кеми. Об этом официально мы нигде не слышали, но моя подруга ездила туда: посмотреть на церковь, где возможно был расстрелян её дядя. Рассказала мне она об этом только в 92 году. Столько лет молчания!!!!! Так было воспитано наше поколение. До сих пор наши души забиты тем страхом!!!

3.
Государство строилось, нас не замечали,
На еду и жизнь нам денег не давали.
Как мы выживали трудно вспоминать,
А страна готовилась с немцем воевать.
Наступило время, и пришла беда:
Бомбы полетели в наши города.
Нас за день собрали, всем селом пошли.
Молча, мы шагали месяц до Кеми.
Сверху пролетали самолетов стаи,
В нас они стреляли – мы были враги.
Дети и старухи возводили руки
И кричали: «Бейте, всех не перебьете!
Выживем!». И выжили!
Вместе мы дошли.


1941 г.
Началась война.
Жили мы у тёти. Старшего сына тёти отправили на фронт, а у неё на руках осталось ещё четверо и я 3-хлетняя с мамой.
Муж тёти умер после коллективизации, не перенес он ударов судьбы. Всю жизнь трудился, занимался извозом. Уехал однажды на телеге в Кемь, а приехал обратно – нет ничего: ни лошадей, ни скотины. Пока он ездил в Кемь, пришли агитаторы и сказали: «Или в колхоз добровольно вступай, или поедешь в Сибирь!!!!» жена мудро решила: дабы сохранить детей и дом, вступила в члены колхоза. Правда от этой мудрой, но вынужденной сделки муж ослеп и вскоре умер. Всю жизнь тётя проработала в колхозе от зари до зари и не заработала даже пенсии. В те годы колхозникам было не положено иметь пенсию.
Лето…. Тепло….. Летят самолеты….. Мы, дети, висим на заборе…. Интересно!!!! Взрослые в ужасе, загоняют нас в подвал. А из самолетов уже стреляют.  А на другом берегу озера Куйтто уже вражеские войска, оттуда слышны выстрелы и канонада.
Вышло распоряжение: срочно берите самое необходимое в дорогу, где-то на неделю. Вещей не брать, зарыть в землю или спрятать в подвалы. Война ведь скоро кончится, месяца через 3. А пока всё местное население эвакуируют.
И вот мы пошли: впереди стадо коров, сзади повозки с детьми.
Когда показывают старые фильмы всегда впереди беженцев идет стадо коров. Только сейчас я поняла: это был приказ по всей стране. Сдавать мясо государству для военных целей, для армии.
До Кеми 200 км. Шли целый месяц. Женщины доили коров, варили, стирали, полоскали белье на озерах, а сверху пролетали и стреляли самолеты.
А мама моя была такая отчаянная: «Стреляйте» - кричит – «все равно бельё дополощу!» И ведь не попали в нее – бог миловал.
 В Кеми коров сдали государству. Дали нам бумажки: маленькие, без печати. Трудно было поверить, что нам после войны выдадут коров. Но нам выдали. Правда, не коров, а маленьких больных телят. Но мы и этому были рады: вырастили и выжили все вместе.

4.
Мы дошли до цели в русские колхозы
Там нас повстречали и работу дали.
Дали нам работу, дали и жильё.
Голодом сковало наше бытиё.
Бедная деревня, бедные жильцы.
Всё для фронта сняли у своей земли.
И зерно, и мясо, яйца, молоко…. государству сдали.
Сами воровали колоски свои
Их потом сажали в тюрьмы по Руси.
Ну а им голодным было не до нас
Нас не замечали. Прозвище нам дали
Нас все называли «вакуированый» класс
Кто-то впал в депрессии, не работал в поле.
Умирали с голоду семьи поневоле.
Языка не знали мы, помощи не ждали
Только после многих дней труда
Нас заметили тогда.
Поняли что люди мы, что трудиться можем.
Палочки нам в книжечки позаписывали
И по этим палочкам трудодни подписывали.
А по этим трудодням хлеб нам выдавали
То были крохи, но они спасали.
Научились птиц ловить, из крапивы суп варить –
Так мы выживали.
Погрузили нас в «телятники» - это были вагоны для скота. Увезли в Архангельскую область. Потом ехали по реке, на теплоходе с большими колесами. (как в фильме «Веселые ребята»). А в туалете были две доски и вода речная…близко, близко у ног. Я, выросшая на светлом, чистом озере на всю жизнь запомнила этот туалет на воде… Ужас!!! Было мне тогда всего 3 года, но эта жуткая картина навсегда осталась в моей голове.
Доехали.
На пристани нас встречали на лошадиных повозках колхозники из соседних деревень. Не было посписочного распределения. Просто сажали семью в повозку и везли. Случалось что члены семьи садились в разные повозки и разъединялись на некоторое время – ведь многие из нас не знали русского языка. Не знали, не понимали, о чем идет речь и что повозки могут быть из разных деревень. В деревне нашу семью поселили у одной старой женщины. Все называли её монашкой. Набожная, добрая женщина была. Однажды, в религиозный праздник, она взяла меня с собой. Надели мне на плечо холщовую сумку, и мы с ней собирали милостыню, ходили по деревенским домам.
Конечно, маленькой, «вакуированной» девочке давали  куски хлеба, пирогов. В то голодное время это было сказкой. Потом эта добрая женщина уехала в монастырь, но в моих воспоминаниях она осталась доброй феей.
Остались мы в доме одни. Никто из деревенских нам ничего не давали: у них и у самих ничего не было, сами жили впроголодь. Но они-то приспособились к жизни, а мы ничего ещё не знали.
Колхозники, видя, что мы живем впроголодь, пытались нам насыпать во время работы зерна. Но мы все высыпали обратно: не умели мы воровать. А колхозники вынуждены были это делать под страхом смерти. А что было делать??? Ведь всё зерно, овощи и мясо надо было сдавать государству. По тогдашнему закону военного времени, за кражу одного хлебного колоска сажали в тюрьму на 10 лет. Даже если ты подобрал этот колосок на поле после сбора урожая.
А мы стали силками ловить птиц. Благо у моей мамы был такой опыт. Научились варить суп из крапивы, а там и осень подошла: дали нам зерна на трудодни – крохи, но большая помощь для голодающих людей. А в конце войны колхоз нашел возможность устроить для нас детей праздник. Нас пригласили со своими мисками и ложками и раздавали овсяную кашу на воде и без масла. Это было очень вкусно и в моих воспоминаниях казалось, что каша была рисовой. Только гораздо позже старшие мне напомнили, что это была овсянка. Запомнился дом и крыльцо, на которое мы, дети, поднимались со своими мисками за кашей. Миска была маленькая, эмалированная, снаружи коричневая, внутри голубая с цветочком.

5.
Время шло, страна сражалась
Кончилась война.
И тогда мы возвратились в мирные края
У кого дом сохранился – счастлив тот.
Наш же дом от артобстрела в землю врос.
И ни дома, ни крыши, ни одежды, ни скота.
Выживай народ, как можешь - так было тогда.
Вроде радость, вроде счастье – кончилась война.
На дворе глухая осень. Нет тебе тепла.
Как тут выжить? Где трудиться на родной земле?
Пустота кругом таится, всюду пустота.

В 1944 году, осенью, нам разрешили уехать из мест эвакуации. Не все возвратились в Карелию. Кто-то умер от голода и истощения, а кому-то не дали разрешения на возвращение в родные места. О причинах отказа тогда не говорили. Да и никто и на спрашивал – время было такое.
Нам разрешили и мы с радостью поехали. Но радость была преждевременна: на месте тётиного дома была большая воронка. Семью тёти поселили в старый дом, а нам с мамой дали комнату в доме на две семьи. Комната была небольшая: плита, обеденный стол, да две железные кровати, но вход был отдельный.
Хотя место было мало, но нам пришлось поселить в себе одинокую пожилую родственницу, у которой муж погиб на фронте. А после окончания войны приехала ещё одна родственница, у которой ещё в начале войны на границе погиб муж. Так мы и жили? Я, мама, и две сестры 41 и 45 лет. Мамина тётя была на все руки мастер: и топорище наточить, и грабли, и косу сделать, и хлев срубить.
 Дали её семье больного теленка, вместо коровы, которую сдали в 41 году государству. Теленок был маленький, черненький,  с белой звездой на лбу. А в коже его было полно толстых сухих червей – это были «куколки» каких-то бабочек, которые поселились в теле ослабленного животного. До сих пор помню зрительно и ощущаю физически эту мерзость; но зато через год у нас выросла красавица. Мы так и назвали её – Kaunikki – Красавица.
В1944 году мама ходила пешком на поля, неубранные финнами, и собирала замерзшие колоски. Таким образом, мы были обеспечены зерном на некоторое время.
 В первую зиму после возвращения народ ходил на своеобразный промысел: на лыжах ходили за озеро и искали финские продуктовые склады. Но почти все склада были заминированы, а часть вещей была разбросана по лесу и тоже заминирована. Люди рисковали: но подходили ближе, привязывали длинную веревку и дергали. Но часто и сами гибли от этих мин.
 На складах были и мясные консервы, и кофе, и сахар, и галеты. Моя мама с соседкой ездила на лыжах с легкими санками. Склад, который они нашли, был пуст, но рядом на улице, засыпанные снегом были мешки с галетами. Радость неимоверная!!!! Помню эти галеты – красивые и вкусные галеты.
 Была ещё американская помощь – раздавали нам на семью по банке мясных консервов. Открывались они ключиком, который был прилеплен на крышке. А ещё нам дали часть белого шелкового парашюта и мне из него сшили красивую пышную юбку. После этой юбки у меня появилась заветная мечта: стать балериной.
Помню, мы с подругой ходили к одной старой переселенке, бывшей балерине и просили взять нас в ученики. Она была очень старая, еле ходила, но согласилась взять нас. Правда за урок попросила 5 рублей, а моя мама в месяц имела 21 рубль. Какая тут учеба!!! До 1946 года у меня не было ни одной пары обуви. Зимой я носила толстые шерстяные носки, обшитые сукном. Осенью, весной и летом я мама ходили босиком. Мои ноги мерзли и мама брала меня на спину, а ноги прятала себе в подмышки.

6.
Если ты завел корову, сено негде накосить,
 Сенокосы все колхоза, а тебе дают свободно
По болоту побродить.
Вот такая жизнь была у советского села.
Брали скот, но их считали и налогом облагали.
А налог тот был натурой – мясо, шерсть и молоко,
 Яйца, шкуру от овцы…. И неси, неси, неси.
Чтобы выжить на Руси.

