Ситечко для чайника. Том 1. Часть вторая

I

Август. С началом каждого августа во мне просыпается жажда дождей. Всегда хочется пить, воздух кажется изнуряюще сухим, я нетерпеливо жду осени и дождей. Бывают сухие осени. Тогда жажда куда-то пропадает. Я смиряюсь и с печалью в глазах смотрю на одетый золотой листвой лес.

Я пил много воды из пластмассовых бутылок, мягкой, обогащенной кислородом воды из артезианской скважины №138. Пил воду и постепенно забывал обо всём на свете. О многом ли вспоминает человек, умирающий в пустыне от жажды?
Как-то я долго думал на эту тему. Человек идёт по пустыне – ему кажется, что даже глаза его высохли, всюду солнце и песок, песок и солнце. Он пропитан насквозь солнцем. Песок скрипит на зубах. Он умирает от жажды. Тут и там виднеются миражи: какие-то города с пальмами и фонтанами, караваны, колодцы. Человек ни о чём не думает, кроме воды. Все его мысли, желания, воспоминания вытеснила огромная жажда, жажда воды. Он и жить-то больше не хочет. Всё, что ему сейчас надо - это глоточек воды.

Я всегда думал, что под конец, перед самой смертью у этого человека пропадает жажда. И в этот момент в голове у него словно проясняется, он испытывает такое огромное счастье, которого никогда раньше не испытывал. Мыслей никаких нет, воспоминаний тоже, он даже имя своё позабыл, и вот - жажды воды больше тоже нет. Он испытывает просветление и умирает. Хотя умирать-то ему, думал я, больше не обязательно. Если он не хочет больше воды, то она ему и не нужна. Шёл бы спокойно себе дальше.

В один из таких дней, когда я сидел на кухне, мечтал о дождях и пил воду, в дверь позвонили. Я автоматически встал и пошёл открывать. В глазок я даже не посмотрел. Перед порогом стояли два человека. Один - импозантного вида мужчина в сером костюме с синим галстуком в косую серебристую полоску. Второй стоял сбоку от первого и, видимо, находился у него в подчинении – он чем-то напоминал клерка – также был в костюме и при галстуке, но его представительность была как-то незаметна, как и он сам, так что на следующий день я не смог бы вспомнить его лица, если бы даже сильно захотел. Желания вспоминать его лицо не возникло ни на следующий день, ни в другие дни.
Не то, что первый человек. Его я запомнил, мне кажется, навсегда и сразу при первом же взгляде. Лицом он походил на Штирлица, то есть на актёра Вячеслава Тихонова, а осанкой на большого начальника. В первую минуту я даже оробел.

- Добрый день, - низким, хорошо поставленным голосом сказал человек. Я что-то прохрипел в ответ.
- Мне нужен Никита Гордюк, он здесь проживает? – спросил он, спокойно глядя на меня.
- Да, это я. Чем обязан? – сказал я, унимая волнение.
Человек совершил малозаметное движение, как бы чуть-чуть склонившись корпусом вперёд, и я догадался, что нужно пропустить его в квартиру. Я сделал шаг назад, освобождая проход, и они вошли.
Волны авторитета так и неслись от этого большого человека, одетого в дорогой безупречный костюм, и стремительно заполняли  всю квартиру, вдруг показавшуюся мне убогой.

 «Я уже две недели уборку не делал! - похолодело у меня внутри, - во всех углах - пыль, газовая плита и унитаз не чищены, на кухне вообще - бардак, на подоконнике - пепел, пепельница забита окурками, посуда в раковине не мыта».
 «Нельзя пускать его на кухню», - решил я.

На секунду мне показалось, что я очутился в ловушке. Я внутренне усмехнулся этой нелепой мысли и пригласил нежданных гостей в комнату. Некоторое мгновение поколебавшись, разуваться либо не разуваться, они прошли в комнату прямо в туфлях. Надо сказать, безукоризненно вычищенных и бесспорно дорогих туфлях. На стоимость одной пары таких туфель я смог бы прожить, наверное, целый год. Причем, не отказывая себе в еженедельных походах в кино и театры. Я предложил главному господину присесть на единственный свободный стул, находящийся поблизости, а сам уселся на диван-кровать. Господин, похожий на клерка, остался стоять.

«Кофе, чай?» - чуть было не предложил я, но вовремя осекся – кофе для них явно дешёв, так же, как и чай, тем более, растворимый кофе они, наверное, совсем не употребляют. Кружки немытые, а воду ещё кипятить надо. Мне вдруг сделалось  смешно. Я напряг мышцы лица, чтобы сохранить достойную мину, и склонил голову так, что господам стала видна моя готовность всё внимательно выслушать, что они мне скажут. Откуда они знают моё имя, адрес, и зачем я им понадобился, я и предположить не мог.
- Значит, вы и есть Никита Гордюк? – спросил господин приятным мужским голосом.
- Да это я.
- Вы здесь живёте? – он окинул взглядом комнату.
- Да.
- И давно.
- Месяца три.
Я проникался неподдельным доверием к этому человеку. Он напоминал мне какого-то депутата из фракции правых. Открытое лицо, умные усталые глаза, приятный звучный низкий голос. Сразу было видно, что человек влиятелен, и я невольно подпадал под его влияние. Ничего плохого я от него не ожидал. Наоборот, мне казалось, что этот влиятельный и многоуважаемый человек пришёл предложить мне какую-то высокооплачиваемую работу, выполнить которую могу только я.
- Геннадий Сергеевич Подглазьев, - представился человек, (которого я для простоты буду называть депутатом) и протянул мне руку для рукопожатия. Я привстал с кровати  и пожал его широкую, тёплую, сухую ладонь.

- Я пришёл поговорить с вами об очень деликатном деле, деле, касающемся судьбы одного весьма дорогого мне человека. Прежде чем начать разговор, я хотел бы попросить вас о том, чтобы всё, что вы сейчас услышите, осталось между нами. Надеюсь на ваше понимание. Я занимаю ответственный пост и вынужден выполнять некие обязательства перед многими людьми, работа которых связана с моей работой. Выполнение этих обязательств связано с очень аккуратным обращением с разного рода информацией, - говорил депутат.
 Я внимательно его слушал, и вдруг мне страшно захотелось пить. В горле буквально пересохло. Человек, похожий на клерка, безмолвно и неподвижно стоял сзади, сбоку от депутата. «Это, наверно, его приближённый секретарь. Или телохранитель», - подумал я.

Депутат продолжал своё долгое вступление, он говорил что-то о мере ответственности перед людьми, возложившими на тебя власть, о недоверии, царящем в отношениях между людьми, приближенными к власти, о тесной связи бизнеса и политики и о том, что порой в политической борьбе забываешь об интересах простого народа.

 Я смотрел на его гладко выбритый подбородок, на узел галстука, отвороты пиджака и поминутно закрывал глаза. Я чувствовал слабую резь в глазах, словно веки воспалились от горячего ветра с песком. В те секунды, когда я закрывал глаза, я видел знойную пустыню, красный шар солнца, пески, пески, жёлтые, оранжевые, раскалённые, до самых горизонтов и человека в разорванных одеждах, ковыляющего по пескам.

Я открывал глаза: передо мной на стуле, склонившись вперёд, сидел человек в сером костюме и синем галстуке в косую серебристую полоску. Я чувствовал, что этому человеку не хватает внутренней влаги – тело, обёрнутое одеждой из крепкой сухой ткани, жаждет воды, как и моё тело. Человек в костюме слишком твёрд и сух, чтобы понимать, как ему не хватает воды. Он похож на болванку, вырезанную из сухого дерева ценных пород. Но в глубине него ещё теплится огонёчек жизни, как зелёный росток среди пустыни. Ему нужна вода. Если он не выпьет воды, речи его не перестанут быть такими сухими и безжизненными, как песок в пустыне. Каждое слово – песчинка, скопление слов образует бархан, который движется по воле ветра, поглощая всё и вся на своём пути.
«Неужели он не испытывает жажды? По всему его облику видно, что ему, как воздух, необходима вода».

 Действительно, тело депутата под сухим и гладким материалом костюма, его лицо, волосы и уши, были страшно сухими.
«Ему немедленно нужна вода, иначе он закостенеет окончательно», - подумал я и через секунду, перебив его сухую и важную речь, предложил:
- Не хотите ли воды?
- Какой воды? – не понял депутат.
- Обыкновенной, чистой, прохладной воды, - сказал я.
- А, воды. Давайте.
Я сходил на кухню и принёс оттуда три чистых стакана и двухлитровую, только что открытую бутылку воды без газа, разлитой из артезианской скважины №138. Два стакана были из тонкого стекла, а один – гранёный. Гранёный достался клерку. Я налил всем воды  и тут же в один приём осушил свой стакан. Налил снова. Депутат сделал пару глотков и поставил стакан на пол. Клерк держал свою воду в руке, пил он или не пил, я не видел.
- Чем вы занимаетесь? – посвежевшим голосом спросил депутат.
- Я – студент.
- Какой курс?
- Четвёртый закончил.
- Специальность?
- Конструирование и технология радиоэлектронных средств.
После принятия дозы воды мне стало хорошо; я улыбался, отвечая на вопросы. Вода была при мне, а всё остальное - не так важно. Депутат время от времени прикладывался к стакану. Хотел он пить или нет – неизвестно, но он пил, и доверие моё к нему  возрастало всё больше.

«Наверняка он так же жаждет осени и дождей, как и я», - подумалось мне.
Я подлил в стакан депутата воды и наполнил свой стакан.
- Я знаю её с тех пор, когда она была ещё ребёнком. Она называла меня дядей Геной. Я дарил ей подарки. Уже тогда неосознанно я всегда старался защитить её, оградить от всех неприятностей. Да и любой нормальный человек на моём месте захотел бы сделать то же самое при  виде хрупкой, болезненной девочки, какой она была в то время. Она много болела. Я, как близкий друг её родителей - и я, и они приехали в этот город из одного города - всячески помогал, доставал лекарства, находил хороших врачей. Возможно, уже в то время я предчувствовал, что в будущем мы станем близкими людьми, - начал свой рассказ депутат.

Пока он рассказывал свою историю, глаза его делались всё печальнее и печальнее. Вскоре я обнаружил, что передо мною, опустив плечи и глаза, сидит уже не молодой, усталый мужчина и пытается собрать последние остатки сил, чтобы не показать предательской дрожью в голосе или внезапно блеснувшей слезинкой в глазу всего своего отчаяния.

 Казалось, что ему неуютно в этом безупречном костюме из крепкой материи, галстук давит на шею, а туфли жмут и, вообще, дорогая одежда, в которую он облачён, чужая для него, неудобная, холодная, как и роль, которую волею судьбы ему приходится играть, роль сильного человека, обладающего большой властью и могуществом. В волосах вдруг до этого не замеченная показалась седина – множество серебристых ниток вплелись в аккуратно уложенную причёску, чётче обозначились морщины на лбу, возле глаз. Кожа на шее потеряла упругость и сделалась болезненно красной.

Мне захотелось курить. Я посмотрел на лицо человека, так стремительно и неожиданно постаревшего. Он поднял на меня встревоженные глаза и долго молча смотрел. Я, глядя в его глаза, вдруг ясно, как на листе крупным шрифтом чёрным по белому, прочёл огромную, почти нечеловеческую печаль. В этих глазах было видно отчаяние человека, затерявшегося в пустыне, с каждой минутой приближения к смерти теряющего остатки воспоминаний, жалкие, как остатки влаги в теле. Я никогда в жизни не видел таких печальных глаз.
 «Такая печаль не может быть вызвана какой-то личной бедой. Это что-то другое, - думал я, - общечеловеческое».

 Кажется, что этот человек понял, как невыносимо он одинок, так же, как и все люди на земле, и нет нужды более скрывать своё отчаяние, поскольку  никогда он уже не будет счастлив.

