Побег Рюттеля

Над дверью заголосил колокольчик и в фойе гостиницы «Чайка» влез крупный человек с открытым свистящим ртом. Подойдя к стойке, вошедший сглотнул, поздоровался и сообщил, что у него бронь на фамилию Рюттель. Дождавшись от администратора - подтянутого парня лет двадцати, - подтверждения, Рюттель свалил в багажную свой рюкзак, оплатил сутки вперёд, поставил чудаковатую загогульку в журнале и вышел на улицу.
Часовая стрелка на его запястье только что перешагнула десять и это означало, что у него впереди масса свободного времени, которое необходимо употребить для решения какого-нибудь серьёзного бытового вопроса. Не ради увеселения он совершил свой изнурительный переезд, а значит все силы должны быть направлены к скорейшему завоеванию места под солнцем… Но солнца было в избытке, вся улица насыщалась им. Асфальт, витринные стёкла, спины людей и припаркованных автомобилей так щедро напитывались зноем и светом, что всякое желание, - в том числе и желание победить в борьбе за ресурс, - превращалось на такой жаре в нечто произвольное, необязательное. Рюттель потоптал переулок и решил выдуть кружечку пива.
За близлежащим перекрёстком он разглядел вывеску. Три знака латиницы обещали прохожим счастливое забытье, или по крайней мере улучшение самочувствия.
Вздохнув как от усталости, Рюттель поднял кепку, привычным жестом согнал влагу с макушки на затылок и направился к перекрёстку. На нём была синяя, с сиреневыми пятнами от пота, майка, лёгкие, до колена, шорты и теннисные туфли. На голове - светлая кепка с сеточкой. Он весил девяносто восемь килограммов, но с тем у него были удивительно узкие плечи и нездоровые, дряблые руки, ноги же по виду напоминали жабьи лапки. Когда он передвигал ими, окружающим казалось, что ноги того и гляди подломятся под ним. Падая, он вероятно выставит вперёд руки, но и те разрушатся не выдержав тела. На работе его звали Эмендемс…
Сидя у барной стойки, Эмендемс изучал меню. Полуподвал, в котором он оказался, напоминал дно Средиземного моря или музей древностей, ведь между первым и вторым нет в сущности никакой разницы. С потолка свисали канаты и цепи, в углу стоял ржавый якорь, в другом - амфора, столы были привинчены к полу, и бармен с подкрашенными усами носил жёлтую серьгу в правом ухе и чёрную повязку на левом глазу. Картавый попугай в клетке у двери повторял: «Сто чер-р-ртей!» и «Дай жр-р-рать!»
Рюттель заказал два литра «Невского», ему подали, он дунул в пену, отхлебнул жадно, задумался…
Пётр Андреевич Рюттель, сантехник жилищного управления «Верхневолжск - 1», последние полтора года аккуратно откладывал шестую часть заработка на путешествие в Питер. К лету у него скопилось около двадцати тысяч, по его мнению этого должно было с лихвой хватить на поиски жилья и работы. Впрочем, он хотел бы скопить ещё немного, но всё обернулось так, что медлить с отъездом дальше уже нельзя было, - даже его терпение, прочное как бычий пузырь, имело свой предел натяжения. Собственно говоря, Рюттель совершил некоторое подобие побега. Дома у него осталась больная властная мать, - причина всех его комплексов и неудач, его дамоклов меч, его сизифов труд, его крест, физическое воплощение его, Рюттеля, Совести. Он ненавидел её. Временами ему казалось, что  мать посвятила жизнь только одной цели, - подчинить, связать собой сына, влезть в его оболочку и жить вместо него. «Петя, надень свитер. Петя, послушай свою мать. Петя, не спорь. Пётр, ты куда? Петя, Петя, Петру-у-уша!» Она могла рыдать целый день, как от боли, повторяя, вытягивая, извращая его имя, пробуя всё новые и новые интонации. Её голос проникал сквозь любые преграды, он любил, укорял, угрожал, упрашивал, ненавидел, страдал, он звучал во сне и даже во время работы Рюттель не переставал слышать его. И теперь, когда между ним и матерью легла широкая полоса в несколько сот километров, он подспудно ожидал знакомого визга. Ждал и пугался его.