Корову мы вырастили, а вот «сенокоса» никому не выделяли. Косили по болотам осоку. Затем выноси её на более сухое место и там сушили. А основные работники на болоте были мы: я (6-8 лет) и состарившаяся мамина тетя. Правда, у нас был один секретный покос. Двоюродный брат мамы был лесником, и дом его находился в 25 км от Ухты. В бывших наших родных местах, в д. Миккеля. А через озеро был прекрасный полуостров с чудесной травой, бывший хутор Стахфелла.
 И вот мы с маминой тетей ездили за 25 км на почтовом грузовике, который назвался газогенератором. Топливом там служили маленькие расколотые дровишки, которые всю дорогу приходилось подбрасывать в длинный круглый титан, в народе называвшийся «самоваром». Чтобы экономить сухие дрова, по дороге мы останавливались и пилили деревца, растущие рядом. Вот таки ехали: никакой бензин не нужен. Выручал родной лес. Затем на лодке ехали до покоса. Мамина тетя гребла, а я спала, устроившись на большом сидении в носу лодки. Вечером мы возвращались с покоса и спали в бане. Там ночевали не только мы, но и многие другие, косившие траву, где придется. Но отдых это был своеобразный: всю ночь моя тетя рассказывала сказки и пела руны. А если с нами была моя мама, то все вокруг смеялись. Мама была большой юморист от природы, хотя сама улыбалась редко. Очень часто она просто говорила резюме, после разговора других и невозможно было удержаться от смеха. А сколько они знала частушек и прибауток!!!!! Засыпали только под утро. А потом обратно домой на газогенераторе.
В то время косить траву рядом с колхозными полями народу не давали. Больше  того, если корова случайно заходила на стерню, её арестовывали, загоняли в сарай. Приходилось платить штраф и только тогда её отдавали обратно.
С детства помню истошный крик женщин села: «Мария (Катерина, Вера, и т.п.) твоя корова на колхозном поле!!!! Беги быстрее, ё уже ловят!!!!» И вот мчится наша хозяюшка с напокрытой головой…. Некогда…. Не успеешь, уведут на другой конец села в совхозный сарай. Все бегут, все помогают. Главное, чтобы не успели упрятать под замок в колхозный сарай. А отдадут тебе оттуда корову только после уплаты штрафа.

7.
Молодой солдат с фронта возвращался.
В качестве гостинца сахар оказался.
Никогда не видела, никогда не знала,
Сахар этот девочка камешком назвала.
В 7 лет я впервые узнала вкус сахара. Кусочек сахара мне принес сосед, который возвратился с войны. Я кусочек лизнула – вкусный, а взрослые принесли стакан горячей воды и бросили туда сахар. Я не поняла, куда исчез сладкий камешек и заплакала.
На следующий день я пошла на берег озера, набрала там белых камней, в надежде, что они растают, и я буду пить сладкий чай…. Но это были всего лишь камни.

8.
Выжили нашлись и силы, выжила страна.
Школы, ясли и больницы строила она
И росли в стране детишки – босоногие мальчишки.
Мало было мужиков, не хватало всем отцов.
Кто за Родину сражался, на полях войны остался.
Часть российских мужиков лес валили, там и сгнили.
И они, и семьи их репрессированы были.
А мы, дети, дружно жили. В школу вместе все ходили.
И никто из нас не знал, где отцы у нас погибли –
Иль на фронте, иль в тюрьме.
Весь народ тогда молчал
 И никто не отвечал на расспросы малых деток.
Только грусть в глазах была
 Замутненных трудной жизнью наших женщин-матерей.
Мы тогда не понимали, мы не знали,
Что и нас всегда делили на советских и врагов.
Детям репрессированных пенсий не давали,
В пионерский лагерь нас не посылали,
В институты доступа не было для нас.
Мы тогда все были репрессированный класс.
Послевоенные трудные годы: нет ни одежды, и обуви нет.
Карточки хлебные, детям «довески», куклы тряпичные, тускленький свет.
Мы все учились и много читали
В детские игры мы дружно играли.
И невдомек нам тогда ещё было,
Разные судьбы нам жизнь предложила.

В 1947 году была денежная реформа. На старые деньги ничего не продавали, а новых ещё не было.
В 1948 году отменили карточки и вот тут для нас опять наступил голод.. разве модно было, что либо купить на те крохи, которые были у народа. Хлеб или батон в магазине стоили 300 рублей, а зарплата моей мамы была 210 руб. Хорошо, если остались довоенные вещи, их обменивали на хлеб. А наш дом разбомбили во время войны, и менять нам было нечего.
 Когда были хлебные карточки, детям разрешали отоваривать их. Хлеб нарезали соответственно талонам и клали ещё «довесок» до полного веса. И вот этот «довесок» нам разрешали съесть, а остальное мы приносили домой. «Довесок» этот для голодного ребенка был огромной радостью. До сих пор помню его вкус и размер.
Наконец-то мне приобрели большие крепкие ботинки, и я смогла пойти в 8 лет в школу. Зачислили меня в русский класс, т.к. во время эвакуации я научилась говорить по-русски. В те годы у нас были классы, где преподавали на финском языке. В эти классы зачисляли тех детей, кто не знал русского языка. Последний выпуск таких классов был в 1956 году (?). далее всё преподавание велось исключительно на русском. Да и политика была такова, что везде звучал только русский язык. В то время в паспорта, особенно это касалось детей из детского дома, записывалась национальность «русский». И так постепенно дети карелов и финнов превращались в русских.
В послевоенные годы, по вербовке, на лесозаготовки приезжали целые семьи украинцев и белорусов. Появлялись смешанные семьи, а проходной балл по жизни был «русский», а остальные нацмены. В детстве я думала что нацмены – это какие-то нехорошие люди, а оказалось что это всего лишь сокращенное слово от «национальное меньшинство». Причем каждый народ в своей республике не являлся нацменом, но как только он выезжал в русскоязычную республику, он мгновенно превращался в него. Это было неофициальным названием, но в обиходе всех нерусских называли нацменами. В наших краях это полуругательное слово практически не применялось. Да и мы, дети, никогда не делились по национальностям между собой. Мы все были одноклассники. Кто-то из нас на переменах и дома говорил на карельском языке, а на уроках по-русски, и это было нормой. Никому и в голову не приходило презирать кого-либо за национальность. Такой проблемы у нас не существовало. Уже будучи взрослой я поняла что у нас в классе были и карелы, и финны, и татары, и евреи, и украинцы и ещё много разных национальностей.
 Некоторых моих одноклассников периодически направляли в детские дома. Там их сытно кормили, давали новую одежду и обувь. Дополнительно они получали денежное пособие. Летом их направляли в пионерские лагеря. Это была такая своеобразная помощь от государства тем, кто потерял во время войны отцов или матерей. По крайней мере, она действовала в Карелии. Но я не принадлежала к этой «элите».
Моя тетя работала в дет. доме поваром. Я бывала там довольно часто, в том числе на праздниках. Помню, что однажды она даже налила мне тарелку горохового супа. Но чтобы что-то принести домой….Даже разговора не было. Вот такие честные люди были в послевоенные годы в Карелии.
 А мы, дети репрессированных, в государстве были изгоями. Нам никто никогда не давал никаких пособий, никто не был в пионерских лагерях. Хотя мы тоже были пионерами и очень прилежными. Я, например, в свое время была председателем совета дружины отряда, а затем и школы. В старших классах я стал пионервожатой, и училась при этом на 4 и 5. Но, увы,…  я дочь «врага народа».
 Нас никто не настраивал друг против друга и поэтому мы жили своими детскими интересами и шалостями.
 А игры у нас были те, что мы сами придумывали: шили кукол из тряпочек, на осеннем льду играли с рыбками, плавающими под тонким льдом и т.п.  Зимой из снега мы строили целые дворцы, а летом в сильный ветер часто садились на лодки (очень крепкие) и боролись с волнами. В хорошую погоду мы купались. И что интересно, никто у нас никогда не тонул. Даже дети хорошо знали своё озеро и поэтому, несчастных случаев у нас не было. В послевоенные годы мы часто выезжали на соседний остров за грибами и ягодами. Гребцами были дети, а на управлении обычно сидела старая женщина и пела нам руны и рассказывала сказки. В нашем краю руны знали не только сказительницы, но  все старшее поколение.
 Со временем это народное творчество стало изучаться. К нам приезжали фольклорные экспедиции. 

В первом классе нас водили учителя в детский сад, куда впервые после войны привезли игрушки – тряпичные куклы, у которых были красивые головки, сделанные из гуттаперчи  - это такая пластмасса. Мы радовались, видя эту красоту, да и сами учителя за время войны забыли, что существуют в мире красивые игрушки.
В школе, в свободное от занятий время, мы были всегда заняты. Я поражаюсь сейчас, как много у нас было различных кружков, какие концерты мы ставили в праздничные дни, причем профессиональный уровень их был достаточно высокий.
Почти в каждое воскресенье были лыжные соревнования, на которое собиралось все село – это был настоящий народный праздник.
Летом на школьном приусадебном участке мы выращивали диковинные растения, вокруг школы посадили целый парк деревьев и на улицах села до сих пор растут огромные березы, которые мы посадили.
У нас не было телевизоров, да и простого радиоприемника у многих не было, но мы много читали, читали взапой – летом в белые северные ночи у окна, зимою под единственной электрической лампочкой, которая тускло светила, но мы выработали методику аккуратного встряхивания лампочки и от этого она ярко вспыхивала. Правда, она потом быстро перегорала, за что мы получали нагоняй от родителей, но где-то в течение 1-2 месяцев мы смогли читать при хорошем освещении.
Конечно, наше поколение прошло государственное воспитание – все мы были сначала октябрятами, потом пионерами, затем комсомольцами. Мы пели патриотические песни, у нас были пионерские отряды, пионерские дружины – все это было целенаправленно, хорошо организовано и практически мы ничего не знали о тех гонениях и репрессиях, которые были в стране.
Правда, в некоторых семьях, где не особенно скрывали историю ареста своих мужей и отцов, дети слышали, но всегда молчали, и не очень понимали происходящее.
Мне до сих пор стыдно вспоминать, когда услышав разговор мамы со своей подругой о том, что их мужья никогда не занимались политикой, я прервала этот разговор, заявив, чтобы впредь такие разговоры не велись в нашем доме и добавила: «Раз арестовали, значит, враг народа!»
Вот такая была остановка, вот такое было государственное воспитание детей и такой был страх… страх везде, даже за стенами собственного дома.
И очень жаль, что мы тогда не получали правдивой информации даже на домашнем уровне, наши родные боялись, что мы пострадаем от информации больше чем от незнания ее.
9.      
 Мы росли, взрослели и вдруг…
«Сталин умер, Сталин умер!!!» - плакала страна.
Все родные, провожали,  под ногами погибали,
А толпа росла.
Думали, без Сталина рухнет вся страна.
Удивленно я спросила: «Почему не плачешь, мама?»
И ответ ее был ясен, меток как стрела:
«Что мне плакать? Разве горя и страданья
Мало у меня?
Ни тепла, ни радости жизнь нам не дала –
Так какая разница кто там у руля.»
В марте 1953 года умер Сталин.
Все рыдали. Мчались в Москву, кто на чем – на поезде, на крышах поездов, на автомашинах, на мотоциклах – все хотели увидеть Сталина, проводить в последний путь.
Удивительно, но даже, пострадавшие от репрессий и особенно молодежь, мчались в Москву, в толпе и давке давили друг друга, от горя и слез падали и погибали прямо под ногами. Люди не понимали, как дальше жить.
И снова репрессии, но уже против тех, кто был у власти при Сталине – Берия и др.
Зато под шумок века ловко пролез на пьедестал власти Н.С.Хрущев.
На партийном съезде, закрытом заседании, по единогласному решению политбюро выступил с докладом Хрущев «О разоблачении культа личности Сталина, о роли Сталина и его соратников в уничтожении народа, о репрессиях, расстрелах, политических и уголовных лагерях.
Все были в ужасе, по всей стране секретное письмо-доклад зачитывали в партийных организациях, т.к. текст доклада уже просочился в мировую прессу и не имело смысла скрывать его от рядовых коммунистов.
По всей стране, повсюду шепотом передавали друг другу текст Хрущевского доклада и боялись в это верить.
Со временем этот доклад напечатали и в нашей печати, в частности в газете «Правда».
Затем наступило первое политическое потепление, так называемое «Хрущевское потепление». Стали выпускать на свободу политзаключенных, тех кто выжил и тех, кого не успели еще расстрелять.
Официально нигде не печаталось, но люди узнавали друг от друга, что можно написать письмо-заявление в генеральную прокуратуру о реабилитации родственников.
Ответы приходили, что невиновен, что был осужден «тройкой» НКВД пост. 58 часть 6, 10, 11 или ст. 58 часть 10 или 11 и т.д. – как шпион английский, японский, финский и т.д.
Причина смерти и дата почти у всех одна: «умер от заворота кишок, от сердечной недостаточности» в 1942, 43 годах, но никому в свидетельстве о смерти не писали слово «расстрел».
Правда, уже в 1996 году мы получили повторное свидетельство о смерти, где записано это ужасное слово «расстрел» и дата приведения в исполнение 8.05.1938 года, т.е. через 1,5 месяца после ареста отца.
Государство тогда же в 1958 году позаботилось и о компенсации: дали семье репрессированного и незаконно лишенного свободы, денежное пособие в размере 2-х месячной зарплаты мужа – это где-то 400-500 рублей, хотя при аресте была изъята купюра в 100000 рублей, облигации и золотые изделия.
Помню, мама купила на эти деньги материал и сшила себе и своей сестре осенние пальто.
Вот и вся помощь за все годы безденежья, голода, гонений и молчания.