Совершив усилие воли, человек спрятал вглубь души всю боль. Он подавил внезапно показавшуюся растерянность перед жизнью, так пронзительно печально выглядящую у людей сильных, слегка улыбнулся, вздохнул и вновь превратился в респектабельного депутата.
Но я уже знал, какое отчаяние, одиночество, боль и растерянность скрываются под его маской.

 «Но о ком же он так долго говорит?» - задался вопросом я.
- Я говорю о своей жене, Ларисе. Ты её знаешь, Бог не дал нам детей. От этого Лариса очень страдает, впрочем, так же, как и я. Именно о ней я хотел поговорить с тобой, - депутат глотнул из стакана воды. Я сделал то же самое.
- Я знаю её? – недоверчиво спросил я.
- Вы познакомились первого августа, в пятницу. Лариса пошла на сеанс… к экстрасенсу и там встретила тебя, - депутат говорил с трудом, прерываясь. Казалось, он обдумывает каждое слово, прежде чем произнести его, - я не знаю, что произошло между вами… Экстрасенс, то есть знахарка, умерла. Лариса была очень привязана к ней. Очевидно, смерть знахарки очень напугала её и расстроила. Потом она встретила тебя. Такое с ней не в первый раз.  Она часто на улице знакомится с разными людьми… Говорит им разные странные вещи. Возможно, и тебе говорила.

 «Так это, значит, и есть её муж? По её рассказам у меня сложилось о нём совершенно иное представление, - думал я, слушая депутата. - Почему она называла его  вампиром?»

Вообще, в жизни сталкиваясь с теми или иными людьми, я очень быстро составляю о них определенное мнение. Я делаю это не только по внешнему виду, чертам лица, мельчайшим движениям, но и по первым услышанным от них словам. Интуитивно я обрисовываю для себя примерный портрет человека и очень редко ошибаюсь. Да так, наверное, поступают многие люди. В первые минуты общения мы определяем, приятен ли нам собеседник либо нет, можно ли ему доверять или нельзя.

 Сидящий передо мной человек был симпатичен мне. Это я могу сказать с определённостью. Образ, составленный о нём со слов Ларисы, никак не вязался  с тем, что я видел и слышал сейчас. Это меня настолько озадачило, что я стал впадать в задумчивость. Я вспомнил свои подозрения на счёт психической адекватности Ларисы. Но, странное дело, та же интуиция, подсказывала мне, что просто принимать Ларису за душевнобольную, а все её слова за бред, нельзя.
- Вы курите? – спросил я.
- Да, - ответил депутат.
Я принёс из кухни пепельницу и табурет. Поставил табурет между нами и установил на него пепельницу. Мы одновременно закурили. Курил он такие же сигареты, как и я – L&M lights, правда, вот зажигалку имел дорогую, по-моему, даже в золотом корпусе.
Клерк, словно статуя со стаканом в руке стоящий поблизости от депутата, не курил. Это был по-своему уникальный человек. Он имел свойство исчезать из поля внимания, не освобождая занимаемого пространства, для чего нужен специальный талант.

- Лариса росла трудным ребёнком. В подростковом возрасте она связалась с плохой компанией. Возможно, так она боролась с воспитанием родителей, которые ничего плохого ей не желали, но, по-видимому, излишне опекали её. Она была единственным ребёнком в семье. К тому же очень болезненным, - продолжал свой рассказ депутат. - Понятное дело, родители - на самом деле очень добрые люди - заботились о ней. Короче говоря, Лариса стала наркоманкой. Несколько раз она убегала из дому. Я помогал в розысках и находил её пару раз в настоящих притонах. Один раз – в наркоманской квартире – она, потерявшая всякий человеческий облик, лежала в компании с другими такими же невменяемыми подростками на грязных матрасах.

 Дышать было невозможно – в квартире стоял какой-то угар из смеси табачного дыма и ещё чего-то мерзкого.
Всюду грязь, окурки, окровавленные шприцы. Телевизор включен, по нему идут новости, но никто их не смотрит. На кухне - покрытая засохшей грязью посуда, в раковине – помойка, пустые бутылки катаются по полу. Полный ужас. Если б  родители Ларисы нашли её  в такой клоаке, с ними  случился бы инфаркт. В зале - темно, телевизор мерцает и бубнит, на полу валяются матрасы и одеяла, а на них - обалдевшие от наркоты подростки.

На кухне какой-то длинноволосый ублюдок варит в кастрюльке зелье из маковой соломки. Грязные патлы у него висят сосульками. Глаза бессмысленны,  не понять, сколько ему лет, то ли 20-ть, то ли сорок.

 В куче тряпья я раскопал Ларису и попытался привести в чувство. Тогда ей было всего 14 лет. Худенькая, бледная, я удивляюсь, как она не погибла тогда. Непонятно, чем она питалась целую неделю. На кухне валялись какие-то объедки, упаковки от печенья, имелся даже холодильник, но в него я не заглядывал. Я попытался привести её в чувство, звал её, Лариса, Лариса, очнись. Она что-то мычала в ответ, волосы засалены. На ней была чужая, грязная, какая-то нелепая, красного цвета кофта. А из дому она ушла в хорошей одежде: дорогой кожаной курточке, джинсах. Но джинсы на ней были вроде бы свои, правда, расстёгнутые и чем-то облитые. У меня сердце замерло, когда я попробовал представить, чем она могла тут заниматься. Рядом лежали два каких-то тщедушных юноши и одна полураздетая девочка. Двумя лёгкими пощёчинами я привёл Ларису в чувство и повёл  в ванную, чтобы ополоснуть ей лицо. «Заберу отсюда и сразу в больницу на обследование. Мало ли какой заразы она могла подхватить здесь. И родителям пока ничего не говорить. Полежит в больнице немного. Там её приведут в нормальное состояние, а потом - домой», - соображал я.

В ванной, даже  не закрывшись, какая-то парочка занималась развратом. Достаточно взрослые парень и девушка. Хотя трудно было определять их возраст. Я выгнал их из ванной. Парень попытался возмутиться, но я быстро его утихомирил. В молодости я серьёзно занимался боксом. Да и наркоманы все эти не могут по-настоящему сопротивляться. Они вялые и слабые.

Короче говоря, вытащить Ларису из этого притона мне не составило особенного труда. Я отвёз её в одну хорошую больницу, заведовал которой мой друг, и устроил её там нелегально, так, чтобы никто не знал. Выяснилось, что Лариса уже долгое время употребляет разные виды наркотиков: героин, опиум, гашиш, какие-то таблетки, полный букет. Она даже клей «Момент» нюхала.

Продержали её в больнице около месяца, сколько было возможно. Мой друг, хотя и главный врач, то есть заведующий, тоже имеет своих начальников. Всякие разговоры насчёт непонятной больной начинались. Тем более она лежала не в наркологическом отделении, а в самом обычном, хотя и в отдельной палате. Родителей пришлось известить. Как не хотел я их травмировать, деваться было некуда, они должны были знать, что их дочь наркоманка. Но то, что в больнице у неё нашли ещё и… несколько венерических заболеваний, я, конечно, утаил. Лариса оказалась в  ужасном болоте. И что самое страшное, она сама стремилась туда, как будто бы хотела умереть. Мать с отцом она ни во что не ставила. Если кого-то хоть немного слушала, то это меня. Ведь я всегда старался быть ей другом. Она это чувствовала. Обращалась ко мне с разными просьбами. Денег я  не давал, отлично понимая, на что они могут быть истрачены – на  сигареты, наркотики и алкоголь. А подарки делал. Джинсы из Америки привёз. Платье один раз, французское, подарил. Она его ни разу не надела. Всё предпочитала джинсы и спортивные костюмы. После больницы подстриглась, чуть ли не на лысо и три месяца вела себя абсолютно спокойно, нервов никому не мотала. А потом вновь сбежала. На этот  раз нашёл я её в подвале. Не буду описывать всех увиденных мною ужасов, скажу одно, наркоманская квартира – цветочки, по сравнению с тем, что я увидел в подвале. Там были гниющие бомжи. Самые натуральные гниющие бомжи. И среди них - Лариса. Она обнюхалась столярным лаком и совершенно не понимала, где находится. Вместо нормальной одежды на ней были какие-то невообразимые лохмотья.

«Лариса, господи, что с тобой?» - говорил я.
 А она не узнавала меня. Смеялась каким-то бессмысленным смехом. «Надо прибегнуть к решительным мерам. Так больше продолжаться не может. Иначе она погибнет», - сделал вывод я.

В то время я только начинал свой бизнес. А о политической карьере даже и не помышлял. У меня имелись кое-какие знакомства, благодаря которым Ларису удалось поместить в хороший санаторий закрытого типа. Там она продержалась полгода. Когда в нас, во мне и в её родителях, затеплилась надежда на её выздоровление, она исчезла. Просто сбежала из санатория. Без сообщников, я думаю, дело не обошлось. Не знаю, что случилось. В санатории, это было видно по всему, ей становилось всё лучше и лучше. Она посвежела, повзрослела, и даже немного пополнела. Занималась учёбой с репетиторами. Увлеклась музыкой, языками. Родители не нарадовались на неё. Ведь она впервые заговорила с ними на нормальном человеческом языке. Мечтала поступить в  университет на факультет лингвистики, завела себе аквариумных рыбок и попугайчика. Играла на скрипке. Слушала много музыки и не какой-нибудь рок, а хорошую классическую музыку или музыку из кинофильмов. В общем, становилась нормальной, хорошей, красивой девушкой. Писала стихи. Мы уже подумали, что вскоре заберём её домой. И вдруг, ничто не предвещало беды, она сбежала. Я искал её всюду, задействовал все свои связи. Обратился даже, хотя предпочитаю этого никогда не делать, к криминалитету, но ничто не помогало. Ни малейших следов её пребывания в городе и окрестностях. Поиски продолжались уже второй месяц. Пришлось написать заявление в милицию. Объявили в розыск. Надежды, конечно, было маловато. Но мы не имели права унывать.

Отсутствовала Лариса целый год. И где она пребывала всё это время, до сих пор неизвестно. Приехала сама, заявилась домой, как ни в чём не бывало. Здоровая с виду, ухоженная, нормально одетая. Короткая причёска, на лице - ни капли косметики. Счастью родителей не было предела. В первые дни они ни о чём не расспрашивали свою блудную дочь, достаточно было того, что она вернулась  живой и невредимой. Потом обнаружились некие странности в её поведении. Странностей у неё всегда хватало, но теперь это было нечто совершенно новое, непонятное, пугающее. Во-первых, Лариса ничего не рассказывала о том, где находилась целый год, чем занималась и на какие средства жила. Во-вторых, она не скрывала больше своей отчуждённости от родителей. Мало того, она прямо заявляла им, что они для неё чужие люди и то, что они всё-таки являются её физическими родителями, её совершенно не волнует, поскольку это чистая случайность. Если им хочется кормить её, одевать, обеспечивать, то пусть делают это, пока не надоест, она же сама продолжать учёбу не собирается.
Работать Лариса, по всей видимости, тоже не собиралась. Ради приличия она говорила, что, конечно, найдёт себе подходящую работу, как только обнаружит, что ей не на что больше жить, а пока родителям нравится её содержать, она будет заниматься тем, чем хочет. Однако чем она хочет заниматься и как собирается проводить всё своё время, оставалось загадкой. Родители на её заявления недоумённо пожимали плечами. Они решили, что пусть их дочь немного оклемается, придёт в себя, пообживется, ведь неизвестно, где она была целый год и что видела; вполне возможно, что она получила какую-нибудь психологическую травму за время своего отсутствия. Придёт время, и всё откроется. А сейчас ещё рано. Ведь она возвратилась недавно. И слава Богу, что вообще возвратилась. Нельзя сейчас тревожить её, к чему-то принуждать и так далее. Так думали родители.