План Рюттеля был прост до глупости - закрепиться в Петербурге и никогда, чтобы не случилось, не возвращаться к матери. За многие годы образ матери настолько сделался ему неприятен, что в его голове сложилась крепкая связь между понятиями «мать» и «удушье». Рядом с ней ему физически было труднее дышать. И вот теперь он освободился от неё… Быстро пьянея, Рюттель обтирал платочком мокрую шею и приговаривал:
 - Ведь это ж смешно сказать - к тридцати пяти годам я не нажил ни малейшего опыта в общении с противоположным полом… Подумать страшно - исчезло полжизни, а я и по лицу за это время никого не ударил… Да и не поверит никто - треть века мной прожита, но дня не было, в который я не чувствовал бы себя ребёнком. Не-е-ет, вернуться назад значит навсегда утратить завоёванную свободу!
Всю эту злобу, как бы привитую извне, слишком явно дополнял привкус сожаления о содеянном. Ненавидя мать, Рюттель всё же не мог не переживать о ней. Его гипертрофированная Совесть была подобна горбу Квазимодо, от неё было не избавиться, она резко отделяла его от общества и он был постоянно подавлен ею.
Внезапно двери в полуподвал распахнулись, брызнуло светом, и Рюттель, подняв голову, увидел на верхней ступеньке две женских туфельки. Каблучки, отсчитав десять (число ступеней), замерли на секунду и застучали к барной стойке. Полная дама, на вид чуть старше тридцати лет, в тёмных очках, в майке, в белых парусиновых штанах села неподалёку, приказала бармену налить ей пива, закурила. Её грудь, туго обхваченная синтетикой, так аппетитно нависла над стойкой, что Эмендемс не смог заставить себя отвернуться, хоть и понимал, что открыто соблазняться бабьими прелестями - жуткое свинство, верх неприличия, повод к обвинению в безнравственности, в общем всё то, о чём так часто причитала его мать.
- Ш-што?! - блеснули чёрные линзы. Чтобы не отвечать Рюттель поднёс кружку к губам.
- Я к тебе обращаюсь! Что вылупился? Такая интересная что ли?..
Рюттель готов был даже откусить от кружки, лишь бы не отвечать на её выпады.
- Ау-у! - дама вдруг развеселилась. Она сняла очки, обнаружив лиловый отёк под глазом, и пристально посмотрела на съёжившегося, обнявшего кружку, готового залезть в неё, сантехника. Того заметно потряхивало.
- Э-эй ты!
- А-а? - он обернулся с самым наивным лицом,  делая вид, что впервые слышит её.
- Неужели докричалась… 
- Извините, вы мне?
- Ну и пень! - улыбнулась дамочка, - Здесь есть ещё кто-нибудь? - ноги её сплелись, туфелька сползла на носок и слегка раскачивалась. Рюттель обернулся через плечо, осмотрел пустой зал, отхлебнул из кружки и произнёс, стараясь быть непосредственным:
- Никого нет.
Теперь уже дама расхохоталась вовсю, грудь её затряслась, туфелька соскочила на пол.
- Чем ещё порадуешь? Может быть ты и буквы знаешь?!
- Я… Вы… Извините… Я могу с вами познакомитьcя?
- Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Ты что же, клеишь меня?!
Рюттель оскорбился. Надо было сгладить свою нервозность, и он решил потянуть время. Он купил ещё одну кружку пива, пачку сигарет, - он считал, что курение в подобных случаях помогает одолевать стеснённость - и наконец выговорил, изо всех сил, пытаясь сберечь самообладание:
- Меня зовут Пётр Андреич. А вас?