10.    
 И опять гонение Хрущева «потепление»
Деревни закрывали, людей всех выселяли.
Генетики страдали, джаз не разрешали,
Кибернетика вредна, кукуруза всем нужна.
Никита – «кукурузник» засеял всю страну,
Ни рыбы и ни мяса – жуйте все траву.

Это было где-то в конце 50, начало 1960 годов. Выселяли из родных мест, из деревень и хуторов, с мест, где веками жили предки и было крепкое хозяйство, дичь в лесу, полно рыбы в озерах, пастбища и поля, отвоеванные у природы. Ягоды, чистый воздух и вода, свое натуральное хозяйство и при этом народ ничего не требовал от государства, ведь тогда и пенсий не платили.
Культура своя, рунопевцы из поколения в поколение передавали былины Калевалы.
Всех заставили оставить свои дома, свои угодья и переехать в более крупные населенные пункты. Так было разорено, с 1937 года репрессий и до 50 годов включая Хрущевское выселение где-то около 38 деревень только Калевальского района, а сколько же было разорено по всей Карелии. Я подсчитала по поминальным спискам репрессий 1937-38 годов, что деревень и населенных пунктов было по Карелии – 1069, не считая Петрозаводска, но практически деревень было больше.
Семьи переехали в годы Хрущевского переселения в наше большое село, дали им кому комнату, кому старый, заброшенный дом, дети малые не знали русского языка. Тяжело было, но выжили, опять выжили.
Но зачем же народу хорошо жить на Руси?
Новое придумали: девиз Хрущева был такой: - догоним и перегоним Америку по мясу. И догоняли: село переименовали в рабочий поселок или поселок городского типа и не разрешали в хозяйстве иметь коров. Пришлось их отправлять на убой, но Америку догнать не удалось, а вот в своей стране воцарился голод – ни мяса, ни хлеба. Белую булку пекли из муки с примесью гороха, продавали ее по медицинским справкам и только больным с гастритами и другими заболеваниями кишечника.
Другие чудачества и нововведения Хрущева я опишу позднее.

11.
 А сейчас.
Годы пролетели, все мы повзрослели
Улететь хотелось посмотреть на мир.
Мир нам приоткрыли,
Мы туда влетели с жаждою познаний
С жаждою новизны.
Новые знакомства, новые друзья,
Добрые и умные там учителя.
Многому в те годы жизнь нас научила,
Взгляды и привычки все нам изменила.

В 10 классе наши молодые учителя литературы и истории решили организовать поездку в Ленинград во время зимних каникул, но денег-то не было. И вот мы с осени до нового года зарабатывали деньги на распиловке и колке дров, давали концерты за малые деньги.
Наконец поехали!
Грохот, шум, огни большого города. Поселили нас в физкультурном зале какого-то техникума.
Спали мы на полу, на тренировочных матах, вставали в 7 часов утра, и брели сонные, почти час с проспекта обуховской обороны до центра.
Завтракали в кафе, долго там сидели, отогревались.
Затем шли в музей или в театр на утренние или дневные представления, обедали, опять в музей, ужинали и снова в театр.
За короткое время мы получили столько информации, столько знаний и радости правда физически мы уже еле двигались, но впереди был поезд и дом.
Эта поездка в Ленинград перевернула всю мою жизнь.
Ленинград стал моей второй Родиной, там я провела студенческую юность и практически почти всю свою сознательную жизнь с небольшим перерывом в 3 года – обязательная отработка после окончания института. Отработка была в Карелии.
Конечно, я и подумать не могла, что вскоре поеду в Ленинград.
Но на школьном вечере, по поводу окончания 10 класса, подошла ко мне наша милая учительница литературы и предложила мне поехать в Ленинград поступать в медицинский институт. Она была уверена, что я смогу поступить, сдать прекрасно все экзамены.
И самое главное, в это время, нас детей репрессированных уже принимали в институты Ленинграда и Москвы, чего была лишена в свое время сама учительница.
Как, на что, на какие деньги я буду учиться?
Я к маме. Мама была неграмотная, но интеллигентная и мудрая женщина. Она тяжело вздохнула и сказала: «Конечно, ты можешь ехать, но как ты будешь жить там целых шесть лет, ведь я тебе почти не смогу помогать из своей зарплаты в 21 руб. У тебя нет ни одежды, ни обуви, ничего нет и купить не на что.
Но активность по жизни, преодоление трудностей – это была моя жизненная позиция, и всегда, чем тяжелее мне было, тем более собранная я была, всегда находила выход из создавшегося положения.

12.      
Девочка с провинции,  с глухомани дикой,
Поступила в институт в свой любимый Питер.
Из одежды ничего, кроме сарафанчика,
Кофта белая одна, книги, сочинения,
Химия, английский, физика, терпение –
Вот и все везение.
Трудности студенчества – это все же мелочи,
Главное познание жизни и друзей.

Удивительно, но я сдала успешно все экзамены в институт и прошла по конкурсу, по окончании 10 класса. Конкурс тогда был 19 (из 20 баллов).
Дали нам стипендию 15 руб. в месяц и 10 руб. ежемесячно посылала мне мама, она дополнительно работала на тяжелых уборочных работах.
1 курс был самый тяжелый – много занимались, недостаточно питались – днем комплексный обед за 32 коп., а вечер и утро 1 белый батон на троих и чай. Деньги уходили еще на городской транспорт и электричку, т.к. первокурсники жили в общежитии за гордом – в Лисьем носу. Институт снимал комнаты для своих студентов в частных домах. В последующие годы мы жили в городских общежитиях, и появилась возможность подрабатывать.
Кем только за эти годы я не работала: и уборщицей на кафедре в институте, и мед. сестрой в ночную смену, и на кирпичном заводе, и в столовой. По ночам мы разгружали лук в мешках по 50 кг. и картошку «навалом» из вагонов, но зато были сытые я и девочки, с которыми мы жили в одной комнате общежития. Появилась возможность посещать театры, правда, в основном на котромарки, музеи, покупать новинки литературы, особенно стихи, хотя бы изредка, тем более, что в 60 годы они продавались по предварительной записи после выстаивания в длинных очередях, иногда даже ночами.
За эти студенческие годы где мы только не были, и кого мы только не слушали: и Ростроповича, и Вишневского, и Высоцкого.
На концерты Высоцкого мы приходили заранее с большим магнитофоном (целый чемодан). Маленьких магнитофонов у нас еще в те времена не существовало.
Один из наших друзей устраивался почти на сцене и вел запись.
Мы писали стихи, знали все новинки литературы, шутили, играли в шахматы и при этом успевали хорошо учиться. Зимой ездили на лыжах в Кавголово, летом с рюкзаками путешествовали в Лужских лесах.
В наше время, по крайней мере, в студенческой среде, не было привычки употреблять спиртное и, кстати, в те годы можно было спокойно зайти в ресторан, заказать салат, кофе, пирожное и танцевать весь вечер. Правда, пользовались мы этими услугами крайне редко за неимением денег. Зато улицы Ленинграда, особенно в белые ночи, были заполнены молодежью и не было драк, насилий и прочей грязи. Кстати, тогда, в 60 годы начиналось движение дружинников, но назывались они бэсээмовцы – БСМ – боевое содействие милиции. БСМовцы дежурили вместе с милицией на улицах города. Я это хорошо знаю и помню, т.к. у меня был тогда один знакомый юноша и один раз я была с ним на дежурстве, правда только из любопытства.
На 2 курсе, весной я встретила свою первую любовь, любовь с первого взгляда и с самого первого знакомства было такое ощущение, что мы знали друг друга уже долгие годы и настолько души были родственные, что постоянно была весна и радость в душе.
После 4-х лет дружбы и легких поцелуев, сводил меня мой милый познакомиться со своими родителями. Но встал национальный вопрос – для его родителей невестка в доме должна быть их национальности. Но мы не расстались еще 8 лет, а потом оказалось, что за 12 лет я выросла во всех отношениях и мы уже без друг друга скучали, а вместе нам было тесно.
Вот такую штуку сотворила с нами жизнь.
Я благодаря судьбе, что, приехав в Ленинград, я встретила его и друзей настоящих шестидесятников, интеллигентных, ищущих новое, что меня ввели в этот мир, из которого я жадно впитывала знания и общение с окружающим миром.
И всегда, когда смотрю или читаю «Пигмалиона» я вспоминаю свою судьбу и благодарю бога, что мне было столько дано в молодые годы, что хватало сил все воспринять правильно.
Но все по порядку:
Закончилась учеба в институте, выдали нам справки вместо дипломов, чтобы через год собраться всем вместе, отчитаться за проделанную работу и взамен получить диплом врача.
Этот эксперимент был проделан только с нашим курсом.
В последующие годы уже на 6 курсе была интернатура и сразу выдавали дипломы.
Выдали нам подъемные, деньги малые, они были недостаточны для путешествия, но в это время появилось такое движение, как автостоп и мы ринулись на юга.

13.
 Кончилось студенчество, началась работа,
Заработки малые, но одна забота –
Так хотелось к морю, к солнышку, к теплу,
«Автостоп» придумали – это помогло.
Удивлялись часто, сила где бралась?
Рюкзаки на спинах – все под пятьдесят.
Побережье Черноморья, пляжи и пески
От Одессы до Батуми исходили мы.
Загорели, накупались, ели шашлыки,
И цыплят под «табаками» ели от тоски.
От тоски по Северу,  по родным лесам,
Месяца хватило на прогулку нам.

