Отрывки из романа Дачная ночь

Отрывок первый.

Орган ингерманландской церкви, которая лишь недавно обрела пристойный вид добротной простоты усилиями шефствующих финнов, пытался превзойти самого себя. Взвиваясь в верхних регистрах до заоблачных высот, не ограниченных готическим церковным сводом, он рокотал бархатно и мощно в нижних. Ещё бы, сегодня на десерт ему подали Мендельсона! Не того, незаслуженно опошленного известным дежурным – для торжественной сдачи в эксплуатацию –  маршем, а настоящего, подлинного. Страстного и, до падающего в омут нежности сердца, романтичного.
     Ре-минорная соната захватила Таточку почти целиком. Обычно наслаждение начиналось там, где отключалась аналитика. И она ждала того блаженного мига, когда можно будет воспарить над собственным бренным телом, дерзко взбунтовавшимся в последнее время болезнями. И вот он – лёгкий толчок от неприветливо-холодного пола последним, незаметным постороннему глазу, едва обозначенным мышечным усилием. А дальше – она будто и вовсе не она, а некая бестелесная субстанция, парящая во всём многообразии пластических и музыкальных модификаций. Но оторваться полноценно на этот раз никак не получалось. Чуть копнув в себе, Таточка поняла, что кандалы, не отпустившие её сегодня от грешной земли, на самом деле не что иное, как осадок от прошедшей недоосмысленной ночи. Она стала думать о ней в параллель органному Мендельсону, уютно умостившись на церковной скамье. Он выбрал себе место под сводом черепа, а чуть ниже, в аккурат за высоким лбом, копошились мысли, которые самое время было облечь в одну из главок бесконечного романа, обречённого остаться недосочинённым. Он давно уже струился как ручей, то почти пересыхая, то полноводясь, но никак не набирал нужной силы. И Тата махнула на него рукой. Довольно уж того, - решила она, - что он не даёт в трудные  минуты сойти с ума, или совершить роковые недостойные глупости.
     Дачная ночь –  явление особенное…Речь не о сладчайших сумерках белой ночи, от которых ошалевают соловьи. Здесь всё прозрачно, хоть и призрачно. Иное дело – тёмные густые августовские ночи, окутанные чьей-то тайной. Пронизанные нешуточными или, напротив, мимолётными страстями…Загородный воздух как иллюзия свободы, раскрепощённости будоражит дотоле обузданные приличиями сокровенные телесные и душевные струны, дразнит, манит за некую грань, где начинается совсем иная, словно бы параллельная жизнь. Чудны дела твои, Господи… И как ты мог допустить, что в той песочнице, где ты с любовью и вдохновением лепил венец своего творения, тебе подсобляли ещё две руки, мерзкие и волосатые, с грязными, сочащимися пороком когтями…
     Таточка была женщиной изумительной во всех отношениях. Только немножко – не до… Как не до-осознанный привкус женской её несчастливости, как не до-сочинённый  её роман, как неизменно смущающее её не до-верие в Бога. Эта не до-разбуженность к взрослости бросалась в глаза сразу. И изумляла порой странной, почти детской наивностью на фоне вполне обстоятельного для женщины средних лет ума, стеснительностью, почти стыдливостью и смешной старомодностью в вопросах, касающихся интимной сферы. Но как-то она умудрялась жить и с этим. Никому не позволяя вольностей по отношению к себе, но и никого не осуждая.
     Это дачное лето, было лето как лето, всё с теми же розовыми от иван-чая склонами, спускающимися к озеру, напоминающему своими очертаниями на карте лошадиную голову. Разве что, выдалось оно щедрым для северных широт на солнце, тепло и долгие купания. Да ещё пришлось поменять дачу. Прежние хозяева, у которых Тата с семьёй снимали пятнадцать лет маленький летний отдельный домик, симпатичные, но пьющие старики, напившись как-то зимой до потери сознания, люто подрались. И бабушка в полном беспамятстве убила дедушку. Одним единственным точным ударом ножа в сердце. Сама после этого заметно тронулась умом, а их в одночасье постаревшие дети сдавать дачу были больше не намерены.
     Новые дачные условия очень отличались от предыдущих. Тата с дочкой заняли весь второй этаж некогда генеральской роскошной дачи. Это были хоромы. А к ним ещё прилагалась огромная, метров  в двадцать, застеклённая веранда-кухня на первом этаже с отдельным входом. Вторым отличием для них, привыкших быть единственными постояльцами у стариков-хозяев,  было обилие разных дачников на участке. Дети, собаки, шумные компании с шашлыками скоро стали для них неизбежным фоном дачной жизни...

Отрывок второй

Хотела бы напомнить моим дорогим читателям и почитателям, что отрывки из "Дачной ночи" взяты мной произвольно, и не являются продолжением, непрерывным повествованием...
                С любовью, Татьяна Андреева
 