Шли дни. Лариса всё меньше и меньше разговаривала с родителями. Сидела всё время у себя в комнате и неизвестно чем занималась. Выходила только к завтраку, обеду и ужину.
«Хорошо, что у неё аппетит нормальный, не как раньше», - думала мать, наблюдая, как её дочь молча уплетает котлеты.
Депутат прервался, поднял с пола стакан и сделал три глотка воды. Я взял бутылку и восполнил его запас жидкости. Так же, как и свой.
«Он, наверное, подозревает, что у нас с Ларисой образовался роман, потому так подробно всё рассказывает, - подумал я, - необходимо прояснить, что между нами ничего не было. Однако послушаем дальше, что он расскажет. Пока что ещё ничего не ясно».

- Со мной Лариса тоже не разговаривала. Я всей душой переживал за неё, беспокоился о её будущем. Мягко советовал ей завершить образование в школе. А там она станет самостоятельной, и я, конечно, помогу ей устроиться на приличную работу.

 Ларисе шёл 16-й год. Она превратилась в высокую красивую девушку, отпустила длинные волосы. Все мы искренне надеялись, что наркотики, и всё дурное, с ними связанное, навсегда осталось в прошлом; что с каждым днём своего взросления, она будет становиться хорошим, светлым и красивым человеком. Лариса стала носить платья, вернее сказать, кроме платьев она вообще теперь больше ничего не надевала. Я смотрел на её высокую стройную фигуру, всё ещё по-детски угловатую, и видел, что она обещает в будущем стать очень красивой женщиной. Только бы дурное прошлое больше не возвращалось. Действительно, с наркотиками и притонами в тот период, мне думается, всё уже было покончено. Ведь она совсем не выходила из дому и даже, по-моему, сигарет не курила. Мне родители почти каждый день докладывались о поведении Ларисы. Я столько раз спасал её жизнь и просто так, несмотря на то, что у меня, как у делового человека имелось очень мало свободного времени, не мог прервать опеку над их дочерью. Иногда они просто не знали, что делать. Я их понимаю. В подобных ситуациях труднее всего принимать решения самым близким людям. Требуется кто-то посторонний, внимательный и понимающий. Так я думаю. Хотя может  и ошибаюсь.
 Как бы там ни было, я уже не мог считать себя посторонним человеком для этой семьи. Лариса для меня стала как бы любимой племянницей. Я считал своим долгом, как могу продолжать оберегать её. К тому же разговаривать с ней я мог без лишних сюсюканий, просто, как друг. Так повелось между нами. И мне верится, что всегда Лариса видела во мне не взрослого покровителя, друга семьи и доброго дядю, а именно друга, который не станет читать нотаций по поводу, например, того, что она украдкой курит в форточку. Я и не читал ей никогда морали, а просто, здраво размышляя, пытался объяснить, почему те или иные вещи вредны, а другие полезны, и почему нам всем иногда хочется заниматься заведомо вредными вещами. Родители как будто знали, что все бедствия, связанные с их дочерью, ещё впереди.

Её смирное молчаливое домоседство представлялось затишьем перед бурей. Её мама делилась со мной опасениями, говорила, что раньше по сравнению с теперешней ситуацией было даже как-то спокойнее. Наверное, это не подходящее слово, но раньше было примерно ясно, что происходит с дочерью – она попала под влияние плохой компании, стала наркоманкой, убегала из дому, и было известно куда – в какие-нибудь наркоманские притоны или подвалы. Сейчас же ничего этого не происходит и хорошо. Зато во взгляде Ларисы иногда проступало что-то прямо-таки дикое.

 Один раз, чего никак невозможно было ожидать от молоденькой девушки, Лариса посмотрела на мать вот таким диким взглядом, когда та без стука вошла к ней в комнату, чтобы позвать к обеду, прищурилась, этот взгляд – словно две чёрные дырки в глазах не мог принадлежать её дочери, какой бы прожженной наркоманкой в недавнем прошлом она ни была, посмотрела, оскалилась и тихо зарычала, как дикий зверь. Мама очень испугалась, отшатнулась и спросила: «Что ты, доченька?» Лариса отвернулась, ничего не отвечая. Мама, всерьёз обеспокоенная за душевное состояние дочери, вышла из комнаты. «Иногда мне кажется, - рассказывала её мама, - что Лариса нас, меня и отца, просто ненавидит лютой ненавистью. За что? Что мы такого ей сделали? Всегда желали ей только добра. А в последнее время буквально по струнке перед ней ходим».

 Я решил поговорить с Ларисой, хотя и не очень надеялся, что она станет со мной разговаривать. Но допустить, что б она диким зверем рычала на свою родную мать, я не мог.

 Я пришёл к ним домой днём, родители были на работе, дома была одна Лариса. Она молча пропустила меня в квартиру и сразу же ушла к себе в комнату. Я снял пальто, разулся и тихо прошёл в зал. Я ещё не знал, что в квартире никого нет, кроме неё. Необычная тишина немного поколебала мою решимость к серьёзному разговору. Мне почудилось, что я один в пустой квартире. Громко тикают настенные часы, бордовые шторы задёрнуты, из-за закрытой двери комнаты Ларисы, где она скрылась, не слышно ни малейшего шороха. «Быть может, она спала, когда я пришёл? Открыла дверь, думая, что дома ещё кто-то есть, и вновь отправилась спать?» - гадал я.

В их не очень дорого обставленной квартире как всегда наблюдался идеальный порядок. Тёмная, старинная, оставшаяся в наследство от бабушки мебель сверкает полировкой, все вещи лежат на своих местах.

Я прошёл на кухню. Набрал из-под крана воды и выпил.
 «Что же делать? - думал я, - дождаться прихода её родителей, а потом поговорить с ней? Или попытаться завязать разговор сейчас? А что если она спит? Ну, если спит, я не стану её будить. Покину квартиру, захлопнув дверь на защёлку. А поговорю в другой раз».

В связи с работой в бизнесе времени у меня было не так много. Я составил себе примерный план разговора. Я хотел ей рассказать о себе и о своих отношениях с родителями. О том, как раньше я их тоже не понимал, а порой ненавидел, но, повзрослев,  узнал, что они действительно желали мне добра. И что действительно, если б прислушивался к их советам, я избежал бы многих ошибок в жизни. Родители всегда пытаются передать нам свой жизненный опыт, чтобы мы избежали лишних неприятностей.

Я тихонько постучал в дверь комнаты Ларисы. Никакого звука в  ответ. Я чуть-чуть толкнул дверь, она приоткрылась. Я вошёл. В комнате розовый полумрак – шторы плотно задёрнуты, на столе тоненькой струйкой курится китайская ароматическая палочка. На низком и широком диване сидит Лариса и, не мигая, смотрит в пространство перед собой. Распущенные волосы свободно спускаются по плечам и лопаткам. Домашний халат едва запахнут. Лариса сидела, выпрямив спину, широко расставив ноги. Острые колени смотрят вперёд, так как будто Лариса готова в любую секунду встать и побежать. Её странная поза удивила меня, но не слишком. В голове мелькнула мысль, что, может быть, она занимается медитацией, мода на которую в то время как раз началась. Но она не занималась медитацией так, как обычно занимаются ею любители йоги или ещё каких-нибудь экзотических течений. Лучше бы она действительно в то время йогой занялась.
 «Лариса», - тихонько позвал я. Она в тот же миг повернула голову и откликнулась:
- А, дядя Гена, что же ты стоишь там, на пороге, проходи.
Сказав это, она очень приветливо улыбнулась.
 «Надо же, - подумал я, - словно бы она не была занята секунду назад какими-то глубинными размышлениями»

Секунду назад лицо её было серьёзно, напряжено, как и всё тело. А увидев меня, она тут же расслабилась, вальяжно откинулась на спинку дивана и положила ногу на ногу, не удосужившись даже запахнуть полы халатика. Длинные её бёдра обнажились почти до трусиков. Это меня смутило. Но всё же не так, как то, что я увидел чуть позднее у неё на столе рядом с курящейся палочкой.

Здесь необходимо понять. Я знал Ларису маленькой девочкой, голозадым ребенком, и уже давно испытывал к ней почти отцовские чувства. И даже значительно позже, когда она  стала девушкой, девушкой расцветающей, как цветок, и выявляющей с возрастом все черты сексуальной привлекательности, я не мог на неё смотреть как на женщину. Я всегда видел в ней ребёнка и абсолютно никаких сексуальных токов по направлению к ней даже неосознанно не испытывал. Она много болела, я уже говорил. Я переживал за неё, как за страдающего ребёнка, искал лекарства и так далее. Потом, когда она начала беситься с наркотой, я снова переживал за неё, воспринимая её поведение как своеобразную болезнь и снова старался помочь.
Я прошёлся по комнате, собираясь с духом начать важный разговор о родителях, об  уважении к ним. И тут на столе рядом с курящейся палочкой я увидел некую продолговатую штуку чёрного цвета. Я присмотрелся и чуть не сел на пол от изумления: сомнений быть не могло – на столе бесстыдно голый лежал огромный резиновый фаллос, какие продаются в специализированных магазинчиках для взрослых. Я забыл о первой фразе своего важного разговора и стал думать, как же мне прореагировать. Очевидно, она специально оставила эту штуку на виду, надеясь смутить меня этим. Это похоже на какое-то подростковое хулиганство или, может быть, бунтарский вызов ханжеству взрослых. В таком случае надо вести себя спокойно и не поддаваться на провокации.

- Мамочка с папочкой придут через три часа, - проворковала Лариса, изучающе разглядывая меня.
Я отвёл глаза от стола, взглянул на неё и через силу сказал:
- Я хотел поговорить с тобой Лариса о… серьезных вещах.
Пока я выговаривал эту фразу, я смотрел на Ларису. В продолжение всего взгляда я обнаруживал в её облике много нового, что раньше возможно сознательно мною не замечалось. Как достаточно опытный в сексуальном деле мужчина я увидел, что Лариса буквально переполнена сексуальными знаками, направленными не столько ко мне, сколько вообще вокруг, в пространство. Глаза её похотливо блестели, нижние веки преобразовались в сексуальные складки, губы влажно сверкали, тонкая ткань халатика не скрывала торчащих сосков небольших упругих грудей. К тому же халатик почти распахнулся. Было в её взгляде что-то такое никогда мною ранее не виданное – она смотрела доверчиво, открыто, открывая своё неприличное влечение и своей предельной открытостью нивелируя вину за него. Она не знала чувства вины в связи с увиденным мною фаллосом, лежащим на столе, в связи со своим вожделением, наполняющим комнату специфическим сладковатым запахом, присутствия которого не в силах был скрыть дымок ароматической палочки. Но это не было чистой невинностью природы. Чувство вины полностью вытеснялось в ней другим чувством – чувством мистического или сакрального предназначения или ещё чего-то там такого потустороннего. Я это сразу понял. Вот почему в начале её поза навела меня на мысли о йоге и  медитации. В каких-то духовных практиках секс используется в качестве некоего энергетического начала. Я плохо ориентируюсь во всех подобных вещах, но в случае с Ларисой интуиция меня не обманула. Чувство вины по поводу своей сексуальности или, скорее всего, гиперсексуальности вымещалось в ней неким чувством сакрального. Позже мои мысли подтвердились неожиданным образом. А в тот момент своим трансом она заразила и меня, и я впервые испытал к ней сексуальное влечение. Но сразу же подавил его, поскольку оно сильно смешивалось во мне с чувством развратного, инцестного, в общем запретного.

- О чём же ты хотел поговорить со мной? – спросила Лариса.
- О родителях, - выдохнул я.
- Это скучно. Мне бы хотелось поговорить с тобой о… сексе, - сказала она.
Я не знал, что сразу ответить, поэтому только хмыкнул. Ещё в глазах Ларисы, кроме влажного блеска похоти, я заметил какую-то искру безумия. Наверное, её-то я и принял поначалу за дух мистического, вытесняющий в ней вину. Позже, конечно, я переосмыслил всё в свете новых событий и определил, что это была именно искра безумия. Её серые глаза были в  тот момент почти чёрными. В них словно бы кто-то залил оливкового масла. И время от времени они вспыхивали, словно бы кто-то подносил огонь, и мгновенно гасли, снова вспыхивали и гасли. Как всё же сходны, думается мне, внешние признаки любовного исступления и безумия.