В год окончания института, было такое движение как «автостоп».
Молодежь это движение сразу подхватило, т.к. это было дешево и интересно.
В киосках продавались километражные талоны для проезда попутным транспортом.
В небольшой брошюре были собраны отрывные талоны по 50, 100, 300, 500 км. с определенной лотерейной нумерацией.
Стоила эта брошюра сначала 50 коп., затем цену увеличили до 1 руб. не помню на сколько километров они были, но проехав определенное количество км. мы отрывали талон и отдавали шоферу. Шофер с удовольствием нас брал, т.к. ехал он в те годы в основном без напарника и знал, что 1 раз в год по этим талонам был розыгрыш. Лотерейные таблицы печатались в газете и иногда даже в газете и иногда даже выпадали хорошие выигрыши – мотоциклы, велосипеды, но в основном всякая мелочевка – авторучки, карандаши и другие мелкие предметы.
Но шоферу это было приятно, тем более, что они ничего не теряли, а наоборот приобретали милых, молодых собеседников.
А мы практически, почти бесплатно быстро преодолевали огромные расстояния на их дальнобойных грузовых машинах. Единственным неудобством было то, что доходила до неимоверных цифр. Но мы были молодые и все невзгоды хорошо переносили.
Путешествие было настолько интересным, что осталось на всю жизнь ярким воспоминанием.
Сели мы в Ленинграде, доехали до Киева. В Киеве поселились в студенческом общежитии, причем бесплатно. Никаких связей у нас не было, просто все знали, что у студентов нет денег и никто не требовал.
Каждое утро у нас начиналось с рынка. Мы «витаминизировались», затем пили кофе с мягкими, свежими булочками из уличных автоматов.
Затем шли по музеям, были в Киево-Печорской Лавре, гуляли по паркам. После 3-х дневного пребывания в Киеве, мы снова на попутных машинах добрались до Одессы.
Ознакомились с Одессой, затем на электричке доехали до чудесных, песчаных пляжей у Черного моря, в районе Кара-Бугаз, который еще Паустовский описал в своих повестях.
Жили в палатках, у местных жителей меняли наши продукты, крупы и консервы на овощи, фрукты и молоко, а по утрам местные рыбаки прямо из сетей дарили нам свежую рыбу, которую они считали мелочевкой, но для нас это была прекрасная, большая рыба.
А продуктов в наших рюкзаках было много, т.к. в Ленинграде перед поездкой мы стояли в диких очередях, покупая продукты в дорогу. Это был еще голодный Хрущевский год, перед очередным государственным переворотом 1964 года.
Но нам повезло, на летний сезон, на юг были отправлены в большом количестве продукты и, конечно, мы с удовольствием освобождались от тяжелых килограммов в рюкзаках, меняя их на фрукты.
Отдыхали в палатках где-то 1,5 недели и выгнали нас с Черноморских Одесских пляжей стаи божьих коровок, которые в это время летели из степей Кара-Бугаза.
Это было неожиданно – все кругом красное, каждая травинка на пляже красная, палатка красная.
Чтобы лечь спать, надо было все перетрясти, и выгребать отовсюду этих красных божьих коровок. Но главное, когда они летели стаей, то больно впивались в наши голые тела и было ощущение укусов. Но эти безобидные божьи коровки не кусались, они просто летели на большой скорости, а мы были на их пути.
В Одессе мы встретили друзей из Ленинграда, они прибыли на рейсовом корабле и подсказали нам хорошую идею. Оказывается, можно купить на рейсовый корабль палубные билеты, запастись пляжными лежаками, которые освобождались на ночь от загорающегося народа, а так как у нас в рюкзаках были и одеяла и постельное белье, то мы прекрасно устроились и спали на свежем морском воздухе, в то время как народ в каютах изнывал от жары. Тогда на обычных кораблях не было еще кондиционеров.
Корабль наш заходил в Черноморские порты и почти в каждом городе стоял от 2-3 часов.
А мы, в это время брали такси на нашу группу и знакомились с достопримечательностями, а так как таксисты любили свои города и были прекрасными гидами, то они для нас были находкой, подвозили нас к музеям и мы нигде ни стояли в очередях, пользуясь билетами с корабля.
В те годы это помогало, особенно в Севастополе, где были огромные очереди на панораму и диораму Великой Отечественной  войны, где был музей славы внутри Малахова Кургана.
Так мы доехали до Феодосии, по пути осмотрели Никитский ботанический сад в Ялте, а в Феодосии посетили музей Чехова, Айвазовского. Затем добрались до золотого пляжа под Феодосией, но там был настолько загрязненный песок масляными пятнами от машин, что мы решили пройти по берегу Черного поря до Канадской балки.
И опять мы попали в волшебный мир – чистый песок, чистое море, тишина покой.
Палатки мы поставили под огромными деревьями и только ночью порой нас беспокоили пограничные патрули, которые проходили с дозором по берегу.
В то время уже в Канадской балке москвичи начали строить пансионат, но работали они вдали от нас, группа строителей была мала и мы друг другу не мешали.
Чудесно было, но время отпусков закончилось и надо было приступать к трехгодичной отработке после окончания института.
В последующие годы работа в больнице и на участке, затем в санатории и в огромной на 2500 человек Ленинградской больнице, рождение дочки и переезд в Карелию в 1980 году, в Петрозаводск, где отработала до выхода на пенсию.
Многое хотелось бы написать о своей профессиональной деятельности, не только практической, но и научной на кафедре рентгенологии усовершенствования враче в г. Ленинграде, но это долгая и отдельная тема.
Одно могу сказать, наше поколение, в том числе и я, работали много и честно за те крохи, что нам платили, работали на 1,5-2 ставки и в таких условиях, что не пожелаешь и врагу и когда видишь, что за этот же врачебный труд за границей получают денежное вознаграждение, обидно становится за страну, в которой нас так эксплуатировали и продолжают эксплуатировать дипломированных с высшим образованием и огромным стажем специалистов.

14. Немного до 1964 года, в Хрущевскую эпоху правления.
На восток поехали, целину открыли.
Комсомольской стройкой всех нас окрылили.
С песнями и плясками ехали пахать,
Снова мы Америку будем догонять.

То, что Никита Сергеевич переселял всех из мелких деревень, это точно, но его любимое занятие было переделывать границы районов – то укрупнял район, соединяя два вместе, то снова разъединял.
В эти же годы он умудрился нашу Карело-финскую Республику переименовать в Карельскую Автономную Советскую Республику, присоединить Крым к Украине, Абхазию и Южную Осетию к Грузии.
В Карелии закрыл обучение на финском языке, даже как факультативный предмет, он не изучался в школе.
Появились его разгромные статьи в газетах о вреде джаза, кибернетики и генетике, ругал художников импрессионистов.
Благодаря ему мы намного отстали от Западных стран в развитии этих наук. И главное – было указание по стране – сеять кукурузу везде, независимо от климатических условий. И сеяли, так как боялись ослушаться, хотя в северных районах кукуруза росла невысокая и не созревала.
А прозвище он получил в народе – Никита Кукурузник.
Не получилась кукуруза, не догнали Америку по мясу, вспашем целину в Казахстане. Заработала огромная государственная агитационная машина – композиторы и поэты писали стихи, сочиняли песни: «Едем мы друзья в дальние края, будем новоселами и ты и я».
Молодежь получали комсомольские путевки, и целые составы вагонов торжественно отправлялись на целину. Все строилось и пахалось в труднейших условиях и на энтузиазме. Жили в палатках, в поле. Конечно, не все выдерживали, но об этом в прессе молчали и заменяли комсомольцев на принудительный труд зеков (заключенных), но так или иначе вспахали целину всей страной, а потом отдали ее Казахстану в момент распада Советского Союза.

15.
Время шло, Хрущева сняли,
Брежнев занял все посты,
Ордена всем раздавали и Генсеку за труды.
Анекдот был в это время: грудь расширили ему,
Так как места не хватало для последующей звезды.
За границу не пускали, люди ничего не знали
Появились диссиденты – в тюрьмы их пересажали.
Если думаешь иначе, в сумасшедший дом пойдешь,
Там тебя продержат долго, если с горя не умрешь.
Никому ты не докажешь, что нормальный ты,
В лучшем случае отправят вновь до Воркуты.
Выдающуюся личность гонят из страны,
И гражданства вдруг лишают и родной земли.

И вот Никита Сергеевич поехал в очередной раз отдыхать в государственную дачу, к Черному морю – в Пицунду и больше ему не было обратной дороги на трон – скинули.
Пришел к власти молодой, энергичный украинский парень – Брежнев.
Он взялся за промышленность, хотя при Хрущеве он отвечал за подъем целины в Казахстане, так как был там первым секретарем компартии. Но самая большая страсть у него была – помогать коммунистическим партиям капиталистических  стран и особенно бедным, малоразвитым. Туда шли деньги, которые можно было вложить в улучшение жизни своего народа. Появились герои Советского Союза в этих странах, раздавались поцелуи, объятия, ордена и медали для руководителей и правителей. Жила идея навязать социализм и коммунизм по всему миру, совершить мировую революцию и водрузить красное знамя везде и повсюду на земле.
Мы не знали правды о жизни в других странах. Говорили, что в капиталистических странах люди умирают от голода, даже был такой термин – «загнивающий Запад и если часть интеллигенции по культурным или дипломатическим связям выезжали за границу или не рекомендовали рассказывать о жизни народа там.
По туристическим путевкам выезжали группами, причем в группу всегда внедрялся осведомитель.
Никому не разрешалось гулять по городу одному, только группой.
Всякие отношения и разговоры с иностранцами в своей стране тоже пресекались.
Помню, как мы изучали английский язык в институте и пытались у гостиницы «Астория» в Ленинграде поговорить с иностранцами – как мы боялись, оглядывались вокруг и если замечали на горизонте человека, тут же уходили подальше от греха.
При Брежневе расцвела в государстве коррупция, по одному телефонному звонку устраивались дела через знакомых, кругом был дефицит, особенно промышленных товаров. Ну, а жизнь шла своим чередом. 24 сентября 1973 года в Гатчинском роддоме я родила дочь Анну. В роддоме врачи звали ее дюймовочкой. Маленькая она была. Я вызвала из Калевалы маму и она помогала мне растить дочь. А тем временем в стране стояли огромные очереди с предварительной записью, с перекличками. Если ты опоздал на перекличку, тебя вычеркивали из списков безжалостно, даже если ты уже раз десять участвовал в этой процедуре. Стихийно, непонятным образом получали информацию о готовящейся продаже дефицита – на обувь, ковры, хрусталь, золото, холодильники, телевизоры и другие вещи и тут же заводились тетради со списками.
Незаметно народ приспособился «брать», нести с работы продукцию, которая производилась понемногу, а начальство вывозило на машинах прямо через проходную заводов и фабрик, благо их никто не контролировал.
Появился термин «несуны». Особенно мне нравились статьи в «известиях» Татьяны ТЭСС – она не боялась писать правду, но заключений и резюме правоохранительных органов по этому поводу я никогда не читала.
Единственно было положительно при Брежневе, что цены практически не поднимались и даже при наличии маленьких зарплат хватало на еду и одежду, на отдых у моря.
Рабочим раздавали путевки бесплатно в санатории и дома отдыха, но этого были лишены инженеры, врачи и учителя, т.е. интеллигенция.
Мы отдыхали всегда «дикарями», снимали койки и комнаты у местных жителей. Где-то до 1978-79 годов в магазинах более менее были продукты, но затем и тут появился огромный дефицит.
В 1980 году я переехала в Карелию, в Петрозаводск. Ане уже было 7 лет и ее надо было определять в школу, а мама была совсем больна (сахарный диабет). В это время мы стояли в огромных очередях за молоком, колбасой и другими продуктами. Хлеб продавался свободно.
Народ приспособился: за мясом, колбасой, сыром, конфетами ездили на поезде в Ленинград. Многие Ленинградцы ворчали в очередях – понаехали тут… а понаехавшие отвечали: «Да мы только что на ваш мясокомбинат привезли бычков, а сами вынуждены стоять в ваших магазинах, т.к. у нас ничего не осталось на местах, в провинции.
Так и жили, даже анекдоты тех лет были: 1. длинный, зеленый, пахнет колбасой, что это? – это поезд Ленинград-Петрозаводск. 2. Добежит ли лошадь и за какое время от Ленинграда до Петрозаводска? – нет, ее по пути пустят на мясо и съедят.
В 80 годы произошло много событий: в 1982 году умерла моя мама Богданова Устенья Васильевна, дочь Анна пошла в 1 класс и сразу же поступила в музыкальную школу, встреча с чудесным человеком, с которым мы прожили уже 25 лет, вырастили дочку, внука. В эти же 80-е годы оба вышли на пенсию, но продолжали работать, жить стало легче, у меня появилась идея – приобрести дачу.