- Очень приятно, Петя. Я - Дюймовочка! - она протянула ему ручку и он не без сладострастия обслюнявил её…
Помалу они разговорились. В основном говорила она, а он лишь изредка ей поддакивал, но и этого оказалось достаточно для того, чтобы влюбиться друг в друга лживой пьяной любовью. Уже через час Рюттель перестал вздрагивать от её возгласов, всегда неожиданных, и только жертвенно улыбался, когда она хихикала над ним. Её прельстили неумелые подростковые ухаживания Рюттеля и его подчёркнутая внимательность к ней. К четырём часам пополудни, Рюттель, знал решительно всё о её жизни - к слову, звали её Ирэн - и был абсолютно уверен в том, что назавтра они станут жить вместе. Их встреча, их сакральная болтовня, по его мнению не могли закончиться как-то иначе.
- Мамочки! - вдохновлялся он про себя, поглаживая голенью основание стула, на котором она сидела - Неужели и я у истока очереди за счастьем? Какая грация! Какая свежесть!
…когда она, потеряв равновесие, опрокинула пепельницу, он всё также жертвенно улыбаясь, бросился собирать разлетевшиеся окурки, ладонями сгрёб всю золу и вытёр своим платком пол - в ту минуту он казался себе образцом галантности. Ирэн приняла это беззлобно посмеиваясь и ответила длинным реверансом - наверное, слон на цирковой арене сделал бы его аккуратнее. Они оба здорово напились. Они целовались или вернее размазывали слюни по лицам друг друга, когда бармен наклонился к ним и проговорил, чётко разделяя слоги: 
- Мы за-кры-ва-ем-ся!
Кое-как они выбрались на проспект. Совсем недавно по улицам прокатился лёгкий попсовый дождик и теперь на стёклах машин, из водосточных труб, в дренажных ямах сверкала, неслась, шумела вода, где-то в пробке сигналил автомобиль, немногие прохожие тянулись к метро.
- П..тачок, пятачок… - за день она приноровилась называть его «Пятачком». Он висел у неё на шее, не в силах стоять самостоятельно - Ты п-дёшь м- меня-а првжать?!
- Ва..зже..ось..ми  - пробормотал Рюттель, и тут же удивился себе, а точнее своей новой, случайно обретённой способности столь кратко излагать мысль. Не уповая больше на красноречие, он поковырялся в запятнанном кармане, вытащил ключ от гостиничного номера, передал его Ирэн и отчаянным выпадом руки определил куда нужно двигаться. Не без труда сличив аббревиатуру на ключе с эмблемой в конце улицы Ирэн обо всём догадалась. Её готовность помочь новому другу выразилась также кратко:
- Ла-на…
Всё время пока они шли, Рюттель видел перед собой отсыревшую тротуарную плитку, иногда на глаза попадались обёртки, газеты, окурки, другой мусор. Провожатая его постоянно говорила что-то, но что она  говорила, он не разбирал - он мог только воспринимать происходящее, но осмысливать его не мог вовсе. Каждый шаг давался ему огромным усилием, губы его склеились, тело же разваливалось на части. Около четверти часа ушло у них только на то, чтобы пройти два квартала до гостиницы. Ещё несколько минут на то, чтобы подняться в номер. Падая в холодные объятия простыней, Пятачок был безбрежно счастлив тем, что жизнь его так круто переменилась; ощущая приятное скольжение стягиваемой с него одежды, он шептал наспех сочинённые, благодарственные молитвы; нежась в складках её тела, прижимая его к себе, он готов был продать что угодно, лишь бы это удовольствие, удовольствие обладания, длилось как можно дольше…

У вас бывали похмельные рассветы?! Уверен - бывали. У кого-то редко, а у кого и через день, но они бывают в жизни каждого - на развороченной постели. вниз животом. рука касается пола. рот чуть приоткрыт. сопение переходит в храп, храп в сопение…
Рюттеля разбудил назойливый луч солнца. Рюттель привстал, откашлялся, огляделся. Вначале комната показалась ему священной. Поток утреннего света пронизывал занавески, проявлял столбы золотой пыли, одухотворял мебель и предметы интерьера, но что-то было упущено, что-то неуловимое. Минуту он молчал, пытаясь понять, чего именно не достаёт во всём этом барском великолепии и наконец понял,
- Да, ведь я был с женщиной! Целый день и даже вроде бы ночью… И… Ирэн!