...Самодостаточность, обеспеченная внутренней жизнью, вряд ли была её виной. Она одна. Всегда. Даже когда кто-то рядом. Ну что же поделаешь, если никак не находился человек, которому эта невидимая, закрытая Таточка была бы интересна. Всепоглощающе, жгуче, непреодолимо. Навсегда. Которого магнитом притянула бы её душа, мир этой души. Она уже и ждать перестала. И вопросом «Почему?» перестала задаваться. Всё равно судьба  в ответ ей только скалилась чередой первоапрельских розыгрышей. Просто жила себе, и жила. Как Бог на душу положит. И думала, всё думала о чём-то.
Иногда вдруг, словно  сами собой, сочинялись стихи, в которые часто, тоже сами собой, вставлялись цитаты, невесть из каких закромов памяти.
                ...Не хотела б судьбы Ахматовой,
                От Цветаевской – сохрани…
                И румянцем по коже матовой:
                «Ты гони эти мысли, гони!»
И она мысленно густо и жарко краснела. Как же можно всуе, ради собственного красного словца поминать гениев, Поэтов милостью Божьей? Почти что примазываться. Совестно как-то… Но тут же таинственно, заговорщицки и с пониманием улыбалась, вспоминая, как Блок сказал об Ахматовой, что она пишет так, будто на неё всё время смотрит мужчина. А следом, в полёте мысли, уже  хмурилась тревожно, обеспокоенно, с сожалением, что теперь уж ничего не поправить, ощущая всем своим существом, каким вулканом была Цветаева. Как беспомощно-испуганно, страшно это было для многих из тех, кто пытался быть рядом, кто понимал в ней хоть немножко… Но не смог, не сдюжил, бежал этого почти мистического страха. И уносилась дальше и дальше на волне бесконечных внутренних эссе – ощущений, размышлений. Бесполезных, впрочем, и никчемных. Но эта никому не нужная работа мысли никак не отпускала. И вот уже проступали новые строки, которые вряд ли вспомнятся ещё раз, или будут небрежно-бережно записаны, как и положено стихам.
                Блуждая в философских тупиках,
                Порою чувствую себя совсем «блондинкой»,
                Несостоятельность колючей льдинкой
                Беспомощность сосредоточила в висках.
                К вопросу «быть, или не быть» –   
                И вся история Емели…
                Ну как себя определить,
                Чтобы вконец не опредЕлить*…
И так, порою, все дни напролёт, а то и ночи.
…Таточка решила, что пора выключать ноутбук. Послушав напоследок на сайте популярной социальной сети пару вальсов и песню в исполнении Цезарии Эворы, она прекратила висение во всемирной паутине, сняла наушники и устало прислонилась спиной к дощатой стене веранды. Её беспокойной волной накрыли звуки дачной ночи. Оглушительно стрекотали цикады. От костерка доносился шум ночных посиделок – разговоры и смех под сосисочки, запечённые тут же, на манер шашлыков, с водкой или вином – на выбор. Падали яблоки. На крышу – гулко и барабанно. На землю в саду. Глухо и увесисто. Этот перестук с удачными импровизационными синкопами местами так удачно ложился на всё ещё звучащий в ушах неповторимый голос Цезарии, что Тата стала вспоминать, как нынешним Великим постом, побывала на её концерте. Не ради развлечения. Пошла попрощаться. Скорее всего, это была последняя гастроль… Босая, с расфокусированным взглядом, эта почти старая женщина в свои шестьдесят восемь продолжала петь сердцем. Без претензий во внешности, кроме, пожалуй, претензии сохранить первозданность своей свободы и естественности, эта миллионерша в отмерянной ей жизни раздавала деньги на благотворительные нужды для детей, позволяла себе самую невиданную роскошь оставаться самой собой и… пела. В своей неповторимой, покоряющей однажды, и раз и навсегда, манере. На фоне своего зажигательного оркестра – она сама по себе, чуть меланхолично-остранена. И в голосе, в этом чарующем невероятной мелодичностью голосе, такая естественность, простота и безыскуственность грустинки… Или великого знания о чём-то непостижимом…
Божественная…,- не стыдясь некоторого пафоса, подумала Таточка, - вот ей, похоже, удалось воспарить над суетой…
     Тогда, в Великой пост, Тата сама себе придумала что-то вроде послушания – постараться прожить эти дни без упадничества. Без опрокинутого лица. Без такого, органичного для неё, талантливого погружения в самосозерцательную депрессию. Получалось. Терпеливо, как ребёнка, она приучала себя взглянуть на небо с чувством благодарности, уловить в каждом мгновении жизни ниспосланную благодать. Это чудо, это счастье, - убеждала она себя, - дышать, смотреть и видеть, слушать и слышать, мыслить, чувствовать… просто, жить! Идти летящей походкой, нравиться самой себе, соответствовать хотя бы в отдалении замыслу Творца. В такой режиссуре не было никакого ликования. Но была тихая, светлая радость. Радость поста, который открывает какие-то новые ступени познания, самоосознания, что ли… Ну и что, - говорила она себе, - что у меня никого нет, что не с кем поделиться этой бесконечной чередой мыслей, порой ошеломляюще ярких, ну и что, что никому это всё не нужно… Мне и так хорошо. И тут же поправляла себя: «Мне просто хорошо». Просто. Хорошо. Безотносительно. Таточкины воспоминая прервались, она отвлеклась на долетающие от костерка радостные возгласы приветствий.
- Ой, привет, - лепетала громко и радостно тёпленькая уже Глаша.
- Здорово, дружище, наконец-то, заждались…,- громогласно басил Рудик.
- Какие люди…, - кокетливо цедила Инга, Глашина подруга, удивительная женщина, которая жила, всё время неутомимо изображая из себя стерву.
Радовались дачные хозяева, заливисто лаяли от восторга собаки -   Бося и Дружок. Тата знала, что такое всеобщее воодушевление может вызвать появление только одного человека. Без сомнения, это был Александр Лисин, которому принадлежала дача напротив. Загадочный и несколько суровый, сдержанный, но с постоянно прыгающими искорками смеха в вообще-то печальных глазах, он был непревзойдённым рассказчиком. А рассказывать ему было о чём. В недавнем прошлом –  геолог, лесничий и охотник-промысловик, он был наполнен до краёв потрясающими историями. Про людей, про зверей, про жизнь… Про смысл этой жизни. С вкусными словечками, с ароматом тайги…. И был он, поэтому желанным и, порой, долгожданным гостем в любой компании. Ну и что, что народ жаждал, прежде всего, его баек? Если так и не появлялся Саша, вечер во многом терял своё очарование законченности. Упустить удовольствие от столь редкого сочетания доподлинного знания предмета, о котором шла речь, сочности и колоритности своеобразного языка из особенной, незнакомой жизни и мужественной манеры повествования, ну уж нет.  И Таточка тоже поспешила к огню. Но не подошла, осталась в тени, послушать. После недолгих традиционно-ритуальных уговоров Лисин – надо же, и фамилия ему такая, «говорящая», досталась –  начал свой рассказ.
               