XVI.
Дачный бум Российский все пошли копать,
Стали и рабочим землю выдавать.
Посади картошку, разведи курей,
Дом на курьих ножках ты построй скорей.
Строили, старались землю обустроить,
Соток шесть болота надо обиходить.
Строили из досок, бревен не давали,
Лес ведь государственный нам тогда внушали.
Камешки ворочали, землю привозили,
Парники построили и семью кормили.

Встал вопрос, где взять деньги на покупку дачи? 1000 рублей было на сберкнижке, за 2  тысячи рублей продали мою новую мутоновую шубу, за которую успели оплатить кредит, 2 тысячи дали в долг родственники -  тогда еще могли это сделать, позднее уже никто не мог дать денег в долг, т.к. была дикая инфляция.
Деньги за месяц превращались в труху. И, слава богу, что он надоумил нас приобрести эту дачу за 5 тысяч рублей – это был залог на выживание в последующие годы.
Росла инфляция, денег у населения не было. В ходу были бартерные сделки, векселя, не обеспеченные денежным эквивалентом. На предприятиях зарплату выдавали продукцией, которую производили. Работники сами продавали ее и получали, таким образом зарплату.
Вдоль дорог стояли горы кастрюлей, простыней, полотенец, обуви и других вещей. В некоторых совхозах работникам выдавали зарплату навозом, который продавался дачникам и, таким диким образом, работники получали деньги. Анекдот, но это правда.
Я любила работать на земле, помогали муж и дочка – они дружно выкорчевывали огромные валуны из земли с помощью лома, досок и лопаты. Других механизмов у нас никогда не было.
Благодаря даче, мы выжили в этой жизненной чехарде, которая вскоре началась.
На дачу мы ехали или в переполненном автобусе стоя, или на поезде, тоже стоя с рюкзаками за спиной, заполненных хлебом и другими продуктами, т.к. магазинов в дачном поселке не было.
От автобуса или поезда по лесной дороге мы шли 7 км., неся за спиной тяжелые рюкзаки.
Работали субботу и воскресенье и опять шли, ехали обратно в город.
Конечно, в отпускной период мы наслаждались тишиной, покоем и лесом.
Я всегда любила бродить в лесу одна, причем никогда не было страшно, и даже мысли не допускала, что могу заблудиться. В лесу я чувствовала себя как дома и удивительно, что ни разу не было встреч ни дикими зверьми, ни с плохими людьми.
Я не искала тропинок и дорог, пролезала через буреломы, переходила через ручьи, канавы и речки – как правило, всегда где-то рядом находилось удобное место для перехода.

XVII.
Вынести пришлось и нам чехарду российскую
Кто как смог, так пережил власть ту безграничную.
Ночью умер Брежнев, замерла страна.
Чехарда в политике, чехарда в умах.
Все кругом умелые, все кругом умны.
И Черненко и Андропов вроде не враги.
Но недолго жили Брежнева друзья,
И у власти были с месяц или два.
Старые уж были, их похоронили.
Молодых искали – наконец нашли.
Нашли Горбачева совсем молодого,
И начал он много болтать:
«Границы откроем и жизнь перестроим
и нечего нам горевать».
Генсек Горбачев взошел на престол,
Страну он решил перестроить – фундамент гнилой,
Генсек молодой –  решил на весь мир протрезвонить.
Что вышло из этого долго писать,
Но он написал свои книги, разруха в стране,
Писатель в цене, народ в нищете долго будет.

А чехарде, смена власти была быстрая – умер Брежнев, на смену пришел Андропов, который решил навести порядок в государстве, дисциплину на рабочих местах. Причем удивительно странным образом: организовывались рейды в кинотеатры в магазины и другие общественные места – записывали кто, откуда и почему не на работе, но вскоре это кончилось, т.к. Андропов неожиданно заболел, был переведен на искусственную почку и вскоре умер.
Опять смена власти.
У руля Черненко, близкий друг соратник Брежнева. Черненко был уже на грани смерти, но зато из своих рядов стареющих товарищей по партии, по политбюро.
Особенно мне запомнилась телевизионная передача, когда поздравляли Черненко с назначением его на пост генерального секретаря партии.
Сидит седой, старый, больной человек, уже еле дышит, перед ним сидит тоже старый глава политбюро, но еще крепкий, у него картина в руках с изображением парусника и говорит, обращаясь к Черненко: «Мы Вам дарим эту картину с изображением корабля и со смыслом: «Большому кораблю большое плавание».
А Черненко уже вообще ничего не понимает из-за своего резко ухудшившегося здоровья и говорит еле дыша: «Плавайте, плавайте…».
И где-то через 2 месяца он умер.
И опять всенародные похороны.
Вот такая была чехарда, все тянули власть на себя.
И в результате этой подковерной борьбы, наконец, взошла новая звезда власти – генсек Горбачев, молодой, по сравнению с другими стареющими, дряхлыми членами политбюро. Самоуверенный человек, которому казалось, что только он один может все правильно обустроить в государстве, начал с политики любезной для запада, а экономическая сторона была полностью запущена и уже с этого момента началась разруха в стране.
Печатались книги про перестройку под авторством М.С.Горбачева – всюду лежали его брошюры, за границей читали переводы, сам Горбачев читал лекции про перестройку и зарабатывал огромные гонорары, а народ все нищал.

XVIII.
Перестройка, перестройка – снова выживать.
Научился наш народ хлеб свой добывать.
В стране перестройка опять началась –
Народ погибает, а власти молчат.
Молчат и не знают, хотят и не могут,
А книги все пишет Генсек Горбачев.
Как жизнь нашу надо сейчас перестроить,
Кругом все разрушить и строить опять.
И начал свою перестройку со стенки,
Которую немцам помог разобрать
Стену разобрали, буклет написали,
Счета за границей себе открывали.
А люди страдайте и книги читайте,
Пути Вам открыл ваш родной Горбачев.
И светит свобода, и все для народа,
Да только далек тот мифический рай.

Еще одна историческая веха в период «царствования» Горбачева – он, вместе с членом политбюро Егором Лихачевым пытались ввести сухой закон в стране, а начали с уничтожения виноградников.
Насильно заставляли вырубать виноградные лозы, которые веками закладывались и закрывались спиртзаводы, запретили свободную продажу водки, ввели талонную систему – 1 талон в месяц для взрослого человека, на покупку 1 литра водки.

В ресторане запрещали чествовать юбиляра с водкой, только лимонад, ввели моду на безалкогольные комсомольские свадьбы – все это транслировалось на телевидении.
Помню, что в 1988 году при чествовании меня с 50-летием на работе, на столе не было даже легкого вина  - свыше был запрет, и руководителей наказывали за нарушение.
Уже тогда в ход пошла подпольная водка самогонка, различные спиртосодержащие. Водку можно было приобрести у таксистов за более дорогую цену и без всяких талонов.
В результате запретов народ спивался суррогатами, многие лишались работы, т.к. промышленные предприятия закрывались из-за банкротства.
В то время ее не понимали, что банкротили их специально, чтобы за бесценок выкупить – уже тогда начиналось движение узаконенного мошенничества, воровства и выращивания наших доморощенных олигархов и миллиардеров. Все делалось по закону того времени, а соответствующие законы проводили в жизнь наши новоявленные молодые демократы, которых обучали  американские консультанты и как ясно сейчас - они их обучали так, чтобы быстрее уничтожить в нашей стране промышленность и тем самым ослабить силу  и мощь в нашей великой державе – это была их конечная цель.
У нас в стране, как в сказке – уехал президент СССР Горбачев отдыхать в Крым, а тут-то его и «скинули».
К власти пришли члены ГКЧП (государственный комитет чрезвычайного положения). Это была группа из 5-6 человек государственных мужей, в т.ч. министр обороны Язов. Во главе этой группы был человек с трясущими руками, по фамилии Янаев, который и хотел и боялся (по телев. передаче было видно это). А в это время и Горбачев тоже «забоялся».
Почему-то  у него была связь только по старому маленькому радиоприемнику, который он случайно, вернее его охрана, нашла якобы на чердаке.
Было смешно слушать и видеть этот дикий лепет президента, который нес чушь словесную во время телевизионной передачи и весь народ дружно хохотал, несмотря на все трудности жизни при очередной политической чехарде.
И еще прокрутили серию мелких кадров домашней съемки, где Горбачев в ночной пижаме обращается к народу, что в стране переворот и что у него нет связи и он пока ничего, к сожалению, не может решить.
И опять продолжение сказки.
Появился народный герой – спаситель Борис Ельцин. Он полетел на самолете в Крым, освободил Горбачева и привез его в Москву. Ельцин сдал свой партийный билет, прыгал зачем-то с моста в Москву-реку и почему-то не утонул, пришел к власти, расстрелял здание Верховного совета и стал первым президентом РСФСР.
И тут начался такой переходный период, что мир не видывал.
К власти пришли молодые реформаторы, как их тогда назвали.
Опьяненные властью, под руководством американских консультантов, за короткий период они сумели разрушить все, что было построено прежними поколениями, обанкротить, а потом выкупить за бесценок со своими друзьями всю недвижимость и получить колоссальные деньги, превратиться в богатейших людей не только страны, но и земли.
Придумали ваучеры – это эквивалент денег, который равен 1 единице богатства страны, разделенный на количество взрослого населения.
Только не понятно, как удалось рассчитать этот эквивалент за такое короткое время и почему этот кусок бумаги, за который мы еще и платили 25 рублей, равен был по тем временам цене двух машин «Волги» - 10 000 рублей. Так утверждал наш президент Борис Ельцин, выступая по телевизору.
Вскоре эти ваучеры стали скупать у населения какие-то организованные группы людей, которые приходили на заводы, в учреждения.
Они-то знали дальнейшую судьбу этих бумажек. Народ понятия не имел и за бесценок продавал, т.к. 10 000 уже ничего не стоили, и на них даже колесо от Волги нельзя было купить.
Кто-то продал, кто-то отдал свои ваучеры в обмен на акции предприятий, по которым со временем должны были поступать ежегодные дивиденды.
Даже пенсионерам был организован прием ваучеров с выдачей акций и гарантией госдураства, что ничего не пропадет. В первый год после вступления и сдачи ваучеров еще можно было навести справку по телефону, но потом все исчезло, и ваучеры и телефоны молчали.
Все у всех пропало, народ опять обманули. Везде пустые полки в магазинах, безработица. Не пропало только у организаторов этого дикого обмана.
Цена ваучера с 10 000 рублей выросла в сотни тысяч и организаторы этого шоу-обмана стали скупать недвижимость и обанкротившиеся дешевые промышленные предприятия. Разорялись колхозы, лес вывозили за бесценок железнодорожными составами и большегрузными машинами за границу.
Кто был ближе к власти, те обогащались, строили огромные коттеджи и набив карманы, отправлялись за границу, там тоже скупали недвижимость, корабли, острова, открывали денежные миллиардные  счета. Только на сегодняшний день – март 2007 года в России проживает до 50 человек миллиардеров, которые нажили свое состояние где-то за 15-16 лет – непостижимо! Дети этих «нуворишей» учатся в престижных учебных заведениях Лондона, Нью-Йорка и др. заграничных городах.
Ну, а уж как развернулись дочери Ельцина, его семья и их приближенные, пользуясь тем, что все подписывалось и разрешалось алкоголизирующейся, психопатической личностью – президентом РСФСР Борисом Николаевичем Ельциным.
И не видно конца этому дикому переходному периоду.