Ответа не последовало. Закурив, Рюттель стал в волнении напяливать вчерашнюю запачканную одежду. В одних шортах выбежал в коридор, в кухню, вышел на балкон, помчался с визгом к администратору:
- Бросила! Сбежала! Не любит! Где?! Где она?!
- Кого вы ищете? - вяло отозвалась сухонькая бабушка-администратор сменившая на посту вчерашнего молодого парня.
- У меня! Вы! Ночью!.. Ну, женщина! Красивая! - в попытке изобразить грудь женщины он приставил к волосатому животу скрюченные кисти рук  - Ну, красивая! Эх-х… 
Он плюнул с досады, спустился в первый этаж, заговорил также неясно и эмоционально с вахтёром, затем с охранником и никто не знал, что отвечать ему и как реагировать. Он вышел в город, заглянул в бар, но Ирэн не оказалось и там. (Бармен вытолкнул его со словами - «Иди, оденься!») В номер он возвратился утомлённым, выпил таблетку, заплакал и всё время надеялся, что вот-вот в дверь постучат, она войдёт и рассмеётся ему в лицо, как вчера…
Когда страдание его достигло апогея и он, уткнувшись лицом в подушку по-девичьи рыдал навзрыд, в комнату постучали. Рюттель поднял голову, прислушался. Стук повторился. Краем простыни он проворно вытер глаза, нащупал тапки, сымитировал улыбку, шагнул к двери, открыл.
- Вы решили уезжать? - на пороге стояла старуха-администратор.
- Нет, я… Почему?
- Если собираетесь остаться, то доплачивайте…
- Ах, да-да…
Рюттель подошёл к кровати, вытянул из-под неё малую спортивную сумку - в один из карманов он всегда убирал свой бумажник - и вдруг, поражённый чем-то, оттолкнул сумку и заныл: «Я… Я только… Ведь…» Денег не было. Карман был расстёгнут. Старуха, видимо сообразив в чём дело, вздохнула и пошла на пост, равнодушно покачивая головой. На полпути, не оборачиваясь, прогудела на весь коридор:
- Если к тринадцати часам не заплатите, освобождайте номер. Мне некогда тут с вами…
- Ведь я же т-только, - всхлипывал Рюттель - Я же хоте-ел… чтобы жит-ть, чтобы с-семья-а-а! А он-на… она…
Окажись на месте Рюттеля иной человек, более прагматичный, более волевой, наконец более наглый, он вероятно сейчас же побежал бы в полицию, или бы отправил телеграмму с просьбой о помощи своей покинутой матери, но Пётр Андреич, как я уже говорил, прожив на белом свете три с половиной десятилетия, сумел остаться ребёнком и теперь, столкнувшись с предательством человека, которого он полюбил так поспешно и так безнадёжно, мог только заплакать. Прошёл час, и полтора, и два, а он всё сидел на кровати, клял злую судьбу и ждал очередного  доказательства её враждебности. После обеда в номер вошёл охранник, бережно поднял Рюттеля на ноги, всучил ему предусмотрительно изъятый из багажной рюкзак и выпроводил его на улицу... 
Город кипел. Сваренные в собственном соку люди медленно влеклись по тротуарам; две собаки издыхали в подворотне, высунув розовые языки; где-то на проспекте выло противоугонное устройство.
- Извините, вы не подскажете?.. Метро Маяковская… - обратилась к Рюттелю светловолосая девушка с дорогим фотоаппаратом.
- А? - Эмендемс не слышал её вопроса.
