Море вчера

Можно ли предугадать будущее, если ты совсем не ясновидящий? А исправить то, чего исправить нельзя, если в твоих жилах течет кровь простого и далеко не совершенного человека? Едва ли он думал об этом, полусонно глядя в окно автобуса, медленно катившего по горному серпантину.

Ника со сном уже не боролась, она трогательно спала у него на коленях, так и не убрав руку с ширинки его штанов. Никто этого, конечно, не замечал. Шумная, разношерстая группа туристов, которая еще час назад хором взвизгивала в кузове военного грузовика, лихо скакавшего по руслу горной реки, сейчас также же дружно храпела, посапывала и зевала. Он вспомнил, как перед посадкой в автобус, когда ночь как то неожиданно резко навалилась на сочинские горы, к ним откуда-то из тьмы вышли две коровы. Ника спряталась за него, а потом, когда подоспевший водитель прогнал скотину, и коровы продолжили свой величавый путь вдоль трассы в ближайший аул, она вдруг неожиданно, с лукавой улыбкой произнесла: «Ты засранец! Приручаешь меня, я привыкаю к тебе». И ведь не поймешь — то ли рада этому, то ли и правда обижается.

В этот момент автобус подъехал к огромному тюльпановому дереву в Головинке, и всех позвали посмотреть на него при свете звезд, мотивируя храпевших тем, что когда-то это дерево посадил сам Раевский. Откликнулись немногие. Ника продолжала сопеть, распластав свои белые волосы по его джинсам, а он в любом случае не собирался туда идти: 2 года назад он обнимал Наташу на фоне этого дерева, та держала в руке томик Мураками, улыбалась в объектив и не подозревала, что через секунду ее соломенная шляпка будет вероломно нахлобучена на лоб.

Хватит уже и того, что вчера ночью в кафе на пляже, когда заиграла лепсовская «Натали», он как-то странно замолчал прямо во время разговора с Никой, та что-то ехидно сказала, провалилась взглядом сквозь его глаза, увидела за затылком местного массажиста, активно предлагавшего днем размять ее спинку («Что-то я не понял! — Да он ко всем лезет, и потом, я же отказалась!») и пошла танцевать с ним, пытаясь вызвать хоть какую-то ревность. А он, кажется, так и сидел, в той же позе, так же глядя сквозь всех в черную бездну, со всех сторон окружавшую этот маленький источник света, шума и алкоголя.

Потом он все-таки ее приревновал, но уже совсем пьяный, не во время и не по делу. Выяснение отношений на повышенных тонах закончилось примирением. Эти два одиночества хотели снова любить и быть любимыми. Они очень старались ради этого и помогали друг другу спрятаться от прошлого, периодически выглядывавшего из-за спины. Они хотели забыть его, зачеркнуть. И готовы были терпеть. И они уже почти любили. Любовь ждала их на расстоянии 5 шагов, а пройти их предстояло именно здесь, в Сочи…

Или Ника все-таки не хотела? Почему она не хочет привыкать к нему? Этот вопрос пульсировал, не давал заснуть. Или это шутка и игра? Она же такая кокетка…

Когда автобус медленно вкатывал в город, он все-таки почти заснул, поддавшись усыпляющему маятнику этих черных очертаний гор, домов и деревьев. Потом вдруг встрепенулся, разбудил Нику, потащил ее, плохо соображающую за собой, крикнул водителю: «Нам вон у того перекрестка!». И в итоге они радостно вышли где-то остановки на две раньше.

-Извини, вот я дурак, разбудил тебя зря! — обескуражено произнес он и явно хотел что-то еще добавить, видимо, пошутить, как обычно, но Ника опередила: —Ладно, я все равно уже сейчас не засну, пошли посидим тут где-нибудь.

В районе кафе, ресторанов и ресторанов, мало отличающихся от кафе, ночь, как обычно, отменялась: было светло, шумно и вкусно. Они пристроились где-то за столиком, заказали вина. Музыка, лившаяся со всех сторон, бодрила, прогоняя сон.

-Ну ты в итоге не жалеешь, что поехал? Как себя чувствуешь? – продираясь сквозь мелодии и ритмы зарубежной эстрады, спросила Ника.

-Не жалею, конечно. Если бы не эти скачки по руслу горной реки, было бы еще лучше. Но вино в ауле окончательно вылечило…

-Блин, как вспомню эту корову…я же раньше их так близко никогда не видела! — она отпила большой глоток вина, словно для храбрости перед новой встречей с домашней или уже дикой, но все равно скотиной.

-Ну, все, забудь ты про нее. Лучше скажи, почему ты не хочешь привыкать ко мне?

В этот момент им принесли шашлыка, Ника тут же засуетилась, а потом сразу перевела разговор на другую тему.

-Дочитала я Виана. «Пена дней», и, правда, очень классная вещь. Особенно про кота и мышку в конце — трогательно и печально!