XIX.
Наконец открылась правда, правда нашей жизни –
Что отца забрали в марте, в мае расстреляли.
При аресте все изъяли, фотографии порвали,
И без права переписки, в лагерь отослали.
А писать-то некому, если расстреляли.
Десять лет им дали, пятьдесят мы ждали.
Пятьдесят лет прожили, и тогда узнали –
Как врагов народа всех их расстреляли.
В КГБ нам разрешили дело прочитать,
Ясно было, не виновны, что же еще ждать.
А какие были люди, все мастеровые –
Честные, правдивые, все трудолюбивые,
Политики не знали, и за что же
Их тогда все же расстреляли?

В 1991 году стало возможным узнать подробности об аресте отца.
В 1958 году он уже был реабилитирован как невиновный. Нам было выдано свидетельство о смерти в 1942 году, с диагнозом заворот кишок.
А в 1991 году при чтении дела в ФСБ слово «расстрел», страшным эхом прозвучало, было жуткое ощущение, неописуемое – как будто это был приговор для меня, как будто мне объявили, что сейчас расстреляют именно меня.
Это ощущение я запомнила на всю жизнь, оно никогда не исчезает.
И еще я узнала, что в Швеции, до приезда в СССР, у отца была семья, но потом границы закрыли – у кого не было российского паспорта, те могли уехать обратно, а кто успел оформить советский паспорт, их уже не отпускали за границу, т.е. домой. Так отец женился в 1935-36 годах на моей маме, я родилась в 1938 году.
Удивительно, что в Петрозаводске жила женщина, которая была родом из Шведского города Кируна и она знала родственников моего отца по старой, финской фамилии, а сейчас у них была фамилия, переделанная на Шведский лад.
Она помогла написать письмо в Швецию, мне ответили и сестра по отцу Айно стала писать мне на финском языке, часто и долго беседовала со мной по телефону, пригласила нас с дочкой в Швецию. Мы сняли со счетов в сберкассе все деньги, это было трудно сделать, т.к. банки ограничивали выдачу денег населению из-за инфляции. Взяли в долг у знакомых еще 15 000 рублей и нам удалось собрать деньги для обмена на 200 долларов – эта сумма разрешалась обмениваться на 1 человека, на второго, на дочку мы уже не смогли собрать денег. Мы поехали, так как на обратную дорогу в Россию обещали купить билеты шведские родственники.
Из Ленинграда до Хельсинки мы ехали на поезде.
Поездка была интересная.
В купе были мы с дочкой, говорили по-русски, я немного говорила и понимала английский язык, дочка немецкий.
Был курд – режиссер, беседовал по-английски и по-русски, немец – профессор, ехал из Ленинграда с симпозиума по насекомым, финн и швед.
Гордый швед сразу ушел из купе и с нами не общался.
Остальным было очень интересно беседовать на всех языках одновременно, и удивительно находили понимание.
Особенно было интересно беседовать с немцем – профессором. Это был добрый, интеллигентный человек.
В Хельсинки мы купили билеты до Стокгольма на паром-корабль Viking line.
Это было чудо. Мы с дочкой оказались в сказочном мире – чистота, все блестит – плавучий сказочный дом – описать этот восторг невозможно, это надо пережить самому. У дочки воспоминания настолько светлые, что она, пережив тяжелые перестроечные годы, в 2006 году, через 13 лет, вместе с сыном и мужем специально купили путешествие на пароме Siljia line из Хельсинки до Стокгольма и обратно и получили массу интересных впечатлений.
В Стокгольме на встретили Айно и ее дочь Леа, затем мчались на легковой машине 4 часа по прекрасному широкому автобану, по обочинам которого мелькали аккуратные домики с чистыми ухоженными улочками и двориками.
Встретили нас хорошо, тем более, что я была похожа на мою сводную сестру Айно, которой уже в то время было больше 75 лет.
Ездили мы в гости к ее дочкам и сыну, которые были достаточно обеспеченными, но мы не чувствовали с их стороны той теплоты, что ожидали. В те годы я только чувствовала, но не понимала, а сейчас живя в Финляндии, я прекрасно понимаю, что приехав из нищей России тех лет в Швецию, можно было нас встретить иначе, но что обижаться – они и так оказали нам внимание, по их понятиям вполне достаточное.
Уже позднее, приехав домой и получив дополнительные сведения из ФСБ, я поняла причину. По всей вероятности, мы были нужны им для того, чтобы узнать, что осталось от отца в наследство.
Что могло остаться? И что я могла знать, когда мне был 1 месяц от роду, когда его арестовали. Все что, было, забрали при обыске, даже фотографии и письма разорвали и выбросили.
С детства я помню только нож, вилку, сковородку и кофемолку – вот все вещи, которые остались.
Ян, так звали сына Айно, говорил со мной через переводчика, при этом записывал все на магнитофон.
Кстати, Ян был бизнесмен, у которого было предприятие по изготовлению аудио и видео-продукции и на его предприятии работало еще 9 человек, в том числе сестра Леа и ее муж.
Вторая дочь Анита была учительница, и вместе с мужем имела огромную ферму по разведению элитных лошадей, с продажи одного жеребенка они имели до 30 тысяч долларов дохода, с их слов.
Ян знал, что хотел услышать и узнать от меня, но не имела понятия, наивно думала, что он записывает на магнитофон для будущих воспоминаний о нашей встрече.
Но … оказывается при аресте отца у него изъяли бумажную купюру достоинством в 100 000 рублей и золотые часы с цепочкой, которые определили и описали как желтого цвета, неизвестного металла. Что это были золотые часы, мне сказала Айно.
Перед арестом отец сдал под денежный залог большое количество облигаций. У нас эта бумага – документ хранилась все годы, но я недавно выбросила ее вместе с расчетной книжкой по зарплате и книжкой члена МОПРа. Никому это сейчас не нужно. Все изъятие было зафиксировано в документах и в протоколе обыска и изъятия, копии которых я получила только в 1995-96 году.
100 000 рублей – это была огромная сумма по тем временам (1938 г.) при том, что зарплата отца была где-то 200-400 рублей в месяц, в зависимости от количества работы. Все это я помню из расчетной книжки.
Предполагаю, что эту купюру надо было отправить в Швецию.
Мне Айно говорила, что она в 1936-37 годах хотела приехать в Карелию к отцу, но ее не пропустили, т.к. обнаружили желтуху и пришлось возвратиться обратно в Швецию.
Я не знаю, что это были за деньги, возможно общественные, он же был членом организации МОПР (международная организация помощи рабочим), а возможно эти деньги были собраны группой финнов, чтобы заплатить проводнику за переход через границу, т.к. официально границы были уже закрыты.
Но в любом случае не удалось Айно вывезти эти деньги, но и мы ничего не знали о них. И только в 1996 году при оформлении документов, я узнала об этом.
Я читала в Швеции последнее письмо отца первой семье, возможно, оно было написано уже после поездки Айно.
Конечно, наверняка он хотел часть денег отдать семье, ведь в Россию он уехал на заработки, до этого уже несколько лет была парализована первая жена, это все я знаю из рассказов Айно, но она почему-то считала нужным скрыть от меня эпопею с деньгами, считая, что эти деньги остались у нас в семье.
Отсюда и холод, который я чувствовала в отношениях к нам во время поездки в Швецию.
Но мы же ни в чем не виноваты, ни моя мама, ни я. Очень жалко отца, жалко шведскую семью, которые всю жизнь ждали, писали в СССР и не получали никаких вестей и только в 1991 годы я узнала об их существовании и сообщила им сведения об отце. Но ведь и у нас была нелегкая жизнь, так почему нам по-доброму не относиться друг к другу?
XX.
Ельцин выпустил указ,  компенсацию для нас,
Год на это отпустил, а потом указ закрыл.
По указу ценности, что у нас изъяли,
Репрессированным всем все же возвращали.
Если взяли тысяч сто, получайте 100 рублей,
Если долг изъяли – не было его.
Не было и дома, не было и улицы,
Все давно отдали пресловутой троице.
Троица судила, троица садила,
Троица стреляла, троица убила.
Но не божья троица, а исчадье зла
Уничтожив лучших, ценности взяла.
Во время своего правления, Ельцин издал указ о компенсации ценностей, которые изъяли при аресте у репрессированных.
Указ этот действовал только в течение 1 года. Я написала заявление и мне выдали компенсацию в 397 рублей (397 000 по тому времени). На эти деньги я купила маленький японский магнитофон за 350 рублей, которые только что появились в Союзе. Он у меня до сих пор стоит на столе в комнате, как память об отце.
Будучи в Швеции, мы хотели приобрести такой магнитофон, но на те деньги, которые мы обменяли, это сделать не представлялось возможным, а наши родственники оказались настолько «бедны», что тоже не смогли нам его подарить. Ян, правда, обещал, но, по-видимому, забыл.
Кроме того, в моем заявлении было указано об изъятии у нас кооперативной квартиры в 1938 году, в доме, который построили для себя финские рабочие.
Мне ответили, что оказывается, нет такого дома, и нет такой улицы.
Как же нет? Все население знает, что этот 2-х этажный, деревянный с водопроводом и канализацией дом, отдали НКВД и в нем поселились офицерские семьи пограничного отряда. Раньше эта улица, в 1938 году называлась ул. Контио, а в Советское время ул. Советская. Дом на ул. Контио № 3 стоял высоко на горке над озером, недалеко от того места, где изначально стояла сосна Леннрота, под которой этот финский собиратель местных рун слушал население п. Калевала (Ухтуа) и записывал их для будущих поколений финнов и карелов.
В школьные годы я заходила в бывшую нашу квартиру, в которой на тот период жила моя одноклассница, дочь офицера и с любопытством смотрела, где мы были счастливы и откуда нас выселили сразу после ареста отца. Но приходилось молчать, к этому нас приучила жизнь.
У меня еще фотография, снятая в 2005 годы летом на фоне и под окнами нашей квартиры и этого дома.
Правда, в 2006 году (спустя 68 лет) дом сгорел.
Теперь его точно нет.
Возмущенная мизерной компенсацией, я написала письмо на имя тогдашнего министра финансов Лифшица.
Пришел ответ, что с 1938 года в стране был обмен денег из-за инфляции дважды: в 1948 году в 10 раз и в 1961 году еще в 10 раз были уменьшены суммарная ценность денег, и поэтому 100 000 рублей превратились в 100 рублей.
И оказывается, мне еще много дали – 397 рублей за 100 000 рублей + часы и цепочка «неизвестного металла».
Но простите, мы эти деньги не прятали под матрацем, у нас их украло государство. И почему за облигации, которые были у французов, государство оплатило всю сумму, а жителям своей страны в 100 раз меньше.
И оплата велась не из федерального бюджета, а из регионарного, т.е. из денег района, в котором жил репрессированный до ареста.
Знаю, что в районе денег нет и поэтому, я не стала писать повторно о компенсации квартиры, тем более что все это было годами засекречено, квартира передана органам НКВД, а там, как известно, концов не найти.
Удивляет другое: почему ни Ян, ни Айно, ни словом не обмолвились мне об этом. Только в последующие годы был с их стороны холод и чувство, что я их обманула. Они перестали мне звонить, а потом и писать и, в конце концов, Айно написала, что не хочет считать меня сестрой. Но причина опять одна и та же – деньги… жажда денег, они же исчезли. Разочарование – а родственные чувства, их давно уже не существует в Западных странах.
Я уже из Финляндии звонила Айно и просила, чтобы Ян позвонил мне, у меня есть для него важное сообщение, но так и не дождалась от них звонка. Хотя номер телефона я просила Айно записать, но было бы желание, нашли бы в Финляндии и адрес и телефон мой, да и Российский адрес им известен.
Впрочем, я и сейчас могу отдать им эти деньги, причем все – по курсу это где-то около 12 евро (397 рублей), ведь они же живут «бедновато». Но не будем считать чужие деньги и доходы, да мне это и не нужно. Просто обидно, что они считают меня, чуть ли не мошенницей. Конечно, сейчас я понимаю, что у нас разные менталитеты, разные жизненные ситуации.
XXI.
Как мы выживали трудно описать,
Иностранным людям это не понять.
Дом купить на Западе: надо быть с деньгами.
И родня из Швеции все там подсчитали.
Представляю, как они дико все кричали –
Обманули, деньги были, а они молчали.
Да она мошенница всех нас обманула,
Не хотим общаться с ней, Айно так сказала –
Айно написала: «Ты мне не сестра,
И не смей писать мне больше никогда».
Я и не писала, только позвонила,
Я отдать хотела, то, что получила.
Компенсация была –  деньги небольшие,
На бутылочку вина, на поминочки отца.
Небольшие деньги нам тогда отдали,
«На 12 евро дом мы покупали».
Сколько мы вложили своего труда,
Не понять Вам шведам это никогда.
Не понять народ наш, вы ж не воевали,
Муки голода и зла вы не испытали.
Мы же, знаем, что всегда выход есть наверняка
Мы искали и нашли –  выживали две семьи.
Но с таким народом  все мы точно знаем –
Встанем мы из мрака, нас не уничтожат.
Очень жаль, что Вы понять нас не захотели,
Обвинили нас в обмане и отца забыли (деда позабыли).
А ведь он стремился к Вам, деньги зарабатывал,
Но политика двух стран помешала Вам и нам.
И когда мы встретились, вы не виноваты –
Мыслим по разному, думаем иначе.
Нас подвел менталитет Шведский и Российский
Нам казалось – Вы богаты, милосердны Вы,
А на деле стало ясно, деньги Вам нужны.