Депутат глотнул воды, подкурил новую сигарету и продолжил:
- Я старше Ларисы на 22 года. Тогда ей было 16 или около того, а мне соответственно 38. Мужик в расцвете сил. Бабок куры не клюют. Сам понимаешь, проблем с женщинами у меня не было. Однако  жениться всё как-то времени не хватало, да и смелости. К тому времени я уже был один раз женат. Но семейная жизнь не заладилась. Наверное, моей первой жене не понравилось, что я всё время занят. Я приносил ей деньги, хорошие деньги, но ей видимо, нужны были не деньги, а я сам. Короче говоря, она сказала, что жить так больше не может, и ушла от меня. И ребенка забрала. Да, у меня есть ребенок от первого брака, дочь.

В тот день от Ларисы я даже не ожидал ничего подобного. Она полулежала на диване, я собирался начать серьёзный разговор о родителях, стараясь не смотреть в сторону стола, на котором лежала совсем не подобающая для комнат молоденьких девушек штука – искусственный фаллос. Эта штука всё время отвлекала меня, не давая собраться с мыслями. В конце концов я совсем отвернулся от стола, присел на диван, чтобы собой загородить преступную штуку от глаз Ларисы. Будто бы не она её туда положила. Начал что-то говорить. Вдруг Лариса взяла мою ладонь и положила себе на…  бедро. Нет, буду честен, не на бедро, а на лобок. Я сразу же отдёрнул руку, словно ошпарившись. Однако успел почувствовать, что она без трусиков. Совершенно сбитый с толку я замолчал. И, вероятно, покраснел. Лариса тем временем сняла с себя халат, оказавшись совсем голой, и улеглась так, что её ноги оказались у меня на коленях.

- Трахни меня, дядя Гена. Ты ведь всегда этого хотел, - сипло сказала она.
Я хотел воскликнуть «немедленно оденься», но как будто онемел. Мне стало душно. Она лежала и, тихонько ёрзая, пододвигала ко мне своё лоно. Ноги её тёрлись о мои бёдра. В комнате ни темно, ни светло, а как-то розово. Да ещё палочка эта китайская курится. От этого сладкого дыма  у меня, я думаю, закружилась голова. Какое-то затмение нашло на меня. Я протянул руку и положил  ей на лоно. Там всё было влажно. Влажно и горячо. Она застонала и стала ёрзать сильнее. Я всунул ей палец внутрь, потом ещё один, начал двигать. Она стонала. Мне вдруг сделалось жарко, галстук давил на шею, пиджак показался тесным. Да ещё эти курения. Я ничего не говорил. Хотя в голове вертелась не высказанная фраза: «Лариса, нельзя так обращаться со своими родителями».
Конечно, я не так хотел всё сказать. Но смысл был примерно таков: «Родителей надо уважать, какими бы противными они нам порой не казались».

Но я молчал, и всё продолжал двигать пальцами у неё внутри. Я знал, что она уже давно не девственница. Из неё вытекало много сока. Одна её нога лежала у меня прямо на ширинке. Она чувствовала, как я возбудился. Но я ни о чём таком не думал. Я находился в каком-то ошарашенном полузабытьи. В голове продолжала вертеться мысль об уважении к родителям. Я не мог не заговорить с ней об этом. Мне надо было сказать ей по этому поводу хотя бы что-то. Наверное, меня просто зациклило на этом важном разговоре. Ведь с ней в последнее время вообще никто не мог нормально поговорить, ни отец, ни мать, ни я. Поэтому я поставил себе целью обязательно поговорить с ней: недопустимо, чтоб она рычала на родную мать.

- Лариса, - глухим голосом начал я, - твои родители очень хорошие люди. Я их знаю давно и могу сказать об этом с определённостью.
 Она что-то простонала в ответ. Руки мои двигались автоматически, отдельно от головы. Я вытащил из неё пальцы, взял со стола искусственный фаллос, осторожно пристроил его к входу во влагалище, немного подвигал им и медленно ввёл внутрь. Сначала наполовину, а потом глубже. Я стал трахать её искусственным фаллосом. А с губ самопроизвольно слетали фразы – это не было размышлением взрослого друга о жизни, а просто отдельные тупые фразы, о том, как нужно уважать своих родителей.

«Твоя мама не спит ночами из-за тебя. У отца появились седые волосы. А ведь он совсем молодой», - без всякого выражения говорил я. А рука усердно продолжала работать фаллосом внутри неё. У меня как будто произошло временное раздвоение личности. Мой разговор всё же вылился в чтение морали.

- Все мы в юности проходим через это. Нам хочется бунтовать, мы не принимаем порядка мира, установленного взрослыми, - говорил я, всовывая в неё искусственный член, - этот бунт закономерен. Мы все и даже твои родители, так или иначе, прошли через нечто подобное. И поэтому мы вправе указывать вам, молодым, на ошибки. Мы можем уберечь вас, молодых, от непоправимых шагов, ведь у нас есть опыт. Всем вам взрослый мир кажется косным, скучным, несправедливым, а иногда гадким. Вы обвиняете нас в лицемерии… А сами… сами… Какие у вас устремления? Чего вы хотите добиться своей музыкой, дискотеками, пьянством, наркотиками? Учиться вы не желаете, работать тоже, о будущем не думаете. Для вас этого будущего как будто вовсе нет. Вы считаете, что старость это не про вас, и что вы не доживете до таких лет, где требуется ответственность. Вы хотите сейчас и сразу только наслаждений, веселья и денег. И чтоб вас оставили в покое.

Ритм и амплитуда движений моей руки с фаллосом увеличились, в месте приложения усилий слышались хлюпающие звуки, значит, я всё делаю правильно. Теперь вся моя кисть была в смазке. Я приостановил процесс, подогнул манжету рубашки, чтобы не замочить, и с новой силой возобновил периодические движения. Я словно бы взбивал масло в специальной тубе-маслобойке - долгая монотонная хозяйственная работа:
- Взрослых вы совсем не уважаете. Вам кажется, что мы только и стараемся лишить вас свободы и развлечений. Вот ты, Лариса, почему ты не уважаешь свою мать? Грубишь ей, пугаешь… Разве это хорошо? Я знал тебя хорошей девочкой, умненькой, настоящей помощницей… А потом что-то случилось. Ты попала в плохую компанию, - в такт движению резинового члена слегка подрагивала нога Ларисы, лежащая на моей ширинке, прямо на моей твердой плоти, - стала употреблять наркотики. Помнишь, как я тебя спасал? Это горе, настоящее горе для семьи. Не знаю, чего вам не хватает. Сытые, обутые... Семья полная, благополучная. Родителя всегда заботятся и желают самого лучшего. Школа, досуг, всяческие кружки и секции – всё для вас, молодежи. Лишь бы вы только выросли нормальными гражданами свой страны, достойными членами общества, - в этот момент я особенно глубоко всунул в неё искусственный фаллос, так, что она охнула, - достойной сменой, ведь вы  - наше будущее, кроме вас у страны никого больше нет. Лариса… Я верю, что всё у тебя будет хорошо. Ты исправишься, иначе и быть не может. Ведь у тебя такие хорошие родители. Твоя мама… она души в тебе не чает. Твоя мама всегда будет любить тебя, какой бы плохой ты не была. Ты об этом знаешь? Ты это потом поймешь и, дай бог, чтоб у тебя была возможность возвратить потом ей всю её любовь, оплатить все её седые волосы, - увещевал я.
 Лариса только стонала. Заговорила она только один раз, когда сказала: «Я плохая. Я очень, очень плохая». Я принялся, конечно же, уверять её, что она ошибается. Что на самом деле  не такая уж она и плохая, как думает о себе. И даже напротив - хорошая. А рука глубже всовывала в неё фаллос.
Не помню, сколько это продолжалось. Час или около того. Курительная палочка на столе сгорела и погасла. Я закончил автоматическое чтение морали. Вынул из неё фаллос. Вытер руку об её халатик. И как ни в чём не бывало, принялся прощаться с ней. До прихода родителей оставалось не так много времени, а встречаться с ними в этот день мне почему-то не хотелось.
- До свидания, Лариса.
Она, измождённая, продолжала лежать на диване.
- Помни о том, что я тебе говорил. Родителей своих всегда надо уважать. Нельзя делать им больно. А твои родители такие особенные люди, и так много пережили из-за тебя, что, я думаю, хватит им уже переживаний. Подумай об этом. Ты хорошая девочка, Лариса. Я давно тебя знаю. У всех в молодости бывают ошибки. Но расстраивать родителей, уж поверь мне, не стоит.
Я уже открывал дверь комнаты, когда удачная идея посетила меня. Я тут же озвучил её:
- Лариса, если в течение этого года я не услышу от твоих родителей никаких жалоб на тебя, я подарю тебе тысячу рублей. И ты в моём присутствии купишь себе на них всё, что захочешь.
Тысяча рублей - в то время это была довольно неплохая сумма. Она вздохнула в ответ. И я ушёл.

Необходимо иметь кое-какое представление о семье, в которой воспитывалась Лариса. Отец её в годы застоя был партийным функционером. Он был в близких отношениях с моим отцом – простым рабочим бригадиром кузнечно-прессового завода – и поэтому взял надо мной своеобразное покровительство. Мне как комсомольскому лидеру очень пригодились советы и помощь отца Ларисы, хотя он не намного был старше меня. Началась перестройка. Ларисе тогда было лет 10-ть. Все чиновники, в том числе и её отец быстренько, так сказать, сменили ориентацию.  И фактически остались при своих должностях, хотя названия их сменились. А я организовал кооператив. Это было ещё в том городе, где все мы жили раньше. В том небольшом городе отец Ларисы являлся большим начальником. Но всем в доме заправляла её бабушка, мать отца. Решительная женщина. Не знаю, почему она меня недолюбливала. Дед, то есть муж её, был КГБ-шником, пенсионером, пока не умер от инфаркта. Отец Ларисы - своеобразный человек, такие сейчас редко встречаются – идеалист. Он искренне верил в коммунизм. Потом также искренне стал верить Горбачёву. При этом любил оперу, классическую музыку и всё такое. Жестокое время, начавшееся после перестройки, сломило его, он не удержался на своём посту. Видишь ли, он не понимал, что такое коррупция, несмотря на то, что сам в своё время воспользовался её плодами. На сговоры не шёл, о взятках и слышать не хотел. Одно слово - идеалист. Поэтому и не удержался. В их доме всегда поддерживался какой-то высокий и строгий дух. Бабушка, женщина старого воспитания, создала в доме ряд строгих правил, соблюдать которые были обязаны все.

Когда отца Ларисы уволили, была там какая-то скандальная история, чуть ли не до суда дела дошло - его, без сомнения, подставили - он решил перевезти семью в другой город. Я помог им в этом. И, вообще, помня старую дружбу,  принялся опекать их своеобразную, старомодную семью. Ни мать, ни отец не поспевали за темпом нового времени. К моменту их переезда я уже жил в этом городе, и дела мои шли относительно неплохо. Я помог отцу Ларисы устроиться в одну фирму на руководящую должность.

В этот момент я отвлёкся от рассказа депутата и вот о чём подумал: «Зачем он мне, по сути, постороннему человеку, всё так подробно рассказывает? Это очень странно. Даже если он и подозревает меня в любовной связи с его женой, этого мало для столь интимных откровений. Здесь что-то другое».
Я опять вспомнил разговоры с Ларисой. «Ни она, ни её муж, в данный момент выкладывающий мне душу, не похожи на откровенных лжецов. Однако оба они чего-то не договаривают. Вернее муж её не договаривает сейчас, а она не договаривала тогда».