Тогда котяра его руки поймал мышку ее ладошки. Но мышка задержалась там недолго. Практически сразу черное небо вдруг начало так усиленно поливать их водой, что задрожало все вокруг — деревья, навесы кафешек и вымоченные с ног до головы люди. Ливень хлестал страшный, тут уже было не до шашлыка. Сначала они хотели переждать его вместе с другими, застигнутыми врасплох людьми, нырнув в теплое светло круглосуточного магазина. Но там к ним привязался какой-то пьяненький местный паренек, без конца вываливавший на Нику свои сбивчивые комплименты. Тогда он потащил ее на улицу, и они побежали под этим ливнем до отеля. Он пытался держать зонт, Ника смеялась и говорила, что это бесполезно. Потом вдруг остановилась, прислонилась к большому дереву и спросила, размазывая воду по лицу: «Ты приревновал что ли?»

-Ну, ты же хотела, чтобы я ревновал, — не без раздражения ответил он и с силой потащил ее вперед.

Как потом они узнали, прямо в эти мгновения, в каких-то десятках километрах от этого дерева, от его руки, упорно сжимавшей этот бесполезный зонт («Господи, да закрой ты его уже!» — теперь и протрезвевшая под холодным душем Ника была раздражена), от паренька, пытавшегося еще какое-то время бежать за ними, в одном из многочисленных прибрежных поселков тонули и умирали люди…

На следующий день море, естественно, штормило, и ни о какой романтической поездке на яхте уже и речи не было. Днем он весело, даже с каким-то остервенением бросался в огромные волны, словно пытаясь окончательно выбить из себя похмелье и оставить его морю. Ника в своей смешной соломенной шляпке читала Кортасара («С этим томиком и в этой шляпке ты выглядишь вызывающе интеллигентно! Смотри, тебе даже горячий кукуруз боятся предлагать! И массажист куда-то спрятался!»), да периодически фоткала его скачки на волнах.

Вечером они решили сделать перерыв, ни в какие кафе-клубы не ходить, а просто взяли пива, купили разрекламированный соседями по отелю «желтый» арбуз и пошли посидеть на пляж. Над слегка успокоившимся морем облака устроили праздничный парад: разных размеров, форм, цвета и плотности, они величаво проходили слева направо, периодически образуя какие-то фигуры и целые сценки.

-Смотри, вот там заяц явно, а за ним, смотри-смотри, волк как раз! — Ника восторженно показывала на небо и смеялась.

—Да, прямо гонится. А главное, смотри, у него пасть постепенно вырастает, растягивается, такой сюрреалистичный волк получается. А, вон смотри, заяц, видя это, явно очумел: видишь, как у него глаза расширяются, и вся мордашка вообще расплывается в недоумении. Дескать, ничего себя как волка прет…А вообще это, наверно, все из-за желтого банана. Теперь понятно, почему он такой редкий и дорогой. Интересно, наркоконтроль тут на пляже есть?

—Ой, ну хватит, не смеши, я уже не могу, во мне же пол-литра пива! — у Ники была почти истерика.

Он сделал глоток, посмотрел на небо, потом вдруг повернулся к ней, взял за руку и сказал:
-Ника, я хочу, чтобы ты запомнила, как нам сейчас хорошо. Запомни это небо, это заходящее, но еще такое теплое солнце, этого зайца и волка, этот пляж и этот желтый арбуз. Запомни это мгновение, в котором словно жуки в янтаре, пойманы только ты и я, это море и этот ветер, играющий с твоими волосами, этот блеск в твоих и моих глазах. В этот миг еще все возможно, возможно что-то большое, красивое и хорошее, мы хотим и ждем, и помешать нам никто не может, только мы сами. Это наша вселенная, заключенная в этих секундах. Запомни, пожалуйста, все это, потому что через полгода в Питере, когда на выходе из Комиссаржевки, после спектакля, ты скажешь мне, что что-то у нас не так, что тебе так и не хватило моего рвения, и поэтому ты так и не смогла окончательно полюбить, и нам лучше расстаться, я хочу посмотреть в твои глаза, и снова увидеть в них все это: это море, солнце, этого волка, который уже почти растаял, остался только вон там глаз, а здесь хвост, даже эту полупустую бутылку, лежащую рядом с твоими загорелыми коленями, которым так идет это синее платье; я хочу снова увидеть этот миг, разглядеть его во всех подробностях, вспомнить, как нам было хорошо, и снова ощутить, что здесь и сейчас, там, все было еще возможно, и были только ты и я, и в эти секунды мы были готовы к чему-то большому, красивому и хорошему. Я бы увидел все это в твоих глазах, и мне стало бы теплее здесь, посреди этой слякотной питерской зимы и твоих холодных слов; и я бы подумал, что да, что все было возможно, что может быть, когда-нибудь, на другом конце ленты Мебиуса, этот миг снова настигнет нас, и тогда, потом, я бы делал все по-другому, а сейчас что уж, значит, так должно быть, ладно, я понял, смотри снег все-таки идет, а ты опять не надела даже капюшон, ты же недавно болела, ну что ты так смотришь, да я все понял. Смотри, вот и рука у тебя уже совсем замерзла, ну давай, давай, надевай все-таки этот проклятый капюшон, вот так, молодец. Ну что же, прощай. Мне было с тобой тепло.
Он выпустил, наконец, ее озябшую руку, улыбнулся на прощание, развернулся и пошел по зимнему заснеженному Невскому в сторону метро...

А где-то сверху небесный волк, наконец, окончательно распался на мелкие облачка, и оставшаяся от зайца мордашка вздохнула с облегчением...