Хорошо помню, как Айно обняла меня и говорила в гостиной ее квартиры: «Переезжай жить в Швецию, я куплю тебе квартиру и еще открой счет в России, я буду перечислять тебе деньги в валюте, чтобы тебе легче жилось».
И при этом, ночью в 4 утра, перед моим отъездом увидев, что она сидит за столом и что-то пишет, я спросила, почему она не спит. Оказывается, она подсчитывает, сколько же мне подарить денег 100 или 50 долларов и переживает, что по обмену на российские рубли получается несколько тысяч. Это же так много, в ее голове не умещалось, что рублевые тысячи в то время это была мелочевка. Но суть не в этом, зачем мне ее деньги, я ей ответила, что «Айно ты не волнуйся, мне не нужно ни 50, ни 100 долларов».
Я тогда еще не знала, что, по-видимому, разговоры о квартире, о счетах велись для того, чтобы узнать истину – где деньги отца. Наивные люди, мы же живем в России, где деньги даже, если они завелись, периодически исчезают у людей в результате всяких реформ, дефолтов и инфляций.
О деньгах, которые были изъяты у отца при аресте, я узнала в 1996 году, когда оформляла заявление на жительство в Финляндию, и пришлось запрашивать копию протоколов ареста, обыска из его дела в ФСБ.
При этом я получила и новое свидетельство о смерти отца, где причина смерти была написана – расстрел и дата расстрела 8.05.38 года.
Но это уже следующий вопрос, о котором я напишу дальше.
А пока, жизнь шла своим чередом.
Дочь Анна окончила музыкальное училище, вышла замуж, начала работать.
Мы с мужем решили оставить им квартиру в Петрозаводске, продать дачу и купить дом в деревне, чтобы жить там круглый год – и зимой, и летом.
Я уже писала, как долго мы пытались продать нашу дачу. У народа не было денег, росла инфляция, пенсии были такие маленькие, что при получении пенсии в Петрозаводске, я не знала, то ли купить кусок колбасы мужу на дачу, то ли дочке, а когда появился внук - то ли ему.
Наконец мы поменяли нашу дачу на гараж + 500 долларов. По другому продать не получалось. На эти деньги закупили ящики с мясными консервами, пятьдесят килограммовые мешки с крупами риса, гречи, перловки, муки, ящика с макаронами, мешки с сахарным песком и солью.
Окончив училище, дочка получила подъемные 10 000 рублей, ее деньги мы тоже вложили в покупку дома.
Только стены и крыша, но уже стоял бесхозным 2 года, и местные жители вытащили из него все, что можно было оторвать – окна, двери, полы, веранду. Посередине дома была огромная яма – из нее набирали песок для своих нужд. Печка тоже была уже частично разобрана на кирпичи.
Нижние венцы (бревна) были гнилые, и дом частично завалился на бок. При ремонте мы заменили нижние венцы новыми, и дом выпрямился. Дом мы этот купили за 35 000 рублей. Это было почти бесплатно, т.к. инфляция была такая высокая, что маленький из бревен, но новый сруб бани, продавался за 1 миллион рублей. А уже через 4 года за 3-х месячные курсы водителей, на которые поступила наша дочка, мы заплатили 1 миллион рублей.
И, конечно, когда я написала Айно в Швецию, что мы купили дом – для них это был гром среди ясного неба. Это они расценили как цинизм и мошенничество с моей стороны. 
Я не стала оправдываться, нашу жизнь им было не понять, но об этом позднее.
Мы отремонтировали дом, построили баню, огромный сарай, хлев, хранилище для овощей, вырыли колодец, обработали лопатой и граблями 15 соток земли, построили две огромные теплицы для огурцов, помидор и перца, посадили ягодные кусты, клубнику.
Купили куриц, 2 козы – и все это для того, чтобы выжить двум семьям – самим и дочери. В местном озере ловили рыбу сетями.
Все это – молоко, яйца, овощи отвозили семье дочери, помогали им выжить в  эти дикие перестроечные годы.
И опять скрестились разные менталитеты, разное воспитание, разное видение мира и понятий.
Нам тогда казалось, что наши шведские родственники были богатые и тогда мы еще не знали, что на Западе умеют считать каждую крону, каждый цент, а они и так потратились, купив нам билеты на обратную дорогу.
А мы им не объяснили, что, приехав в Швецию, мы взяли в долг деньги у знакомых и родственников, сняли все свои сбережения со счетов, и что мы еще долгие годы будем выплачивать долги.
В последствии, когда я написала, что мы купили дом, мы не поняли друг друга.
Я не догадалась описать этот гнилой, после пожара дом, а по их понятиям купить дом может только богатый, работающий человек с хорошей зарплатой. Поэтому Айно написала мне возмущенное письмо, обвиняя меня в том, что я её обманула – «Как вдруг, не имея денег вы купили дом, после этого она не считает меня сестрой, что я просто обманщица и чтобы я никогда ей больше не писала писем».
Но я ей все-таки написала, что пусть бог нас рассудит на том свете.
Я не стала писать, как мы сумели приобрести дом, им это было просто не понять, они расценили бы это как фантазию и выдумку.
Разве можно представить наше дурацкое, перестроечное время 80-90 годы, когда можно было построить даже новый дом, имея небольшие деньги и хороших знакомых или родственников в лесном хозяйстве, в котором рабочих уже уволили, а хозяев в производстве не было.
Рабочие могли свободно взять трактор, зайти в цех, распилить лес на бревна и доски – и все это делалось за очень малые деньги, ведь государство им уже давно не платило зарплату.
Когда мы купили дом после пожара, практически по цене дров, нам выделили лес для ремонта дома бесплатно – тогда этот советский закон еще действовал.
Этот лес нам выбрали, спилили, привезли в цеха, сделали бревна и доски и все это привезли прямо во двор купленного дома всего за 1000 рублей – эти деньги были мизерные, но так как рабочим не платили зарплату, то для них это были приличные деньги.
Дальше уже мой муж сам строил и ремонтировал, правда, помогал местный пенсионер, которому ежедневно нужно было платить деньгами + бутылку водки.
В это время талоны на водку отменили, но были огромные очереди, чтобы купить ее.
Я стояла в этих очередях, ящиками по 20 бутылок покупала водку, благо она тогда еще была дешевая и у меня были остатки денег за продажу дачи, из тех 500 долларов.
Все ящики с водкой мы свезли в деревню, это был огромный дефицит и мы знали, что ни одного помощника не найти в деревне без водки. Такова была жизненная реальность в 92-93 годы.
Кирпич для печки мы тоже получили бесплатно. Рядом с нашим домом была леспромхозовская сушилка, где сушили доски, но она уже не функционировала, нам разрешили разобрать в ней кирпичную печку.
И вот я, целыми днями, как кочегар в пыли и саже разбирала и молоточком отбивала сухую глину с каждого кирпича и все это возила на тележке в наш дом.
Затем мы в соседней деревне наняли печника, который был хороший мастер, соглашался работать частично за деньги, но требовал ежедневно пачку папирос и бутылку водки.
Он делал раствор из глины и песка, я ему подавала эти тяжелые ведра и кирпичи, и так мы с ним доложили печку до трубы, а дальше он стал требовать водку до работы, конечно, я ему отказала, так он эту трубу тянул почти 3 дня, хотя мог сделать за 2 часа.
Разве могли мои шведские родственники знать, как у нас в России в то дурное время за малые деньги можно было купить и отремонтировать дом.
А какие у нас были проценты в некоторых банках, где за месяц хранения начисляли 400 рублей.
За границей, на Западе нельзя строить дом, пока не представишь всю документацию, планы, гарантии банку и не заплатишь за все это кучу денег.
А у нас в деревне, на свое участке можно было строить, что хочешь и как хочешь, и из чего пожелаешь.
И самое главное, мои милые родственники решили, вероятно, что все это мы приобрели за деньги, сведения о которых они пытались у меня узнать и решили, что деньги отца у нас сохранились, и что я их обманула.
Вот так столкнулись в наших человеческих родственных взаимоотношениях непонимание обеими сторонами проблем страны и разных менталитетов.
Конечно, мне бы хотелось восстановить свое доброе имя, но я не могу оправдываться перед ними, так как моей вины нет, и мешает языковой барьер – я не знаю шведского, они не знают русского.
Айно я еще раз звонила из Финляндии, но в квартире живет совсем другой человек и не знает финского языка.
Если Айно еще жива, мне бы хотелось, чтобы она знала правду и, что напрасно они подозревали меня во всех смертных грехах.

XXII.
Жизнь свою я прожила, молодость прошла,
И в другой, чужой стране родичей нашла.
Три двоюродных сестры, брат двоюродный один,
Жили все в Финляндии и не знали обо мне.
Люди все чудесные, приняли меня,
Вспоминали дядю – моего отца.
Очень рады были все, вести долгожданной,
Где исчез их родственник добрый и желанный.
Говорили про отца, вспоминали жизнь
На все руки мастер был, строил на века.
Погостили мы у них, было хорошо,
Но тянуло в дом родной  край голодный мой.