                Рассказ Александра Лисина

…Далеко в тайге жили два друга из «бывших». Жили не вместе, а поодаль – чтобы не надоедать друг другу. Один в устье Алокмочака, другой – в пяти километрах ниже по течению Чуи на Аммумнахте. Первый –  Миша Ядов. Второй –  Паша, правильнее, Пауль Флетчер. Жизненный путь первого мне неизвестный, а вот второй – из наших немцев с Таврии. Не угадал он под отселение немцев из прифронтовой полосы. Повезло… Забрали в вермахт. Под Сталинградом попал в плен и вместо лагеря для военнопленных получил «58», как предатель и враг своего (эх, знать бы, хотя бы, которого из?) народа. Обычный случай. Встречал таких румынов и даже одного француза…
Узнал я этих друзей в 70-е годы. Оба к тому времени были уже в возрасте, но оба беспаспортные и, естественно, без пенсиона. Жили в тайге тем, что сами намышкуют, да сердобольные эвенки подбросят. Что Миша, что Патя – мужики «богатыри» – каждый метр с шапкой. На двоих, едва ли, сто кило живого веса, да и то в лето - после откорма на рыбе…
И вот, как-то в году 78, в разгар зимы подъели наши друзья свои небогатые запасы…и рябчиков в округе всех подсобрали. Нечем тянуть до весны. На эвенков надежды нет. Плохо осенью шел олень. Сами сидят на макаронах, сброшенных зверпромхозом с вертолета.
Встретились мужики у Миши в зимовье. Погоревали и сошлись во мнении, что придется им поднимать медведя из берлоги. Не хочется, страшно, но другого в их положении не видно. Благо, ещё поздней осенью, гоняя в стланиках куропаток, Миша наткнулся на берлогу. Кто там и сколько –  понятия о том он не имел, а это важная информация.
Да, уточнение. Оружие! У Миши курковка-одностволка 16-го калибра. Приклад весь на скрутках и сыромятных вязочках. У Паши, вообще, игрушечная тридцатьвторушка. Оружие – смело можно ходить за птицей, да стрельнуть по обиженному богом северному оленю…
…Рано утром пошли друзья в голец Забытый, топча снег в пояс. На выходе из тайги в гольцовый стланик прихватили жердину ковырять мишку в берлоге. Пришли. Точно, мишка на месте. Куржак от дыхания лежит на ветках над дырой. Надо бы, по-хорошему, заломить вход бревнами. Но нет леса в округе. Одни стланиковые кривулины, которые для медведя, что сено. Стал Миша Ядов над выходом из берлоги наизготовку. Паша же жердью тычет внутрь. Делов – то, два раза ткнул во что-то мягкое, и полезло чудище огромное и лохматое, злое…  Аха… так ведь не всегда бывает… Иной раз медведь не идет из берлоги – боится…  Выстрелил Миша в упор и показалось ему, что промахнулся…
Второго же выстрела от Пати нет, потому что бежит тот на своих хромых после фронта ногах вниз по склону и уже далеко от своего друга. Бросает свое ружье Миша в пасть медведю… и вдогонку за Патей. Догнал, а обогнать того по нетоптаному снегу не может и взгромождается он со страху бегущему впереди на спину… и едет на нем, а тот кричит диким голосом в ужасе: « Миша – медведушка, я мясо не ем!». Скатились так они с горы. В зимовьё. Отдышались. Переругались. Надо идти смотреть, что натворили. Осторожно вернулись с легким ружьишком назад… Лежит здоровеннейший медведь до половины тела из берлоги с разваленным черепом и ядовское ружьё рядом – живое… Счастье. До весны хватило обоим, и даже в весе не потеряли, как обычно…
     Рассказчик замолчал, закурил. В тишине потрескивали дрова, блики пламени падали на задумчивые лица. Каждый думал о своём. Первой молчание нарушила Инга. В своей обычной манере потягивающейся пантеры, она чуть лениво протянула:
   - А дальше? Что с ними было дальше?
Лисин ещё немного помолчал, глубоко затягиваясь сигаретным дымом. Взгляд его был обращён в глубины памяти. И не сулил ничего хорошего.
   -…Знаю и дальнейшую судьбу тех стариков, но о ней не буду…
   -  Ну вот,- капризно начала Инга, - вечно ты так. И сразу замолчала, понимая бесполезность уговоров. Ведь сказал, как отрезал.
Рядом чуть слышно вздохнули. Таточка вздрогнула, она не слышала за рассказом, как тихонько подошла Надюша, Сашина жена. Столько лет они вместе, а смотрит она на него очарованно-горделивым взглядом. Но только украдкой. Наверное, и в юности смотрела таким же… Может, и нет в жизни между мужчиной и женщиной ценнее и прочнее уз, чем такой взгляд… Таточка, чуть приобняв Надю за плечи, прошептала:
    - Слушай… вот бы издать… Чуть-чуть подредактировать и издать… Целый сборник, а?
    - Да где уж нам, - ответила Надежда, - станет он этим заниматься…
 ----------------------------------------------
*Такая игра слов «определИть – опредЕлить» встретилась ей как-то у поэта Николая Глазкова


Отрывок третий
(некоторые персонажи "Дачной ночи")