Я взглянул на человека, похожего на клерка. Тот с каменным лицом стоял на своём прежнем месте и, не шевелясь, держал стакан воды. Наверное, он очень приближён к своему хозяину или глухонемой, подумал я насчёт него.
«Насколько далеко может зайти он в своих излияниях, если не сдерживать его?» - подумал я насчёт депутата.

Депутат словно прочёл мои мысли:
- Тебя, вероятно, беспокоит вопрос, почему обо всём этом я рассказываю тебе? – спросил он, буравя меня взглядом.
Я промолчал. Он продолжил:
- О таком обычно не говорят, я понимаю. Открывать тебе мельчайшие подробности нашей с Ларисой жизни меня заставляет уверенность в том, что она при встрече с тобой много чего успела тебе наговорить. Я уверен, она говорила тебе обо мне. Из её рассказа ты мог не так всё понять. Лариса обладает талантом располагать к себе малознакомых людей, особенно таких романтичных молодых людей, как ты. Она, сама того не ведая, имеет очень большое влияние на юные умы, и своими разговорами, как бы вербует для себя сторонников, безоговорочно подчиняя  их  себе. Об этом странно слышать, не зная всей её истории. Но я сообщаю тебе это, чтобы ты осознал всю серьёзность разговора. Лариса сама катится в беду и чужих, ни в чём не повинных людей за собой увлекает. Дослушай меня до конца, и ты поймёшь, что я хочу сказать. Я предполагаю, как сильно Лариса могла успеть повлиять на твой ум. У меня не остаётся никакого другого выхода, кроме как всё, ничего не утаивая, рассказать тебе.

- Если вы думаете, что у меня с Ларисой что-то было, вы ошибаетесь, - неуверенно промолвил я.
- Я не думаю, что у вас что-то было. Если ты имеешь в виду постель.
- Она переночевала у меня, и больше ничего между нами  не было, - произнёс я и тут же заволновался – не сказал ли я лишнего?
Депутат, услышав это, нахмурился, задумался и стал доставать из пачки сигарету.
- Дело не в этом, - бросил он, отмахиваясь сигаретой. – Ты плохо себе представляешь, в какую беду способна втянуть тебя Лариса. Она снова исчезла, я хочу разыскать её. Но это трудно, поскольку она уже не та маленькая девочка, что была раньше. Выслушай меня, пожалуйста. Я не стал бы так долго с тобой разговаривать, если б не надеялся на твою помощь.
И депутат продолжил свой рассказ:
- Как ни трудно мне об этом говорить, после тех нравоучений, того разговора, вылившегося во что-то недоступное разумному пониманию, я стал приходить к Ларисе через день, в дневные часы, когда она была дома одна. Я заходил к ней в комнату – шторы всегда плотно задёрнуты – она сидит на диване в своём халатике всегда в одной и той же позе и напряжённо смотрит в пространство. Курительная палочка на столе дымилась не всегда. Однако искусственный фаллос присутствовал постоянно. Я приходил к ней, садился рядом на диван, она молча снимала с себя халатик и клала ноги мне на колени. Её лоно, уже влажное и готовое, оказывалось очень близко ко мне. Я брал со стола искусственный фаллос, вставлял в неё, а потом ритмично двигал. Данное действо, мне думается, превратилось для нас в какой-то магический ритуал тел. Тел, потому что сознание в нём участвовало очень мало. Дело в  том, что, вставляя в неё фаллос, я начинал разговор о различных вещах – в целом это были воспитательные беседы. Мы говорили о друзьях, о родителях, вообще об отношениях между людьми. Она спрашивала – я отвечал. А тела наши в это время, словно заколдованные, выполняли свой ритуал. Мои руки, словно руки зомби, обслуживали её розовое, горящее от страсти тело. Движения каждый раз были до последней мелочи одинаковыми, точными, как работа часового механизма. Я садился, она, обнажившись, укладывала свои длинные ноги поперёк моих бёдер, я брал искусственный член, вставлял в неё и начинал плавные размеренные движения. Больше ничего наши тела не делали. А мозги вели беседы на разные, как мне кажется интересные темы.

По вечерам я приходил к ним домой снова и рассказывал в основном матери, о чём мне удалось побеседовать с их дочерью. Лариса по-прежнему не хотела говорить с родителями. Знали бы они, каким странным ритуалом мы занимаемся во время бесед. Меня просто ужас берёт при мысли, что они могли узнать об этом. Ведь они доверяли мне, как родному человеку.

Всё продолжалось где-то чуть меньше года. Иногда я думаю, что во всём произошедшем виноват я. Взрослый мужчина, сам того не ведая, растлил 16-летнюю девушку. Фактически, так оно и есть. Если смотреть со стороны, одно обстоятельство смягчает мою вину – Лариса уже в 14 лет была растлённой особой, и растлила она себя сама. И ещё – я был не властен над собой. Как только я переступал порог её спальни, личность моя словно раздваивалась. И я не мог бороться с этим. И потом, уже в то время, как мне кажется, я любил её. И смею надеяться, она любила меня. Какой бы неестественной ни была наша связь, всё же это была любовная связь. А в том, что случилось потом, я не виноват. А случилось вот что.

Однажды в квартире раздался телефонный звонок. Трубку взяла мама. Низкий мужской голос попросил к телефону Ларису. Мама хотела выяснить, кто спрашивает, но выяснить ей это не удалось. Она поняла лишь одно – звонят из какой-то организации, с которой Лариса заключила некие соглашения. Лариса бросилась к телефону, так как будто последние два года ожидала этого звонка. О чём с ней говорили – непонятно. Лариса только кивала головой и взволнованно в трубку говорила: «Да, да, да».
После звонка она немедленно оделась и покинула квартиру. Удержать её или хотя бы выяснить, куда она направляется, не представлялось возможным. Возвратилась Лариса поздно вечером, радостно-возбуждённая, не поужинав, закрылась в своей спальне и сразу же легла спать.

На следующий день после полудня она вновь ушла из дому. Вот что удивительно, последние два года она и носа из квартиры не показывала, даже в окна не смотрела. Всё норовила зашторить их, будто скрывалась от дневного света. Школу бросила. В общем, боялась выходить даже на лестничную площадку, не говоря уж об улице. А тут после загадочного звонка, она стала уходить из дому каждый день  после обеда и возвращаться ближе к полуночи. Пару раз она не ночевала дома.

«Куда она ходит?» - недоумевала мама. Всё это связано с телефонным звонком, справедливо подозревала она. Надо сказать, что больше Ларисе не звонили. Тот звонок был единственным и последним, как предвестник несчастья. Примерно в то же время из дому стали пропадать ценные вещи. Деньги и драгоценности. Раньше, даже будучи наркоманкой, Лариса никогда не воровала в доме. А тут… Родители не знали, что и подумать.

Когда пропала шкатулка с бабушкиными украшениями, в ней находилось несколько уникальных фамильных драгоценностей: брошь с сапфирами, колье, серёжки и ещё что-то очень ценное, родители обратились за помощью ко мне. Уже понятно, что наши с Ларисой дневные беседы, сопровождаемые фаллическим ритуалом, прекратились по её инициативе. После звонка она перестала ждать меня у себя в спальне с халатиком на голое тело и с влажным от предвкушения влагалищем. Она просто перестала пускать меня в квартиру, когда находилась дома одна. Тем более теперь каждый день она куда-то уходила. Я попытался зайти к ней утром, в первой половине дня, она не пустила. Приоткрыла дверь на цепочке и равнодушно сказала, что никого из родителей нет дома – они на работе. Как будто бы я не знал об этом. Я говорил: «Лариса, мне нужно с тобой поговорить». Она отвечала: «Приходите вечером, сейчас я занята». И закрывала дверь. А вечером она возвращалась поздно. Каким бы близким другом я не являлся их семье, засиживаться до столь позднего часа, я не считал позволительным.

Однажды всё же я дождался её вечером, и мне удалось немного поговорить с ней. Я пил с её мамой на кухне чай, когда, время было около 10-ти вечера, пришла Лариса. Я сразу обратил внимание, насколько непохоже на себя она выглядит. Глаза туманные, лицо словно бы одухотворённое, лёгкая полуулыбка на розовых губах. Никогда она не выглядела такой красавицей, никогда не имела такого светлого и, наверное, счастливого лица, как в тот период. Ни словом не обмолвившись с мамой, она прошла в свою комнату и закрылась.

«Я поговорю с ней», - сказал я и отправился вслед за ней. Лариса впустила меня и уселась на диван. Мысли её блуждали где-то далеко. Она о чём-то вспоминала недавнем и тихонечко себе улыбалась. На меня же не обращала совершенно никакого внимания. Ни курительной палочки, ни, понятно, искусственного, фаллоса на столе не было. Я присел с ней рядом и всем телом почувствовал, как волны света и положительной энергии бегут от тела Ларисы. Рука моя самопроизвольно по-дружески легла к ней на колено. Она никак не прореагировала.
- Лариса, чем ты теперь занимаешься? Мы рады за тебя, видя, что ты счастлива. Но нам интересно, где ты бываешь и чем занимаешься, - сказал я.
Она не шелохнулась. От неё пахло индийскими пряностями и зефиром. Глаза её стали в последние дни большими и лучистыми. Щёки пылали. Волосы лежали ровно, как шёлк. Она связывала их на затылке тесьмой.

- Ты знаешь, что в доме пропадают драгоценности? – спросил я.
Она удивлённо взглянула на меня, словно только что увидела, резко встала и пересела на стул. Я смотрел на неё, ожидая ответа.
- Не следует думать, что это я их взяла, - ровным голосом сказала она. Раскрыла свою сумочку, достала из неё косметичку и принялась раскрывать одну коробочку за другой. Очевидно, она хотела приступить к вечерним косметическим процедурам. Что было для неё новым.
- Никто и не думает, - сказал я. – Лариса нам просто интересно, где ты пропадаешь целыми днями,  вот и всё. Если не хочешь говорить, никто тебя не заставляет. Только, пожалуйста, постарайся не доставлять неприятностей своей маме.

Она молчала, обрабатывая специальным инструментом ногти.
- В последнее время ты очень хорошо выглядишь, - я старался придать своему тону лёгкость. - Ухаживаешь за собой и просто вся светишься. Мне кажется, что ты влюбилась. В этом нет ничего преступного. Если так, мы просто все порадуемся за тебя. Главное, чтобы человек был хороший. Ты можешь пригласить его домой и познакомить с родителями.
- Ха… влюбилась… Вот ещё не хватало, - язвительно ответила Лариса, продолжая обрабатывать ногти.
 У неё всегда были очень красивые руки и ногти.
- Лариса, ты знаешь, что можешь в любое время, в любой ситуации рассчитывать на меня, - сказал я.

Она ничего не ответила, и я был вынужден оставить её.
Раньше она разговаривала хотя бы со мной. Родители узнавали о жизни своей дочери то немногое, что было возможно, через меня. Теперь и этого не стало. Беспокойство не оставляло всех нас. Драгоценностей кроме Ларисы не мог взять никто. В доме никто из посторонних не бывал. А воры оставили бы следы взлома. Я решил проследить за Ларисой, с целью выяснить, куда она ходит. Почему-то я пребывал в уверенности, что она завела себе любовника.
 Дело оказалось сложнее. Лариса попалась в сети религиозной секты. Произошло это, я уверен, ещё в тот отрезок времени, когда она исчезла из санатория, где лечилась от наркомании. Секта называлась «Белый овен» или «Братство белого овна». И была зарегистрирована как общественно-образовательное объединение. На самом же деле это была страшная по силе воздействия на своих приверженцев секта. В общем-то, она и сейчас есть. Она никуда не делась. Некоторые исследователи называют их сатанистами. Однако сатанисты в нашем городе представлены другой сектой. А «Белый Овен» - это какая-то смесь из сект эпохи раннего христианства.