Будучи в Швеции, я узнала от Айно, что в Финляндии живут наши двоюродные сестры и брат.
Через Красный крест я узнала адрес моего двоюродного брата и его согласия общения со мной.
Для них это было сюрпризом, что наконец-то через 55 лет они получили известие о своем дяде, т.е. о моем отце и что в России живет его дочь от второго брака. Завязалась переписка, писали очень теплые письма, и действительно оказалось, что все они хотя и не богатые и уже в возрасте, пенсионеры, но все очень добрые и хорошие люди.
В 1993 году мы наконец-то с мужем поехали в гости, в Финляндию. Оказалось, что там живут 3 двоюродные сестры и брат. Правда, одну из них я не видела, она была очень больна и находилась в доме престарелых. Она очень была похожа на меня, правда на фотографии, но ее 90-летняя сестра сказала, что им мать, сестра моего отца, и я одно лицо.
Хотя нам понравилось в Финляндии, но у меня и мысли не было переезжать туда жить, я считала и считаю до сих пор, что человек должен жить в той стране, где родился.
Конечно, у меня был настоящий шок от увиденного. Зашли мы продуктовый магазин – свежее мясо разных сортов, сыры, колбасы. И когда я увидела полки с разнообразными продуктами для собак и кошек – колбасы для них, печенье и даже шоколад, прекрасные и разнообразные консервы – я не выдержала и заплакала от дикой обиды за нашу жизнь – ведь это были 90-е годы, когда в наших магазинах были пустые полки, а в промтоварных все было настолько дорого, что купить обычному, рядовому человеку было невозможно.
Единственная польза была от нашей поездки, что мы привезли много хорошей импортной одежды и одели семью дочери и свою.
Это был товар из Second hand – кирпушников, но в то время там были практически новые товары, и только в одном месте нам пришлось немного заплатить, а основной товар нам дали бесплатно в кирпушнике при церкви и мы были шокированы той благородной, женской добротой женщины, которая в то время работала там.
Дай ей бог здоровья, что она встретилась на нашем пути и не дала нам впасть в нищету, как в те годы случалось с основной массой людей в нашей стране.
Люди споткнулись и до сих пор не могут встать, а государство не видит и не хочет помочь.
Все эти годы мы переписывались с нашими родственниками, они приглашали нас переехать на жительство в Финляндию, но у меня не было никакого желания. Иногда они вкладывали в письмо марочную купюру разного номинала, в основном в дни рождения. Конечно, это было большим подспорьем, но вскоре стали вскрывать письма и деньги исчезли. Поэтому я написала своим родственникам, чтобы они не присылали деньги, тем более, что это было крайне редко, а вскрывать письма стали постоянно и часть писем просто мы не получали. Итак, мы прожили до 1996 года, работали на земле, трудились, в 1994 году родился внук, которого мы полтора года кормили козьим молоком, яйцами, овощами, лето он был всегда у нас на даче. Я уже описала этот период, как мы выжили в этот дикий, перестроечный период.
XXIII.
Почти четыре года жили мы в деревне.
Все было прекрасно, но не повезло.
Инсульт вдруг у мужа – срочное леченье.
Выехать с деревни нам тогда пришлось.
На земле не можем мы уже трудиться,
Может обратиться к Родине отца?
Собрала бумаги все, в консульство пошла,
Родословную свою быстро я нашла.
Разрешили с мужем нам жительство в Финляндии.
Тут же собрались, сразу и уехали.
И язык я знаю, с детства понимаю,
Но тоска душевная все меня грызет.
Нам здесь не комфортно, нам нехорошо,
Жить нельзя достойно все здесь не свое.
А в России выжить все еще нельзя.
Мизерные пенсии нам дает страна.
Здесь живя, мы можем дочке помогать,
Если кризис грянет у нее опять.
Так живут в Финляндии много стариков,
Выехав на Родину, Родину отцов.
Что нам делать, как нам быть, как тоску свою убить?
Чтобы жить достойно за свои труды,
Чтобы речь российскую слышать во все дни.
Как приятно жить у нас на родной земле,
Все по-русски говорят и по-доброму глядят.
А в чужой стране третьесортный ты,
Хоть сто пядей в голове, ты изгой везде.

И так мы прожили до весны 1996 года, почти 4 года трудились как пчелки и вдруг, неожиданно, у мужа случился инсульт – отнялась левая рука, речь стала невнятная. Срочно я уложила его в то утро в постель и не разрешала вставать в течение недели. Лечила сердечными препаратами, какие были в наличии у нас на даче – это все его и спасло от необратимого паралича. Позднее удалось госпитализировать в Республиканскую больницу, нервное отделение. Обследовали, нашли закупорку кровеносного сосуда в головном мозгу. Провели лечение, и со временем он стал практически почти здоров, но уже не было и речи о физической работе на земле – а это значит нищета и голод, ибо цены стали такие великие, а пенсии такие маленькие, что ничего купить уже было невозможно. Правда, были еще многолетние запасы, которые мы в свое время закупили, продав дачу, но и они уже были на исходе.
Что делать? … Нам на одну пенсию, без работы на земле, не выжить.
Решили написать заявление в финское консульство для получения разрешения вида на жительство, по статусу «возвращенца», т.е. на родину отца, гражданина Финляндии.
В это время уже консульство смогло без очереди выдавать разрешения, если хотя бы один из родителей был гражданином Финляндии. Поэтому мы получили достаточно быстро, оформили визу и в 1997 году выехали в г. Иоэнсуу, в Финляндию.
Город жительства мы выбрали, как наиболее близкий к Петрозаводску, т.к. дочь и ее семья остались там.
Где-то через 1,5 года, дочке тоже разрешили оформлять документы для переезда. Но дочь приняла решение все-таки остаться в России.
Не живя здесь, при кратковременных посещениях, кажется, что все здесь живут хорошо и ни в чем не нуждаются.
Когда мы приехали, мы тоже восхищались порядком, чистотой, любезностью, улыбками – нам все здесь нравилось.
Позднее мы поняли – эта страна никогда не примет и не приравняет нас на уровень своего народа. Я думаю, что все равно мы здесь все чужие и самое главное – все русские, даже если другой национальности. Неприязнь к нам в крови у финнов, это на генном уровне и самое главное – у власти имущих эта ненависть поддерживается. Это звучит, пусть в несколько завуалированном виде, но во многих телевизионных передачах и книгах, особенно у людей пожилого возраста.
Конечно, на это есть исторические причины – войне 1939 года, 1941-45 г.г, но сколько можно жить двойными стандартами и воспитывать свою молодежь и детей в этом же духе? Правда, многие молодые люди постепенно отходят от этой ненависти, в Финляндии учат русский язык, есть смешанные русско-финские школы, много смешанных браков.
И самое главное – безработица. А если и предоставляют работу, то не дают возможности доработать до 2-х лет, чтобы стать членом профсоюза, которое дает право на длительную компенсацию в случае увольнения.
Правдами и неправдами, но где-то через 11 месяцев, через год, тебя уволят, ищи снова работу, и даже если ты сам договорился с работодателем, в 1 очередь ее отдадут финнам, местным жителям.
Здесь есть контроль твоих доходов. непривычный для русских.
По идее, вклады в банках это тайна, но у безработных, обращающихся за субсидией в социальную службу, особенно у русских требуют ежемесячный отчет, справку из банка, которая ежемесячно высылается на домашний адрес – здесь это общепринято.
У людей из России старше 65 лет требуют справки из Российской социальной службы 1 раз в год о сумме получаемой пенсии, переводят эти деньги в евро и на эту сумму уменьшают пособие.
Здесь очень большая дискриминация во всем, пусть даже по мелочам, но когда это ежедневно накапливается – жить очень неуютно и хочется свободы, но нашей, а не показной, западной.
Поэтому мы объяснили все это дочке и порекомендовали подумать, прежде чем переезжать в Финляндию, особенно молодым.
Молодые должны жить в своей стране, где все родное – друзья, знакомые и мы верим, что у них все наладится, будет и работа и жизнь нормальная, а трудности – они везде есть и в России и за границей.
И жизнь подтвердила, что в России постепенно налаживается жизнь, а также и в семье нашей дочери, живут они сейчас достаточно хорошо, работают и не надо ни перед кем унижаться и чувствовать себя человеком третьего сорта.
Жить надо в своей стране, у нас разное воспитание, разные менталитеты.
В чужой стране надо родиться, чтобы понимать обычаи, нравы, и жить в ней.
А свобода и демократия – это только слова. А нас в России свободы и уважения к человеку больше, по крайней мере, в простом народе, в основной массе.
А на Западе свобода – это я и только я, вокруг никого не вижу, никого не слышу. Делают вид, что они внимательны и любезны, а практически даже не слышат, о чем идет речь.
А демократия – попробуйте, что-либо незнакомому человеку сказать, особенно в повышенном тоне – сразу же суд, штраф и т.д. и если это не финн, то он обязательно будет виновен, нанимай хоть сто адвокатов. Будешь возникать на работе – уволят, поэтому лучше молчать. Здесь прохожие не будут беседовать на улице, как это имеет место в России.
Если у тебя нет рядом родного человека, ты здесь умрешь от тоски и одиночества. Много можно говорить о здешних взаимоотношениях, по-видимому, это характерно для западных стран.
А взаимоотношения здесь такие не только между знакомыми, но и родственниками – ни шагу без выгоды. Все определяется количеством денег.
С тобой общаются, если ты нужен, если нет – тут же  забывают.
И вся их покупная благотворительность зиждется на деньгах. Слава богу, за эти годы мы хорошо это поняли.
И лучше жить в нашей российской нищете и быть человеком среди своих людей, говорить на своем родном языке, чем жить третьесортным человеком, даже если и в относительном благополучии, но в дикой тоске.
Много можно написать о жизни на Западе, о двойных стандартах во всем, но более подробно я возможно напишу позднее, если мой разум сохранится хотя бы 5 лет – ведь на сегодняшний день мне уже почти 70 лет.
Основные события моей жизни я описала, возможно, не все будет интересно, да я особенно и не рассчитываю на это, но все я описываю так, как я их помню и как мы их воспринимали в своей жизни.
Эти воспоминания не претендуют ни на политические, ни на экономические события в государстве. Это только мое субьективное мнение!
Просто через описание жизни обычного, простого человека с 1938 года и в течение 70 лет, видно, как многолетняя чехарда в государстве повлияла на судьбы людей, сколько пришлось перенести российскому народу в ожидании светлого будущего.
Может эти записи будут со временем востребованы, и они поймут, в какое страшное время жило наше поколение и как нам удалось сохранить жизнеутверждающее благородство наших душ, которые все еще молоды.
А пока я заканчиваю стихами:
Не нужная России бабушкой я стала,
Жизнь свою прекрасную в книге описала.
Жизнь моя раздвоилась между двух держав,
Стала интербабушкой я теперь для всех.
Родилась в России я, там мои друзья,
А живу в Финляндии вот моя судьба.
Здесь тоска ужасная, люди все чужие,
Хочется уехать с грустной мне чужбины.
И уехать можно, здесь никто не держит,
Но как выжить сложно старикам в России.
Так и вынуждены жить, Интербабушками быть,
Помогать своим родным внукам, детям и другим.
А другие – это Русь, это все мои друзья,
Кто на пенсии живут и хорошей доли ждут.
Ждут они, дождутся ли, вспомнят ли о них?
Дай-то бог терпения, выдержать лишения,
Что судьба послала старикам твоим.
Родина, святая Русь, вспомни о корнях,
Ороси святой водой, пусть они живут.
Высохнуть не дай корням, жить без них нельзя.
Корни силы наберут зацветет земля вокруг.
Благодарны будут все, кто живет у нас в стране
Русь все будут восхвалять и свободою дышать.

 
2009 год.
Нанна Хуттунен


P.S. Нанна Хуттунен (моя мать) скончалась 19 февраля 2012 г. в г. Йоэнсуу (Финляндия). Её прах захоронен в России, в г. Петрозаводске.
Светлая тебе память, мамочка!
Анна Хуттунен.