...Дети, собаки, шумные компании с шашлыками скоро стали для них неизбежным фоном дачной жизни....
                ***
     Дальнюю от входа на участок часть первого этажа с выходом в сумеречный тенистый сад занимала Изольда Порфирьевна. Дама с внешностью Монсеррат Кабалье и не лишённым приятности самодеятельным голосом, которым она уж слишком часто и картинно выводила: «У любви, как у пташки крылья…». Кое-кто из дачников за глаза язвительно звал её «Портфельевной». Но Таточка для себя решила, что будет она для неё – «Порфироносная», и не иначе. Величавая стать и мерное колыхание необъятного бюста вселяли ей  некоторую робость, а манера держать дистанцию и царственно ронять готовые сентенции по любому  поводу вызывали смешанное ощущение загадочности и неприступности. Дачная хозяйка поведала как-то по секрету одну прошлогоднюю историю. Был у Изольды Порфироносной роскошный мастино неаполитано редкого серо-голубого окраса. Истинный баловень судьбы. Порфироносная любила чувствовать себя «дамой с собачкой». И собачку выбрала, надо отдать должное её вкусу, себе под стать. Сантиметров семьдесят пять в холке и весом больше восьмидесяти кило…
…Тут Таточке пришлось отвлечься на аплодисменты, переходящие, как говорится, в овацию. Традиционный концерт, который почти каждое летнее воскресенье давали для мирян и дачников в помещении церкви курортного посёлка энтузиасты, окончился. И надо заметить, вовремя, потому что продолжение истории, пришедшей на ум Таточке, совсем  не вязалось с Мендельсоном, церковью и прочими возвышенными материями. Разве что – с аплодисментами… Которые могли бы быть адресованы мастино за его, всех ошеломившую, выходку...
…Вообще-то он был собакой чинной. Но на то собака –  собака и есть, чтобы в ней периодически взыгрывали инстинкты. Например, охотничий. И прежде чем приступить к азартнейшему из всех мыслимых для собаки занятий – охоте, нужно дичь ввести в заблуждение, отбить собственный запах. А тут для пса представился случай редкой удачи. Хозяин чистил туалет известного дачного образца – удобства на улице, в домике работы неизвестного архитектора. Выкопал у забора внушительную яму (под компост) и, завязав полотенцем лицо в области носа, вывалил туда с помощью подвернувшегося гастрарбайтера содержимое  большого туалетного поддона. Они не успели ещё разогнуться, как для мастино настал звёздный час. Со сладострастным рычанием пёс плюхнулся в будущее удобрение, как следует в нём вывалялся, и унёсся с топотом слона в неизвестном направлении. Впрочем, отчего же в неизвестном? Буквально через десять секунд раздался истошный, душераздирающий вопль Изольды. Дама изволила почивать на изысканных атласных простынях в тот самый роковой момент, когда её собачка решила гордо продемонстрировать ей свою охотничью находчивость. Во всей непотребной красе мастино плюхнулся на кровать рядом со спящей хозяйкой… Изольда вопила долго. Её отпаивало валерианкой всё собравшееся вокруг неё дачное общество во главе с владельцами дачи, её отливали водой и всячески утешали. Наконец, запихали кое как в мешки испачканные постельные принадлежности и выставили их в качестве безоговорочного мусора наружу, вывесили на проветривание вполне себе оставшийся чистым тюфяк. И мало-помалу Изольда успокоилась. Но заметно посуровела и даже не принимала участия в коллективном отмывании собаки. Пёс всю ночь провёл, поскуливая, во дворе под дверью, а рано утром они оба исчезли. Вернулась через несколько дней Порфироносная уже одна, с заносчиво поднятым по обыкновению подбородком. На сочувственные вопросы, бросила лишь единожды свысока, сквозь зубы, что «отрада дней её суровых» отбывает наказание, и отправлен в вечную ссылку в далёкую и жаркую землю вместе с дальними родственниками, уехавшими туда на постоянное место жительства». И добавила проницательно, напрочь отметая любое продолжение этой темы: «Вот только не нужно подозревать меня в убийстве! Я, конечно, и на него способна, но не в этой ситуации и не по отношении к собаке…». Это была женщина, с которой не забалуешь…
     Другую часть первого этажа занимал с семейством Витёк. Большой и круглый, неуёмный в питье и гульбе, он был, к Таточкиному безмерному огорчению, очень шумным. Известно о нём было немного. Например, что он торговал мороженным. Не в розницу с лотка, конечно. Это был его, как теперь говорят, бизнес. Как раз сейчас его преследовали неприятности, из-за этого он отсиживался на даче. Долго спал, часов до пяти пополудни, потом бурно раздражался, ругался громко, раз по десять в день матом по мобильнику и с нетерпением ждал вечера, когда понаедут «друзья» и можно будет отвлечься от невыносимого стресса на полную катушку. И так – практически каждый день, точнее, ночь. Был прост и вульгарен как ситцевые трусы. Непосредственно, почти как овцы у Мураками, «шумно и бодро» мочился с наступлением темноты на близлежащие кусты крыжовника. Густо и безудержно ржал. И, дойдя до кондиции, пел. Что-нибудь на манер «русского шансона» с экспортно-сувенирным надрывом. Его хрупкая молчаливая жена Ульяна, уезжающая каждое утро на свою бухгалтерскую работу, и прозрачно-худенькая маленькая дочь Кристина, вечно болтающаяся неприкаянно и бесхозно по участку одна, совершенно терялись на его колоритно-громогласном фоне.
     Торжественный вынос эмалированного ведра с замаринованным мясом, шампуров и ящиков с пивом и водкой всегда сопровождался запущенной на полную громкость песней «Не пожалейте рубля».  Есть такая детская игра, нужно угадать задуманного человека. И задавать можно только вопросы, замешанные на ассоциациях, подразумевающие элемент Альтер-эго и какие-то качественно-габаритные характеристики. Ну, скажем, если это цветок, то какой? Или, если это посуда, то какая? Так вот, если бы в такой игре был загадан Витёк, и кто-то сообразительный догадался бы задать вопрос: «Если это песня, то какая?», никаких шансов быть неугаданным у Витька бы не осталось. Настолько точно его предпочтение ему подходило, отражало его сущность. Во всю возможную и невозможную мощность динамиков, на обитателей-соседей и все ближние дачи ушатом, с псевдодушевной и тошнотворной удалью лилось:
 
                …Эй, господа, госпожи, господарики,
                Не пожалейте рубля,
                Дайте сиротке на воду, сухарики,
                Песню спою вам я…
 

Что уж так ложилось на душу Витьку в любимой песне, было не понять. И Таточка представляла, насколько был бы удивлён Витёк, узнай он, что «песенку» эту поёт совсем непростая по своему замесу группа BILLY'S со своим творческим умыслом, который рядом не лежал с умильным восторгом мороженщика. Что гротеск и позёрство уходят корнями в интерпретацию Тома Уэйтса – предмета обожания лидера группы Вадима (или Билли) Новика, имеющего, между прочим, в недалёком прошлом весьма специфический, не позволяющий сохранить нетронутой психику, жизненный опыт… Пять лет проработать патологоанатомом в детской больнице – это вам не фунт изюма, и не хухры-мухры. Хорошо ещё, что этот «Похоронный диксиленд с бесконечным хэппи-эндом» вписывался таким, а не иным образом в узнаваемые черты и антураж обожаемого Тома Уэйтса: шляпа, контрабас, хриплый голос, рваный плащ, неторопливость бывалого рассказчика, непереводимые истории…
               
                … Грустную песенку, просто мелодию,
                Тарам-пара-рам-пара,
                Слушает нищий, больной и юродивый…
 
Но только Витёк не был ни тем, ни другим, ни третьим. А так – tipus vulgaris, сильно, впрочем, отравляющий Таточкину дачную жизнь.
     Зато дети и животные, присутствующие на участке, эту жизнь только украшали...