- Катары, вальденсы – слышал, что-нибудь подобное? Нет? Я тоже раньше не слышал. Непонятно откуда взялись идеологи движения «Белого Овна», ясно одно – они очень сильно промывают мозги своим членам.
- Я знаю, кто такие катары, - зачем-то вставил я.
- Кто?
- Чистые. Религиозное течение раннего средневековья.
- Вот и я говорю, «Белый Овен» - смесь идеологий различных культов и сект раннего христианства. Но дело не в этом. Сейчас по моей инициативе группа депутатов подготавливает такой законопроект, что ни одна секта у нас в области не сможет укрыться под вывеской общественной организации. Лариса глубоко погрязла в трясине секты. Именно туда она таскала из дома деньги и драгоценности. Как я понял, она не являлась рядовым членом, а была приближена к руководящей верхушке филиала секты. Позже я узнал, что в узком кругу адептов устраивались своего рода очистительные мессы, на которых производилось ритуальное групповое совокупление. Они верили, что на землю в человеческом обличье скоро должен явиться мессия, который поведёт всех  последователей «Белого Овна» в вечное Царство Света, где они обретут бессмертие. А остальные останутся в вертепе вечного страдания. Мессия – это дух Белого Овна. Некоторые специалисты, исследовавшие данную секту, настаивают, что Белый Овен – это есть никто иной, как сам сатана, другие утверждают, что это дух Святого Агнца, безвинного и кроткого, и, именно благодаря этим свойствам, единственно способного противостоять силам зла. Святой Агнец с приходом мессии становится Белым Овном и тогда начинается последняя битва добра и зла на земле. Короче говоря, много напутано всяческой эзотерической ерунды. Факт в том, что адепты секты были уверены – новый мессия родится от Царицы Иродиады - земной женщины, оплодотворённой Белым Овном, то есть духом Святого Агнца. Как это должно произойти, они тоже знали. Собирается группа самых верных приверженцев секты, то есть руководящая верхушка – это 13 человек, самых безгрешных и чистых последователей Белого Овна, способных безраздельно отдаваться ему. Большинство из них - шизоидные личности, действительно, верящие во всю эту ахинею. А глава филиала – настоящий шизофреник, который слышит голоса, послания от святого духа. В общем, этот сумасшедший кружок собирается в условленное время в определённом месте и устраивает сеанс групповой медитации, в процессе которого на них снисходит дух Белого Овна, другими словами, религиозный экстаз. Они используют всяческую эзотерическую мишуру, символы, наркотические курения, ритмичную музыку, монотонные речитативы – призывы духа Овна.

Им прислуживают неофиты – девушки и юноши, обязательно белокурые, из числа жертв секты. В общем, на 13 мужчин снисходит дух Белого Овна или дух Святого Агнца, и в этот  момент они все должны совершить сакральный акт соития с Царицей Иродиадой, заранее избранной женщиной, которая должна понести и через 9 месяцев родить мессию. Вот во что они верили. Место обставлено и убрано соответствующим образом: всё честь по чести, горящие свечи, священное ложе-алтарь, кубки с красным вином и т.д. Я опускаю много живописных подробностей и интересных нюансов. Суть ясна. Верхушка секты где-то за городом в хорошо защищённом месте устраивает ритуальные оргии, дабы зачать мессию. Время зачатия высчитано по древним календарям и звёздам чуть ли не с начала образования секты. Интересно одно: данный обряд в секте преобразовался каким-то образом в ежемесячный ритуал. И каждый раз выбирали новую Царицу Иродиаду. Может быть, они так тренировались? Или пользовались теорией вероятности, не сумев высчитать точного срока зачатия мессии. Авось случайно зачнётся.

Ты, наверное, понял, что Лариса была избрана Царицей или одной из Цариц. Когда произошёл выбор, точно неизвестно. Я предполагаю, что когда она сбежала из санатория, она встретилась с самим ересиархом, то есть главой секты, наверное, случайно столкнулась с кем-то из верхушки, её отвели в обиталище секты, там она жила год. А потом ей сказали, что согласно голосу духа Овна, снизошедшему на ересиарха, она является Царицей Иродиадой, то есть в будущем призвана родить мессию. Её зазомбировали. А когда время подошло, позвонили. Тринадцать обалдевших от транса мужиков должны были впустить в неё своё семя, чтобы там из месива спермы один случайный сперматозоид проник в яйцеклетку, и образовалась Священная Зигота.

Весь этот ужас я узнал потом. А пока что я выслеживал Ларису. Когда стало ясно, что она посещает собрания сектантов, где ей методично промывают мозги, на семейном совете, куда уже давно полноправным членом входил и я, было решено: Ларису закрыть, из дома не выпускать, вести с ней просветительские беседы. Последнее было возложено на меня. Опыт таких бесед с ней у меня имелся.
 Депутат вдруг закашлялся и на какое-то время замолчал. Я наполнил его опустевший стакан водой. Медленно вытащил из пачки сигарету и подкурил.
«Всю комнату прокурили. Придётся проветривать», - мелькнула мысль.
- Мама Ларисы взяла неоплачиваемый отпуск, чтобы охранять дома Ларису. Как она могла справиться с дочерью, которая стала к тому времени практически неуправляемой? Очень просто. В дверь её комнаты врезали замок. На окне решётка имелась. Ларису закрывали в комнате, как узницу. Приносили ей еду, и даже, первое время, судно. Несколько дней пришлось подежурить и мне. Всё же я был способен применить к Ларисе физическую силу. Отец бы этого не смог. Он вообще от всех волнений сильно сдал. И как бы внутренне открестился от дочери. Хотя продолжал любить.

 Лариса вопреки ожиданиям смирилась довольно быстро. Стала принимать пищу, витамины и вообще следить за своим здоровьем. Даже курить перестала.
Что-то тут нечисто. Мы потеряли способность верить в то, что просто всё может быть хорошо. Без всяких задних мыслей. Мы не могли поверить, что Лариса образумилась, и что все ужасы - позади. Она светилась от счастья. Позже выяснилось, что эта её эйфория была признаком психического заболевания. Лариса начала разговаривать с матерью и, однажды, обмолвилась, что ждёт ребёнка. Мать была шокирована. Конечно, она всегда подспудно ожидала чего-то подобного. Она чувствовала, что с её дочерью происходит что-то необыкновенное. Своими подозрениями делилась со мной. Лариса долго скрывала свою беременность и призналась только тогда, когда уже стал виден животик. Ей, упоённой счастьем своей беременности, было всё равно, что мы подумаем. Ведь она была Царицей Иродиадой. Ритуал зачатия к несчастью успел свершиться до того, как мы заперли Ларису. В осознании своей священной миссии – миссии выносить и явить на свет воплощение Белого Овна, она возносилась над нашим мелким и суетным миром. Как видно, уже тогда она была больна. Она искренне верила, что родит Святого Агнца. А мы ничего не знали и не понимали. Лариса посмеивалась над нашим неведением. Мать допытывалась, кто отец ребёнка. Лариса снисходительно обмолвилась, что оплодотворена самим Святым Духом и что родит мессию - Белого Овна. Её не волновало, что её слова, значения которых мы понять не в силах, могут показаться нам безумными. Я догадался, что беременность Ларисы и её сектантство прямо взаимосвязаны одно с другим. Необходимо было принимать какие-то меры. Спустя несколько лет я подумал, что все мы совершили ошибку: надо было позволить Ларисе родить. Это стало бы лучшим из зол.

Для безопасного аборта срок уже был поздним. Но иного выхода не было. Я задействовал всё того же своего друга-врача, заведующего одной из городских поликлиник. Прибыла машина скорой помощи. Лариса не догадывалась, что приехали за ней. Она сидела у себя в комнате, слушала музыку и мечтала.

 Да, теперь я понимаю, что всего этого ужаса можно было избежать. Ведь фактически мы насильно избавили Ларису от плода. Она же жила своей беременностью. С другой стороны нас тревожили её слова, что она ждёт не просто ребёнка, а Святого Агнца, или там, Белого Овна. Секта успела свети её с ума. И кто поручится, что её удалось бы излечить после того, как она родила бы? Ведь в  случае рождения ребенка, как нам после сказал психиатр, её бредовая идея только укрепилась бы. Аборт, конечно же, стал сильным ударом для её психики. Возможно, и не было другого выхода. Во всём виноваты преступные организаторы секты.

При помощи санитаров Ларису удалось отвезти в больницу. Дело происходило ночью. Никогда не забуду той ночи. Мне до сих пор слышатся изумлённые восклицания Ларисы: «Что вы делаете?! Не трогайте меня! Я никуда не поеду! Оставьте меня в покое!»

Заплаканное лицо её матери, неуверенно говорящей: «Доченька, это необходимо. Тебе надо ехать в больницу».
«Зачем, мама? Я абсолютно здорова!» - говорила Лариса.
Она ещё не понимала, что с ней и с ее не родившимся ребёнком хотят сделать.
Ларису скрутили и отнесли в машину. В больнице она впала в истерику. Ей сделали укол, потом наркоз и приступили к операции. Оперировал мой друг, главврач, прекрасно понимая, что совершает преступление. Однако, посвящённый в истинное положение вещей, в фактическую преступность происхождения беременности Ларисы, видя, что она не в себе, зная, что родители согласны на аборт, он героически согласился организовать операцию. Всё прошло гладко.
После двухнедельного пребывания в больнице Лариса вернулась домой. Она выглядела очень плохо.

Тусклые глаза, бледность, апатия. Она всё время молчала и почти всегда спала. Мой друг-врач увещевал, что её депрессивное состояние естественно, после всего, что с ней произошло, и со временем всё нормализуется. Лариса была обязана начать новую жизнь или погибнуть.
 Где-то через месяц после аборта, мама обнаружила Ларису перерезавшей себе вены в ванной. Крови она успела потерять к счастью не много. Поэтому её спасли. Потом перевели в другую больницу – психиатрическую. Там она пыталась повеситься на верёвке изготовленной из простыней. По словам психиатра, лечившего Ларису, положение её было очень серьёзным. Постабортная депрессия усугублялась спецификой её психологического состояния последних двух лет. И вообще, начиная с 12 летнего возраста, Лариса пребывала явно не в себе. Её душевное заболевание – это закономерный итог ненормальной жизни всех предыдущих лет.

 В психиатрической больнице Лариса провела полгода. И ей ещё повезло. Как сказал психиатр, она могла остаться там навсегда. Потом она на короткие сроки попадала в больницу несколько раз на профилактическую терапию. И сейчас находится на учёте. В первое время после 6 месяцев в больнице психиатр посещал её ежемесячно. Она продолжала принимать таблетки, проходить реабилитационные курсы и так далее. Мы поняли, что с 14 летнего возраста, когда она начала убегать из дому, Лариса всё время была серьёзно больна в психическом плане. Все её сумасбродства сразу же объяснились.

- Теперь, надеюсь, ты понимаешь, с каким человеком тебе довелось познакомиться? – спросил депутат, глядя на меня умными, печальными глазами.
Я промолчал.
После всего того, что он мне рассказал, я перестал понимать, как мне относиться к Ларисе. Скажу честно, при встрече она понравилась мне. После той странной дождливой ночи, проведённой с ней, я не переставал удивляться тому, что всё это произошло с нами на самом деле, что Лариса – чудной, своеобразный человек – существует на самом деле и где-то там, неизвестно где, вынашивает в голове дикие планы. Она представлялась мне очаровательным, печальным, тонким, немного сумасшедшим существом. И видеть в ней глубоко больного человека, каким её хотел преподнести депутат, я не желал. Я решил пока что не делать никаких выводов ни на счёт Ларисы, ни на счёт её мужа.