- Вы не знаете?.. Тут рядом должна быть станция Маяковская…
- Я ведь… хотел любви… и ч-чтобы… дети.
Девушка отшатнулась от него и перебежала на другую сторону улицы. Потом и он, шаркая отклеившейся подошвой, побрёл куда-то, примкнул к туристической группе, вышел на Невский проспект. Здесь группа остановилась, гид начал рассказывать по-английски об истории Петербурга, размахивал руками направо и налево, раздавал тоненькие брошюры…
Рюттель вспомнил о матери: Как там она? Не случилось ли чего-нибудь недоброго? Вернуться? Да, она выматывала меня истериками, она лишала меня свободы, но она и любила меня, она защищала меня от них, - он окинул взглядом прохожих - да, от них, от общества. К чему мне самостоятельность, если я ничтожество, которое нельзя полюбить не подчинив прежде своей воле… Бросил её, оставил одну… Скотина…
Группа ушла вперёд. Рюттель тупо стоял посреди тротуара, мешая манёврам толпы. Кто-то толкнул его и он поплёлся дальше. С каждым шагом ему казалось, что рюкзак становится всё тяжелее и тогда ему пришло на ум, что он несёт в рюкзаке свою Совесть.
- Вся наша жизнь - волочение тяжестей, - изрёк он, будто бы ненароком. - И нужно тащить, тащить рюкзак с ними до самой смерти, не ропща, и не сбрасывая… А я сбросил. Чем смогу искупить вину?.. Разве - убить себя… Да, убить! Убить себя… Как?
У него оставались кое-какие деньги - рублей четыреста мелочью - так что он решил забраться на смотровую площадку Исаакиевского собора, и полюбовавшись напоследок величественной панорамой, спрыгнуть. Он представил себя распростёртым на асфальте, с окровавленным ртом, с разбитым черепом и подумал, что самоубийство будет самым справедливым исходом, словно бы только оно одно и могло оправдать его перед Совестью.
- Надо только решиться, - шептал Рюттель, вздрагивая от сострадания к себе - Надо закрыть глаза и прыгнуть… Ни о чём не думать… Меня покажут в вечернем выпуске новостей… Многая аудитория заплачет, задумается, навсегда изменится. Вот тогда они поймут, они всё-всё поймут… Они узнают, что и в наше время есть несчастные люди, которым тяжело жить. Ирэн увидит меня и ей станет очень больно. Совесть будет терзать её до конца дней… Пусть мама не смотрит телевизора, но и ей обязательно сообщат, пригласят на опознание, будут спрашивать о возможных причинах… И тогда она расскажет про свои капризы, она всё им расскажет. Её осудят на семь лет каторжного труда в Колымских урановых рудниках. Зимним пасмурным днём её, обритую наголо, погонят через всю страну на восток и тогда она пожалеет. О, как она пожалеет! Как все они пожалеют! Боже, она не выдержит этого, мамочка моя… Да о чём я думаю!! Это же!.. Это же!.. Ну почему я такое неблагодарное чмо, ну почему?.. Чмо! Чмо! Иначе не скажешь…
Незаметно он подошёл к началу Невского проспекта. Справа возникло великолепное здание Эрмитажа, слева - купол Исаакиевского собора, его, Рюттеля, эшафот. Он подошёл ближе, осмотрелся.
Собор окружали металлические заграждения. С одной стороны возле заграждений угнездились три небольших павильона кофейного цвета, на каждом из которых сверкало - «Касса». К ним текли многоцветные потоки людей. Рюттель влился в одну из этих струй и через четверть часа получил свой билет. Бросив прощальный взгляд на площадь перед собором и поднеся затем билет к устройству, считывающему штрих-коды, он оказался на узкой винтовой лестнице по которой взошёл на площадку, окаймлявшую купол.