Отрывок четвёртый

...Это последний отрывок "Дачной ночи" из тех, что я предполагала и планировала показать.
На этом предлагаю с Таточкой попрощаться. "Навсегда" и "Никогда" - слова достаточно смешные.  Есть более нейтральное - "надолго".
Прежде чем приниматься за чтение, имеет смысл подумать, стоит ли терять время. Я вправду не считаю, что это так уж интересно.


 ...Зато дети и животные, обитающие на участке, эту жизнь только украшали.
    Вокруг почти прозрачной Кристинки – дочки Витька – изредка, с огорчительной для ребёнка быстротечностью, всё же образовывались и растворялись какие-то забавные детские социумы. Причудливо сплетаясь с постоянно проживающей и пришлой на участок живностью, они организовывали стихийные игры и карнавальные шествия. Подрастающий щенок Глаши и Рудика – очаровательный французский бульдожик Бося, именуемый в собачьем «паспорте» претенциозно Боссарионом, вошёл как раз в возраст познания. Он с большим усердием предпринимал «сексуальные» попытки по отношению ко всему, что движется и было для него относительно безопасно. За что дочка Таточки, весьма своеобразная старшеклассница Арина, называла его «Боссарион в потёмках эротический». Больше всех от этого страдал сирота и профессиональный вымогатель симпатичный дворняга Дружок, который не первый год облюбовывал для временного летнего проживания именно этот дачный участок. Терпения его на Босины экзерсисы хватало ненадолго. Он возмущался, рычал и со свирепой мордой делал вид, что сейчас задаст Боське изрядную трёпку и, может быть, даже покусает. Детвора визжала от восторга, а Бося тут же с неутомимой энергией облюбовывал для усердных трудов ногу мальчика Савелия, или попросту – Савы.  «Нет, - истошно протестовал Сава, причём, похоже было, что он пугался и испытывал отвращение вполне всерьёз, - не смей, Бося! Пошёл вон!!! Ты сексуальный маньяк, Бося!»… Но мужества дать отпор действием, например, попросту дать пинка нахальному щенку, ему никак не хватало. Впрочем, ребятня тут же устраивала преследование «сексуального маньяка» и вся ватага, с покорной гостевой кошкой-тряпкой у кого-нибудь на руках, неслась за Босей вокруг дома к всеобщему удовольствию участников. Тут же это действо сменялось «охотой индейцев» на невиданного зверя, роль которого доставалась Дружку, «инсталляция и перформанс» преображали с помощью папоротников и вороньих перьев внешность действующих лиц… Так же стихийно всё прекращалось, гости исчезали, и бедная Кристинка начинала слоняться без дела. Общительный ребёнок жаждал общества и пытался, как мог, приспособиться, попасть в струю интересов взрослых. Арина играть с Кристинкой, разумеется, не хотела, лишь изредка подтрунивала над ней. И тогда шестилетняя Кристина начинала вести светские беседы с кем-нибудь из попавшихся дачников. Днём она подходила и к Тате, которая либо что-то делала по хозяйству, либо читала, и заводила какой-нибудь разговор. Например, о важных событиях.
   -Мой папа вчера мобильник потерял… Ага, утопил… Горе-то какое…, - и Кристинка театрально закатывала глаза, сжимая свои прозрачные ручки, - Дорогу-у-у-щий был…
   -Как это, «утопил»? - интересовалась для поддержания беседы Таточка.
   -Известное дело, как! Лодка перевернулась, он же толстый… Ну вот, - с повествовательной интонацией бывалой рассказчицы девочка приготовилась общаться долго, - и он, вместо того, чтобы за мобильником нырять, чужой тётеньке помогал вылезти…
   -Но это же благородный поступок, - реагировала Таточка, с трудом представляя, как Витёк мог бы нырнуть… Да и спасать кого-то… И какая-такая «чужая тётенька» могла оказаться с ним в одной лодке…
   -Ну, вы же знаете, что все мужчины – подлецы, - обстоятельно продолжала Кристинка со знанием дела, явно повторяя чьи-то слова и старательно копируя интонации взрослых, но тут же переходила на свой детский язык, – Только не мой папа! Он – не такой!
    Таточка понимающе кивала, несмотря на неприязнь к Витьку. С утра у неё сегодня как-то тяжело было на сердце. Как перед бедой. Или перед грозой. И трудно было сосредоточиться на этих разговорах.
    -Правда, храпит, как сволочь…,- снова, переходя на взрослый лад, говорила гордая дочь, но тут уж ничего не поделаешь…,- и философски разводила руками. - Вот и сейчас спит, аж дом трясётся, и до вечера будет спать,- откровенничала она.
    -Ты мне скажи лучше, ты что-нибудь сегодня ела? – спрашивала Таточка. – А то ведь вечер не за горами, и ты опять будешь жаловаться, что у тебя точки перед глазами летают…
    -Немножко булки… и молока… А они и сейчас летают, эти точки, блестященькие такие..., - охотно делилась Кристинка. – Наверно, я такая родилась…
    -Ну, уж не знаю, какая ты родилась, - улыбалась Таточка, - но поверь мне, ты просто голодная. Давай я тебя покормлю?
    -Ой, нет, что вы! -  дитя делало страшные глаза. – Мне папа не разрешает, он меня накажет… И за участок выходить тоже не разрешает, - тоскливо добавляла она.
    -Вот придурок! – в сердцах думала про себя Тата. – Дрыхнет себе, а до ребёнка никому нет дела…
…Она внимательно посмотрела на девочку. На худеньком, бледном личике с пригоршней чётких, словно нарисованных, веснушек таращились непреклонно янтарные глаза в белесых ресничках, две тощие бесцветные косицы, с наспех завязанными бантиками, болтались за слегка оттопыренными ушами, большой рот открывал кривенькие и  щербатые молочные зубки, которые вот-вот должны были начать меняться…