«Их история касается меня фактически очень мало. Для них я посторонний человек. Таким и собираюсь оставаться», - подумал я.
Уходя, депутат оставил мне свою визитную карточку. Он убедительно просил связаться с ним, если мне станет что-нибудь известно о местонахождении Ларисы. Он настаивал, что Лариса нуждается в помощи, что если в ближайшее время она не отыщется, то может просто погибнуть.

«К тебе, Никита, она обязательно ещё обратится, я это чувствую. Я вижу, что ты хороший человек и поможешь мне в её разыскании. Без преувеличения можно сказать, что речь идёт о жизни человека», - говорил депутат, прощаясь.

Дверь захлопнулась, высокие гости покинули мою квартирку. После них в воздухе остался запах сигарет, дорогого одеколона и ещё чего-то такого солидного и престижного. Я посмотрел на оставленную мне визитку:


               

                Депутат законодательного собрания
                …ской области
                Геннадий Сергеевич Подглазьев.
                Телефоны.
                Факсы.
                e-mail.


«…Два года мы жили с ней прекрасно. Мне казалось, что Лариса полностью излечилась. За все эти два года она ни разу не обратилась к психиатру. А потом всё началось по-новому. Лариса стала обвинять меня в гибели ее не родившегося ребёнка. Я, как мог, старался убедить её, что избавиться от  ребёнка было необходимо. Один раз у неё вырвалось, что я убийца не просто ребёнка, а невинного агнца. «Ты убил невинного агнца. А я не смогла его защитить. За это нам  обоим очень скоро воздастся», - полностью осознавая свои слова, сказала она.

У меня сердце упало. Начался новый виток болезни… Наша жизнь превратилась в кошмар. Не проходило и дня, чтобы она не обвиняла меня в смерти невинного агнца, её ребёнка. Мне пришлось навести справки о секте, где она какое-то время пребывала, где и забеременела.

 Я раскопал кое-что интересное о секте «Братство Белого Овна» и всё понял. Лариса…» - словно запоздалое эхо звучало в  голове.
Остаток дня я обдумывал всё услышанное от депутата, ходил рассеянно по квартире, пил воду и ждал прихода ночи.

Ещё год назад личный визит ко мне столь высокого гостя, несомненно, чрезвычайно взволновал бы меня. Как это возможно? Депутат областной думы и самолично заявился ко мне в дом! Пожал мне руку и больше часа разговаривал со мной запросто! А потом сел в мерседес с тонированными стёклами и личным водителем и уехал. Вот это да!

К своему удивлению ничего подобного я не испытывал, никакого особенного восторга, никакого излишнего трепета. Точно так же я чувствовал бы себя, если б ко мне пришёл не народный избранник, а, к примеру, директор гастронома. Да, именно,  директор не очень большого гастронома. Тоже уважаемый человек.
Конечно, если б пришёл дворник, я бы вёл себя более раскованно. Дворник он и есть дворник. Дворник – это не директор гастронома и не депутат законодательного собрания.

Моего знакомого дворника зовут Платоном. На самом деле это его настоящее имя. С отчеством звучит так – Платон Матвеевич. Он работает дворником во дворе дома, в котором я с недавних пор стал снимать квартиру. Ему лет, наверное, под 60, и он, сколько себя помнит, всегда работал в этом дворе дворником.
Раньше платили лучше, говорит Платон Матвеич. На получку можно было купить 20 бутылок водки, а сейчас всего лишь пятнадцать.

Некоторые жильцы зовут его Матвеичем, другие просто Платоном. Платоном, по моим наблюдениям,  зовут более молодые и интеллигентные жильцы. Люди же постарше и попроще зовут Матвеичем. Я звал его Платоном.
Перед самым закатом я вышел за сигаретами и увидел его сидящим на скамейке. Он опирался на метлу и, как всегда, был пьян. Человек, не знакомый с нашим дворником, не подумал бы про него, что он пьян. Платон пил всегда, и состояние опьянения было для него естественным, так же, как трезвость для нормального человека. Выпив с утра сто пятьдесят самогонки, наш дворник шёл работать и работу свою выполнял хорошо, никто не жаловался. На его речи, вечное опьянение тоже никак не сказывалось. Он связно излагал свои мысли, и многие жильцы любили с ним побеседовать.

 Солнце зашло за горизонт. Небо сгущалось в  синеве. Появилось несколько звёздочек. Воздух был чист и прохладен. Я купил в ларьке пачку сигарет и, возвращаясь домой, решил посидеть на лавочке рядом с Платоном и проникнуться атмосферой подступающей ночи.
- Хороший вечер, - сказал Платон, когда я присел  рядом.
- Хороший, - согласился  я, распечатывая пачку сигарет.
Возле дверей подъезда сидела серая кошка и, жмурясь, смотрела на белые точки первых звёзд. А может быть, она не глядела на звёзды, а просто жмурилась.
Стояла необычайная тишина. Было так тихо, свежо и красиво, что мне почудилось, будто мы сидим не в городском дворе рядом с подъездом пятиэтажки, а на краю маленькой грузинской деревушки.

Я подкурил сигарету. С погасшим огоньком зажигалки, небо вдруг резко потемнело, и на нём высыпало ещё с десяток звёзд. Дворник Платон, опершись на метлу, не шевелился. Он смотрел прямо перед собой, и казалось, что он созерцает какие-то невидимые мне дали.
«О чём он интересно думает?» - задался вопросом я, но не стал ни о чём спрашивать. Мне было как-то хорошо и спокойно в этот вечер. Ни о чём думать не хотелось. Поэтому я предположил, что задумчивость дворника вызвана ни какой-то конкретной мыслью или несколькими мыслями, а безмятежностью этого тихого синего вечера.

«Наверное, и задумчивости никакой нет. Старик просто находится в трансе. В этом всё дело. Сколько он, интересно, сегодня выпил?» - подумал я, докурил сигарету, ещё немного посидел и отправился домой.

               
 


II



Я решил лечь спать раньше обычного. Приближалось первое сентября, а вместе с ним 1-й учебный день 5-го курса. Я твёрдо вознамерился каждый день ходить в университет на занятия, сидеть на каждой лекции за первой партой и смотреть преподавателю в рот. Для чего надо было рано вставать. В общем, с первых дней учёбы я решил показать себя добросовестным и дисциплинированным студентом. Хотя, конечно, делать это нужно было с началом 1-го курса, а не пятого.
Просто удивительно, что за семь лет учёбы, или за восемь, нет за семь, я умудрился-таки добраться до финального курса. Сколько интересно лет я буду проходить этот последний курс?

«Один и ни годом больше», - твёрдо решил я.
В конце концов, мне уже надоело быть вечным студентом. Надо или заканчивать институт или бросать его и идти работать. Если попробовать честно ответить на вопрос, чем я занимался все эти годы, прикрываясь статусом студента, то ответ получится невразумительным. Попросту говоря, семь или восемь лет я не занимался учёбой, так, как должно, толком не работал и не отдыхал, в общем, ответ один – я прожил эти годы впустую. Ничем конкретным я не занимался: читал книжки, слушал музыку, пиво пил.

Друзей у меня настоящих не образовалось. Нет, так-то у меня есть пара человек, которых я могу назвать друзьями. Но почему-то я уже давно ни с кем из них не общался и, что самое печальное, насущной необходимости в общении с ними я не чувствую. Кто считается моим другом? Виталик Шварц? Да, наверное, он мой друг. И Бартон тоже. Они мало знакомы между собой, но оба знают, что являются моими друзьями. На них я могу рассчитывать, так же, как и они на меня. Но вот, допустим,  завтра кто-нибудь из них придёт ко мне в гости, что я ему скажу? Нет, бесспорно, я буду рад визиту. Попьём пивка, поболтаем, как в старые добрые времена. Но самое главное, я не смогу быть с ними до конца откровенным. Бартон живёт своей какой-то сумбурной жизнью. Виталик Шварц не вылазит из лаборатории. Оба углублены в какие-то свои важные занятия. А я что? Я чем-нибудь занимаюсь важным, чтобы ощущалась нехватка времени? Я вообще какой-то странной жизнью живу. Мне трудно поддерживать дружеские отношения с нормальными людьми. Да, дружеские отношения нужно поддерживать, моделировать, иначе они постепенно сойдут на нет.

«Завтра же позвоню Виталику Шварцу», - принял решение я. Потом подумал: «И что же я ему скажу? Что ему сказать? Он, конечно же, весь в своих исследованиях. Времени свободного - ни минуты. Нобелевскую премию скоро, наверно, получит».
А Бартон? Тот ещё хлеще. Его и дома-то никогда не застанешь. Весь в делах, крутится, вертится, деньги, работа, учёба, запланированный отдых. За это я их и уважаю. Они, безусловно, в отличие от меня не проживают свои лучшие годы впустую.

Шварц, видимо, нашёл себя в науке. А Бартон? Просто активно живёт. Сколько у него, интересно, любовниц было? Диплом скоро получит, машину новую купил. Половина университетских девчонок мечтают о том, как бы  запрыгнуть к Бартону в постель. Мне кажется, что он скоро женится.

А я… А что я? Даже думать противно. За все эти пустые 8 лет у меня даже любовных отношений нормальных не было. Были разные девушки, но любви не было. Был секс, опустошающий, было что-то напоминающее влюблённость. Были студенческие попойки, которые мало веселили меня. Ничто не имело смысла. Мне всегда казалось, что я проживаю чужую жизнь.  Я не учился, но был студентом, не работал, но всегда был уставшим, присутствовал на вечеринках, но не веселился, жил, но не чувствовал, что живу. Чем же я на самом деле занимался?
Самым приемлемым из всех возможных для меня является один ответ: я искал ситечко для заварочного чайника. Смысл, содержащийся в этом нелепом объяснении, для меня предельно ясен. Это даже не смысл - потому что смысла никакого быть не может - а тонкое, как игла, пронзительное чувство, протяжный жалобный звук, еле различимый в нагромождении городского шума: позвольте мне найти ситечко для чайника, ведь чай без него пить довольно неудобно.
Мне 25 лет. Самое время начинать новую жизнь. Вернее сказать, начинать просто жить. Посвятить себя какому-нибудь занятию, как Шварц, или просто работать, используя все силы, и так же отдыхать. Надо жить, выкладывая все свои способности, весь потенциал, чтобы он не лежал замороженным.

Короче говоря, я решился рано ложиться спать и рано вставать, взяться всерьёз за учёбу, чуть позже параллельно учёбе устроиться на работу по смежной специальности, занять всё своё свободное время, умственные и физические силы, заработать денег, купить компьютер, мр3-плеер.
 И ещё, самое главное, я решил позвонить Даше. Но сделать это после того, как уверюсь в том, что новая жизнь, действительно, началась.
В таком светлом настроении я засыпал. «Отвратительная грамота несчастья», сегодняшний разговор с депутатом, и все прочие чудеса совершенно вылетели у меня из головы.