Если бы Рюттель не принял решения расстаться с жизнью, то и картина, открывшаяся его глазам, произвела бы на него слабое впечатление, - скорее всего он вообще остался бы равнодушен к ней - зная же наверняка, что через минуту, две, он безвозвратно потеряет способности видеть, думать, переживать, Рюттель расчувствовался до крайности. Портовые краны вдалеке; трубы котельных и предприятий торчавшие тут и там; жестяные, в клетках, крыши  домов екатерининской или петровской эпохи - всё это вдруг вдохновило его толкнуть глубокомысленную речь, сказать своё последнее слово, как бывает в суде перед приговором.
Да… Перелезть за оградку, закрыть глаза и… (Рюттель подошёл к краю платформы, посмотрел вниз.) Крутой скат, плесневелые статуи апостолов… Умирать, видимо, придётся в два этапа. Сначала сломаю ноги или позвоночник, а потом, съехав по скользкой жести, размозжу голову… Ну и пусть. А зачем мне жить? Я ведь никому не нужен… Никому, ни Ирэн, ни даже - матери…  Сколько раз она твердила про «мою бесполезность». Она бывала одержима одной этой мыслью… И она права. Теперь-то и я это понимаю, понимаю и принимаю как должное. Мне лучше просто погибнуть… Сейчас. Здесь и сейчас, да… Если я не бесполезен, Бог оставит меня живым. Итак, чмо выходит на эшафот…
Рюттель безнадёжно вздохнул и начал задирать ногу на оградку. Туристы, до того без пауз искрившие вспышками фотоаппаратов, понемногу начали сходиться рядом. Наконец с превеликим трудом Рюттель переставил левую ногу и принялся переставлять правую. Никто из окружавших его, не мог сообразить, что происходит. Кряхтя, волнуясь, задыхаясь под ветром, он перелез-таки за оградку и стоял на краешке, готовый прыгнуть. К нему подошли двое азиатов и на ломаном русском стали просить его, - думая, что в рюкзаке у Рюттеля парашют или подушка - чтобы он им попозировал перед тем, как решится на «трюк». Рюттель не ответил и они, смеясь, начали фотографироваться, сделав его фоном. Потом кто-то из туристов зааплодировал, другие подхватили, третьи, предвкушая зрелище, стали одобрительно повизгивать и Рюттель решился. Он ещё раз глубоко вздохнул, ещё раз взглянул на статуи под собой, зажмурился, шагнул за кромку и… повис в воздухе. Вышло так, что Рюттель, отваживаясь на последнее своё действие, зацепился лямкой рюкзака за выступ кованой решётки, и та простила ему его детское легкомыслие. Теперь, плотью почувствовав холодок смерти, он испугался по-настоящему и раскачивался на ветру, стараясь ухватиться за кромку, и выкрикивал что-то бессвязное из предлогов и междометий. На третьем вопле от толпы недоумевающих отделился патлатый мужичок в синем берете. Он подскочил к перилам, нагнулся, ухватил трещавший по швам рюкзак, - из него как раз высыпалась одежда, - и ожесточённо заорал своим ущербным тенором:
- Гуку! Гуку давай!   
Не сразу Рюттель понял, чего от него требуют, но как только понял, - протянул вверх руку, и его, сообща, втащили назад. Обуреваемый стыдом, Рюттель сел у стены, заплакал…
- Ты чё вытвогяешь, пгидугок?! - наклонился к нему патлатый - Зачем Господа Бога искушаешь? Жить плохо?! Иди выпей лучше, кунсткамега на ногах… Ещё немного и убился бы, мля… - мужичок помолчал, думая что-то, и вдруг добавил ни к селу ни к городу - Тгавка зеленеет! Солнышко блестит! Ласточка с весною… в сени… А ты-ы… Чем ты недоволен, а?..


Рецензии
Здраствуйте! Спасибо за ироничный рассказ! Море удовольствия от прочтения!!!!! особенно хорош финал с добродушной строчкой песенки-" травка зеленеет,солнышко блестит...". Рад знакомству! с тёплыми улыбками и Уважением

Максимушка   02.10.2014 23:11     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.