   -Некрасивая…,- думала Таточка, - бедняжка… Впрочем, именно из таких, похоже, и получаются в будущем модели, и даже супер-модели… Зачем же я её жалею?…
А вслух произнесла:
   -Всё будет хорошо. И даже преотлично. Ты же не собираешься уходить с участка, я надеюсь… И понимаешь, что это червевато последствиями…
Кристинка захихикала над словом «червевато», а Тата продолжила:
    -И есть ничего у меня не собираешься… Только попробуешь, не пересолила ли я котлетки и пюре… И вот никак не пойму, сладкий ли получился кисель… Не поможешь? А то у меня сегодня что-то голова болит, и мне никак еду не оценить…
Кристина глубокомысленно наморщила лоб и стала рассуждать.
   - Так и быть, сделаю доброе дело, попробую. Вот только… говорить папе, какая я хорошая, и молодец, и помощница…? Вдруг он неправильно поймёт и подумает, что я попрошайничала «у чужих»…, - она вопросительно смотрела на Таточку.
   -Ну, ты подумай над этим серьёзным вопросом. У тебя ещё будет время,- дипломатично ответила Таточка.
    Они пошли на застеклённую веранду, которая для Таты с дочкой служила кухней-столовой. На звук и запах подогреваемых котлет прибежали Бося и Дружок, а спустя минут пять, прибрёл и кот бандитской наружности, который повадился ходить к Таточке в гости за угощением. Собаки ворчали, негодовали, но всё-таки героически терпели присутствие враждебного чужака. Во избежание откровенно-конфликтных вспышек коту было позволено есть на веранде, собакам же  вход сюда был воспрещён. Поэтому они садились на крылечке у порога, отодвигали мордами тюлевую – от мух и комаров – занавеску и принимались на манер глухонемых актёров изображать «театр мимики и жеста». О, какие пропадали таланты! Дружок, переживший трудное, со школой выживания, детство, а затем отрочество с предательством хозяев, бросивших его на произвол судьбы, вошёл в возраст расцвета, не озлобившись. Обаятельный и весёлый нрав были для него чудесным подспорьем в нелёгком промысле вымогателя, которым он собственно и жил. Летом в нём души не чаяли разные дачники, зимой – общение с ним было нарасхват у многочисленных здесь лыжников. Не покормить такую собаку было просто невозможно. Когда «повеса, ловелас и гусар» Дружок возвращался после двух, трёхдневного отсутствия на дачу, Таточка от души радовалась и говорила ему с чувством:
   -Ты моё рыжее солнце!... Ну, расскажи, расскажи, где был?
И Дружок рассказывал. Точнее, пытался. О трудностях собачьей любви и жизни. Тихонько и мелко взлаивая и поскуливая, словно и вправду бормоча, он ластился, как родной, вертелся волчком и всячески изображал искреннюю радость.
    Сейчас, летом, рыжий красавец, не без труда вычесанный Таточкой от прошлогодней линялой шерсти, с белым воротничком, переходящим в манишку, с покоряющей вечной нахально-застенчивой улыбкой и выразительными, акцентированными тёмными подпалинами, глазами, в которых неизменно светилось желание поесть, был и вовсе неотразим… Да что мольба в глазах! Если нужно было, он умел и на задних лапах пританцовывать, хоть и был собакой не мелкой. И, изображая отчаяние, так припасть мордой к вытянутым вперёд собственным лапам, что все вокруг таяли. Бося был талантливым учеником гениального учителя. Он уморительно подражал Дружку во всём, что касалось выклянчивания снеди. Хозяин Боськи – Рудик, порой диву давался, заставая любимца за этим занятием.
   - Нищенствует собака, совсем бедствует, - с деланым негодованием восклицал он, проходя мимо крыльца, где разыгрывалось представление. – И тебе не стыдно?
Нет, стыдно Босе не было. Он старательно ещё больше выкатывал свои  грустные, и без того выпуклые глаза, укоризненно склонял голову то на один, то на другой бок, нетерпеливо переминался на лапах и изображал пронзительный немой укор. А Рудик с тайной гордостью безнадёжно удалялся и, любя, продолжал риторически ворчать:
   - И это после гнилой вороны, которую он раскопал на участке! Тебе же, дурачок, только что было так плохо… Чуть дух не испустил…Ой, что делается, полный беспредел!
    Тем временем Таточка резала для кота сосиску, давая возможность собакам оттянуться по полной и как следует войти в роль. Она тихонько напевала «Ой, да не вечер, не вечер…».
  - Ох, да налетели злые ве-е-етры, да-а с восточной стороны-ы-ы…
   А кот вёл себя удивительно достойно. Словно и не ему принадлежало надорванное, впрочем, давным-давно зажившее ухо, заметно рассечённое нижнее веко одного глаза и изрядно надкушенный, ещё не до конца заросший бок. Он со сдержанным нетерпением произносил своё «мяу», застенчиво вытягивался стрункой к столешнице с соблазнительным запахом, невольно боевыми когтями полосуя в ленточки клеёнку, которой был накрыт стол. Тут же осаживал сам себя и изображал из последних сил великое терпение и надежду, деликатно сидя у Таточкиных ног. Наконец, нарезанная сосиска оказывалась в блюдце, и он начинал есть. Ел долго, обстоятельно и неторопливо. Очень по-мужски, по-хозяйски. А потом пил молоко. Так же обстоятельно. Одно блюдце, другое… И даже ещё немножко. А потом благодарил. Тоже своеобразно. Он делал вид, что он свой, домашний. Полагал, очевидно, что тем самым несказанно осчастливит Тату и Арину. Сначала тщательно умывался после еды, намывая гостей. Смотрел умильно и сыто, переводя взор с Таточки на Арину и обратно, а потом устраивался в углу веранды на стыке лавок в позе копилки и задушевно мурлыкал, и дремал – воплощение уюта и символа домашнего очага. А потом так же неспешно, как приходил, удалялся до следующего раза. Мог появляться и каждый день, и объявиться только через неделю со следами очередных сражений. Лечить себя не разрешал категорически, но на руки брать иногда милостиво позволял… Как бы говоря при этом:
   -Вы там поосторожней…не видите, что ли, боевые раны у меня… Это вы тут живёте размеренной благополучной жизнью, а у меня «на войне –  как на войне»…
    Собаки тоже получали по сосиске, или по косточке, некоторое время не всерьёз возились, устанавливая субординацию, и устраивались подле крыльца, но предусмотрительно поодаль друг от друга, наслаждаться честно заработанным вознаграждением. Конца Кристинкиным восторгам по этому поводу не было, да и Таточке всё это веселило сердце.
   Кристина допивала кисель, щёчки её слегка порозовели, глазкам хотелось спать.
  - А вы зря парились, у вас всё получилось классно, особенно кисель, - довольно и чуточку покровительственно сказала она.
  - Вот спасибо тебе,-  поддержала игру Тата, - что бы я без тебя делала…
   Дрожало напряжённое марево зноя, воздух сгустился до невозможной для вдоха липкой и душной густоты. «В зенит катилось лето». Да уж и не в зенит, к закату. К огненному закату.
   Сверху спустилась Арина, явно собираясь к озеру, искупаться.
  - Только недолго,- попросила Тата. – Я сегодня с тобой не пойду, возвращайся поскорее, чтобы я не волновалась.
Арина пробормотала что-то невразумительное в ответ и стала застёгивать сандалии. И тут раскаркались вороны, облепившие, несмотря на жару, крышу трёхэтажного хозяйского дома.
 - Кар-р, кар-р-р…, - подражала им с раскатистым «р» Кристинка.
Иронично-холодная Арина тут же включилась с интеллектуальным демонстративным подтекстом:
  - И кар, Икар…,- насмешливо вторила она ребёнку.
Девочка немножко опешила, помялась, не зная, как реагировать на «прикол», но потом всё-таки спросила:
   -А почему ты всё время «И» повторяешь? – и подозрительно шмыгнула носом. – Наверно, ты такая родилась…?
Арина, продолжая иронизировать и подтрунивать, пафосно продекламировала чьё-то стихотворение со «стихи.ру», окончательно сбивая с толку растерянную Кристинку:
                Кто видел Икара,
                Там, в синей дали?
                Крыл легкая пара,
                Сын грешной земли.*
И добавила с подобием иезуитской улыбочки:
   -Его зовут так. Просто Икар, - наслаждалась она произведённым впечатлением.
   -Кого? – недоумевала девочка.
Арина, смеясь, отправилась купаться, оставив вопрос без ответа. Дружок увязался за ней следом, а Бося, которому крепко попадало за самовольный выход на дорогу, не решился составить им компанию и тоскливо поплёлся к себе спать. Таточка не сдержалась и пошла на поводу педагогически-просветительских эмоций.
  -Ты не обижайся на Арину, - с привычной тревогой глядя вслед дочке, сказала она. – Арина шутит так. Понимаешь, она имела в виду одну старую историю… «Легенды и мифы» называются такие истории … Вот одна из них – про Икара, - тезисно, опуская подробности, излагала информацию Тата, - был такой юноша, он летал с помощью крыльев, скреплённых воском. Но был слишком дерзок, слишком приблизился к солнцу, и оно растопило воск, и он упал и разбился… Погиб.
  -И этот упадёт? – горестно воскликнула Кристинка, перебивая Таточку и, опрометью выскочив наружу, стала кричать, простирая к крыше руки,- Икар!... Икар!... не летай высоко…
  -Да нет же,- вслед девочке пыталась внести уточнение Тата, с трудом сдерживая смех, стараясь не обращать внимания на ноющее сердце, - Икар был не вороной…это был человек… Успокойся, Кристина…
   Но Кристинки и след простыл. Она побежала искать общения у других дачников. И время от времени доносился её писклявый голосок, ведущий «светскую» беседу:
  -Вот-вот… я и говорю маме: «У тебя даже для меня времени не хватает, куда же тебе ещё одного ребёнка?». А она как маленькая, ничего не понимает… ага…
И через каких-нибудь пять минут, уже из другого конца сада слышалось:
   -А вы неправильно сок делаете… Вот моя мама…
   Таточка быстро помыла посуду и попыталась чем-то заняться. Но всё нынче валилось из рук. Категорически не хотела читаться упоительная «Фламандская доска» Реверте, не вышивался, безнадёжно сник на пяльцах букетик фиалок, который она так увлечённо начала, было, вчера вышивать крестиком. Даже лист ватмана, прикреплённый к самодельному грубоватому мольберту, изъявлял категорическое нежелание прикосновений кисточки с акварелью, а ведь какой обещал быть пейзаж… Слегка ломило висок, и отрывочные мысли вперемешку со строчками не рождённых стихов и прозы  раздражали. Было невыносимо душно и жарко, не спасал даже просторный льняной сарафан.
  - Наверное, я просто устала, - подумала она,- дети – это утомительно. Я, наверное, никогда не смогу быть хорошей бабушкой.
   И только она собралась подняться наверх, как снова появилась Кристина и уже по-свойски, не дожидаясь приглашения, забралась на лавку и стала болтать ногами, изнемогая от скуки.
   -Ну почему так жарко? - жалобно спрашивала она.
  - Не знаю, Кристина, - отвечала, выходя на крылечко, Тата. Она подняла голову и смотрела на небо. С восточной стороны угрожающе надвигалась свинцовая туча, и даже показалось, что где-то слышится отдалённое погромыхивание. – Гроза будет,- сказала Таточка и добавила, усмехаясь своим невесёлым мыслям, - ох, налетели злые ветры, да с восточной стороны…
  Всё как-то зловеще замерло. Как пауза в театре, или в кино перед какими-то кульминационными событиями натягивает нервы зрителей до предела, так и в природе это тошнотворное, затянувшееся до бесконечности мгновенье не сулило ничего хорошего. Таточка, обычно очень любившая грозу, тревожно повела плечами и совсем уж, было, собралась вернуться на веранду к Кристинке. Но тут она увидела, как очень сильно хромая, по дорожке к дому идёт Дружок. На траве и дорожке оставался кровавый след.
   -Силы небесные! – воскликнула она, - только этого нам и не хватало для полного счастья…, - и, повернувшись к девочке, сказала по-взрослому твёрдо, спокойно и даже несколько повелительно, - так, Кристина. Не пугаться! Наш Дружок где-то поранился. Возможно, довольно сильно. Много крови. Ты обещаешь мне быть мужественной и сохранять спокойствие?
  Кристинка в ответ только хлопала белесыми ресницами и боролась с выбором – сразу расплакаться или дать волю любопытству.
   -Главное, что ты должна помнить, - продолжала очень серьёзно и убедительно Тата, - что люди не зря говорят: «Заживёт как на собаке». Ты поняла? И если боишься крови, лучше не смотри… не подходи и не мешай мне, я должна осмотреть его лапу. Договорились?
  Кристина молча кивнула, съёжилась и сидела неподвижно, вцепившись в край лавки.
А Таточка пошла к Дружку.
  - Ну, моё рыжее солнце, расскажи, что случилось,- завела она успокоительный для всех разговор, а сама думала, - только бы не машина сбила, только бы не открытый перелом…        Дружок, уже заляпав всё вокруг кровью, умостился рядом с крылечком и осторожно пытался вылизывать раненую лапу. Чуть поодаль стоял сонный Бося, ничего не понимая спросонок, и пялился на своего верного друга.
   -Давай смотреть, - решительно и ласково говорила Таточка, наклоняясь к Дружку.
   Не тут-то было. Пёс совершенно не был расположен к какому бы то ни было осмотру сержантом запаса и медсестрой Гражданской Обороны Татьяной Авдеевой, которая довеском к университетскому диплому имела ещё и такую специальность. Он подхватился и начал удирать, оставляя пятна крови.
  -Рудик! Рудольф! – стала звать Тата, - помогите мне, пожалуйста, подержите Дружка, мне нужно посмотреть ему лапу.
  - Вам, барышня, заняться нечем? – недовольный Рудик, которого явно оторвали то ли ото сна, то ли от ещё более приятного занятия, высунулся из своей двери, - ну, что там у нас плохого?
  Следом высунулась Глаша. Таточка коротко объяснила ситуацию и попросила:
   - Его нужно зафиксировать в положении «лёжа на боку» и двумя руками держать в замке пасть.
  - «Лёжа на боку»…, раскомандовалась тут, военно-полевой хирург, - ворчал Рудик беззлобно, но увидев количество крови, присвистнул и спросил, - Где это он так?
  Дружок отчаянно трусил, скулил, но против здоровенного Рудика был бессилен. Быстрый осмотр показал, что лапа глубоко порезана, и только.
  -Видно, у берега носился и наступил на битую бутылку или острый край консервной банки, - сказала Таточка, промыв рану перекисью и накладывая тугую повязку. – Кровить будет долго. Он, конечно, быстро всё сдерёт зубами, но хорошо бы, чтоб он хотя бы часок полежал, не травмируя лапу.
  Рудик озабоченно посмотрел на грозовое небо, почесал в затылке и отнёс Дружка в проход между сараями, защищённый крышей, положил на старое одеяло рядом с поленницей.
  -Тут и повыше, вода затекать не будет, - сказал он, ещё раз посмотрел на небо и добавил, - я ему косточку сахарную дам, чтоб он тут ею занялся, а всем советую - по домам: «Буря, скоро грянет буря», - протянул он устрашающим голосом.
  Таточка погладила Дружка и пошла к себе. Кристина сидела на крылечке и теребила Боськин загривок.
  -Ну как, всё хорошо? – с надеждой спросила она.
  -Жить будет, - улыбнулась Таточка, - порезался сильно, это не страшно,- и продолжила уже тревожно, - Гроза на подходе, а Арины всё нет…
  Вокруг стало совсем тихо, до звона в ушах. Казалось, даже жужжание насекомых прекратилось. Всё замерло. Они помолчали в этой тишине. И тут Кристинка шёпотом попросила:
 - А дайте мне что-нибудь попить…
 -Ну, пойдём, - ответила Таточка тоже шёпотом и добавила уже обычным голосом, - да и прятаться уже пора под крышу, и дверь на веранду закрывать… хотя это-то успеется… Ты тут побудешь, или к папе пойдёшь?
 -Тут.
  Притихшая девочка села на уже привычное место. Тата выбирала чашку покрасивее и спрашивала:
  -Молоко, кисель, чаю или просто водички?
   Кристинка почему-то не отвечала. Таточка подняла глаза. Бледная как мел Кристина смотрела в проём двери неподвижными расширенными глазами. Никогда в своей жизни, ни до, ни после Таточка больше не видела таких глаз. С отчаянным страхом завыл сидящий на крылечке Бося. С ощущением противного холода в животе, очень медленно, Тата повернулась по направлению взгляда ребёнка и, охнув, выронила из рук чашку. От этого звука Кристинка вздрогнула, словно очнулась, и заплакала навзрыд, как-то нелепо, по-бабьи заломив свои прозрачные ручки-веточки, словно защищая ими лицо и голову…
Бося с ужасом кинулся на веранду и забился, весь дрожа, под лавку. Таточка стояла, оцепенев, и завороженно смотрела во двор…
_____
*(А.Елин)