В три часа ночи раздался телефонный звонок. Я только-только уснул. Точнее сказать, погрузился в забытьё. Тёмная комната расширилась до размеров огромного, не имеющего стен, дома и вновь уменьшилась, когда в её углу зазвонил телефон. Не помню, как долго он звонил. Но, очевидно, я поднял трубку не сразу. Когда поднял, одной своей половиной я находился в огромном, тёмном, не имеющем границ доме сна.
- Але, алё, Никита, ты слушаешь меня? –  испуганный женский голос говорил в трубке.
- Да, - тоскливо ответил я.
- Никита, как хорошо, что я дозвонилась. Это Лариса. Подожди, не клади трубку. Я на минуту удалюсь.
 В трубке послышался сухой стук, и потом образовалась тишина. Я вслушивался в тишину. Какие-то щелчки прерывали её и больше ничего. Неизвестно сколько я простоял вот так, ночью, в трусах в тёмной комнате, прислушиваясь к щелчкам, раздающимся в трубке. Наконец Лариса вернулась.
- Алё, Никита, ты где? - её голос звучал бодро, так, как будто она и не ложилась спать. Так оно и было. Лариса не спала по ночам.
- Ты знаешь, сколько времени? – спросил я.
- Чего?
- Говорю, когда ты последний раз на часы смотрела? Время – три часа ночи.
- А, время…, - вздохнула Лариса. – Сейчас не до этого. Я тебя что разбудила?
- А как ты думаешь?
- Если да, то я должна была это сделать. Понимаешь, Никита, в данный момент происходят ужасно важные события, которые для тебя не видимы. Поэтому ты спишь себе спокойно. Ты спишь и не замечаешь опасности, которая над тобой нависла.
- Какой опасности? Что, опять вампиры? – иронически спросил я.
- Почему опять? Разве когда-то они тебе угрожали? Я их называю вампирами, потому что вам так легче всего их представить. На самом деле они не совсем вампиры. Да и «они» про них нельзя сказать. Можно сказать, что это нечто. И оно, это нечто, в данную минуту подбирается к тебе. Поэтому срочно возьми  любые свечи и зажги по одной, а лучше по две на каждом окне и перед дверью. Никита, я понимаю, что всё это может показаться для тебя фантазиями сумасшедшей. Пусть так. Но сделай одолжение лично для меня, зажги свечи, как я сказала, и оставь их до утра. Разве это трудно сделать?
- Бред какой-то.
- Да, понимаю, бред. Звонит посреди ночи какая-то сумасшедшая и требует неизвестно что. Но сейчас, просто, поверь мне. Или даже не верь. Просто сделай так, как я сказала. А позже я всё объясню.
Я молчал. Я был зол на Ларису за то, что своим несуразным звонком она меня разбудила. Мне ведь не так легко засыпать. И сон к трём часам ночи для меня - достижение.

- Никита, ты слушаешь? Позаботься хотя бы обо мне, если о себе не желаешь. Я не хочу тебя пугать. Но поверь, свечи на окнах и перед дверью - сейчас это очень важно. Хорошо, что я успела. Или... Послушай, Никита, ты сейчас один в квартире? – в голосе её прозвучали тревожные нотки.
Я невольно поежился и огляделся. Тёмная комната, тишина, сквозь лёгкие шторы пробивается лунный свет, на кухне гудит холодильник.
- Один, конечно.
- А ты, когда ложился спать, ничего странного не заметил?
- Странного? Нет. А что может быть странного?
- А засыпал как, нормально?
- Что за дикие вопросы? Мало того, что ты звонишь среди ночи... Всё, Лариса, если хочешь поговорить, звони завтра днём, а лучше вечером. Я - спать. Пока, до встречи.
- Погоди, Никита. Обещай, что ты сделаешь то, о чём я прошу. У тебя есть свечи? Если нету, то попробуй где-нибудь достать. Если не сможешь, то лучше не засыпай до утра. Или… нет, это не пойдёт…
- Лариса, а ты откуда звонишь?
- От одного хорошего человека. Запиши номер, если что звони сюда, его зовут Андреем. Я пока что здесь обитаюсь.
Она продиктовала  номер телефона.
- Знаешь, Лариса, наверное, всё-таки стоит сказать тебе…
- Что сказать?
- Он приходил сегодня и разговаривал со мной, - я постарался, как смог, сказать это с ровной, безразличной интонацией.
- Кто, он?
- Муж твой, депутат.
- Муж? И…, - Лариса помолчала, - что ты ему сказал?
- А что я мог ему сказать? Говорил в основном он. Он ищет тебя. Просил  о помощи в поиске.
- Я знаю, что ищет. И ты обещал ему помочь?
- Нет, вообще-то.
- Никита, нам нужно встретиться, всё обсудить. Мой муж сейчас - это второстепенная проблема. Главное - в другом. В данный момент не могу всего сказать. На днях я позвоню, если получится. Не знаю, сколько ещё смогу продержаться у Андрея.  Не хотелось бы его подставлять, так же, как и тебя… Но, я думаю, всё будет хорошо. Мне надо продержаться до 23 сентября. Умоляю тебя, зажги свечи перед дверью и на окнах. Или вовсе не ложись спать. Ну ладно, всё, говорить больше не могу. Если всё будет хорошо, мы встретимся и всё обсудим. Пока, счастливо.
- Пока. Спокойной ночи, - сказал я.
Лариса положила трубку.

Я на кухне, не включая света, выпил стакан воды и выкурил сигарету. И с мыслью: «Сумасшедшая, делать ей больше нечего, как звонить в три часа ночи», улёгся на кровать, с намерением продолжить сон. Поворочавшись немного, я встал, прошелся по комнате, нашёл две свечи (одну я купил тогда же, когда и перо с чернилами, для заполнения «Отвратительной грамоты несчастья», другая – спиралевидная красная имелась в квартире до моего заселения). Спиралевидную, уже установленную в чашке, поставил перед дверью и зажег, другую разделил ножиком  напополам. Половинки поставил в блюдца, зажёг и оставил на подоконниках окон, в кухне и в комнате, больше окон не мелось. Проверил пожаробезопасность горящих свечей, ещё раз покурил и лёг спать. Уснул  быстро и хорошо.

Проснувшись часов в 10 утра, я умылся, почистил зубы, выпил кружку кофе со сливками и съел один большой бутерброд с сыром и маслом. Обнаружив на полу перед дверью огарок свечи, я очень удивился. Потом вспомнил ночной звонок и посмотрел на свечи на подоконниках – одна из них всё ещё горела. Я затушил её и убрал в тумбочку. Что именно мне угрожало ночью, и от чего меня защитили свечи, я так и не узнал. Может, оно и к лучшему. Хотя, скорее всего, ничто мне не угрожало. А слова Ларисы были словами психически нездорового человека. Можно рассуждать и таким образом. Со стороны нам видны лишь непонятные поступки и происшествия, истинные причины которых мы можем лишь предполагать. В предположении мы легко укладываем все факты в известный нам, логичный и объяснимый мир. Другими словами, мы объясняем всё, что только не видим, разумными доводами, имеющимися у нас в распоряжении. По-другому объяснить нам попросту не дано.

Одним из таких фактов стал несчастный случай, произошедший с Виталиком Шварцем вскоре после того, как я показал ему «Отвратительную грамоту несчастья». Его сшибла машина, когда он шёл из лаборатории к себе домой в общежитие.
Вечер был светлым, видимость хорошей, дорога сухой, водитель трезвым, и ехал он относительно не быстро. Правил не нарушая. Однако факт остаётся фактом, случилось дорожно-транспортное происшествие при минимуме располагающих к тому обстоятельств. Виталик Шварц правил тоже не нарушал, переходил дорогу в положенном месте, по зебре пешеходного перехода. Машин было немного, точнее, в тот вечер их вообще не было, кроме одной, семёрки бежевого цвета. Именно она и сбила Виталика. Как это произошло, уму непостижимо. Машина ехала со скоростью 80 или 90 км в час, не заметить переходящего через дорогу Виталика было невозможно. Водитель, потом, объясняясь перед гаишниками, не мог сказать ничего логичного. Он, трезвый, молодой человек, ехал себе спокойно, слушал радио – спать он не хотел и вообще чувствовал себя бодро и прекрасно и вдруг – БАЦ! Какой-то пешеход ударяется о капот и отлетает в сторону. Откуда он только взялся? Происшествие!

Виталик Шварц получил перелом обеих ног и надолго попал в больницу. Водитель на какое-то время лишился прав. Ничьей вины в происшествии не обнаруживалось. Гаишники и другие граждане, не являющиеся свидетелями происшествия, могут только догадываться, как произошло всё на самом деле. У них есть голый факт – столкновение пешехода и автомобиля в определённом месте в приблизительно известное время, две переломанные ноги, помятый капот и испуганный водитель. Больше ничего. Свидетелей события найти не удалось. Участники его, похоже, или что-то скрывают или оба находились в состоянии крайней рассеянности на момент происшествия. На рассеянность-то всё и списали. Легче всего было посчитать рассеянным аспиранта Виталия Шварца. Да он и есть крайне рассеянный человек. Так что в том, что он в светлое время суток на ровной широкой дороге, переходя по зебре пешеходного перехода, умудрился попасть под единственный на дороге, медленно едущий автомобиль, нет ничего удивительного.

Пострадавший рассказывал примерно то же самое, что и водитель. Шёл он, шёл себе, воздух прохладный, тишина, вечер, машин на дороге нету, людей тоже и вдруг - БАХ! Удар, визг тормозов, полёт и снова удар, на этот раз об асфальт.
«Ничего себе!» - только и успел подумать Виталий.
А дальше, понятное дело, болевой шок, ужас и больше он уже ни о чём не мог думать. Приехала скорая, вкололи Виталику обезболивающее и осторожно положили на носилки. Увезли его в Городскую больницу скорой помощи №1 и положили там в травматологию на неопределённое время.

Я узнал об этом несчастном случае во второй половине дня, когда позвонил Виталику. Я хотел просто поболтать с ним, ну и, наверное, снова поговорить об «Отвратительной грамоте несчастья». Неизвестная женщина на вахте общежития, куда я позвонил, сообщила мне, в какой больнице находится Виталик. Я, не теряя времени, купил апельсинов, яблок, бананов, йогуртов и поехал по указанному адресу. Однако в этот день меня к пострадавшему не пустили, поскольку для посещений отводилось специальное время в отдельные дни. На это время я не попал. Медсестра, добрая немолодая женщина, согласилась взять фрукты и передать больному. Также я написал и передал записку, что фрукты от меня.
Посетил я Виталика в другой день. Он лежал на специальной кровати и ноги его, как полагается, окованные какими-то угрожающего вида спицами и муфтами полувисели над кроватью. Гипса на ногах, как я понял, не было, а были эластичные бинты, чтобы железки не повредили кожу.
Судя по внешнему виду, больной не унывал. Напротив, казалось, он даже рад был, что попал в такую удивительную ситуацию.

- Дня через три аппарат Илизарова поставят, - жизнерадостно сообщил он.
И я подумал, что это, наверное, действительно ужасно интересно, когда ставят аппарат Илизарова.
- А ты что здесь один лежишь? – спросил я, оглядывая пустую палату.
В ней имелось ещё несколько кроватей, правда, обыкновенных, без специальной конструкции для подвешивания ног.
- Пока один. Да мне и так хорошо. После операции в другую палату переведут. Там много таких, как я. Говорят, что самое неприятное в аппарате Илизарова это, если воспаляются мягкие ткани, поэтому нужно обрабатывать спицы спиртовым раствором. А так, ничего страшного, средство самое надежное, - улыбаясь, говорил Виталик.

Он полулежал, положив под спину подушку. На нём была пижама в светло-розовую полоску. Рядом на тумбочке лежала книжка «Гарри Поттер. Орден Феникса», которую он до моего прихода читал. Там же лежали кожурки от апельсинов, огрызки яблок, чистые листы бумаги, ручка и карандаш. В стакане воды стоял букетик незабудок. На широких окнах висели светлые однотонные занавески. В палате было очень светло, просторно и бело. Она оставила у меня благоприятное впечатление, чего не скажешь о больнице в целом.
Когда я подошел к ней в первый раз, я поразился её размерами, расстановкой зданий, соединённых перешейками и специально построенными переходами, то есть теми же зданиями, запутанностью нумерации корпусов и отделений. Всё было таким огромным и мрачным, всё так нависало над головой - облупленные стены одних кубов, кипельно-белые поверхности других. Нужно было переходить через какие-то арки, тёмные туннели. Мрачные железные двери располагались очень низко, казалось, что они ведут в подвальные помещения. Практически так и получалось. Чтобы попасть в приёмный покой надо было войти в одну такую невзрачную дверь и спуститься по ступеням вниз.

 «Насколько же эта больница огромна!» - подумалось мне.
 Это ж сколько средств уходит хотя бы на то, чтоб содержать бесчисленный штат уборщиц, необходимых для поддержания чистоты на необозримых площадях коридоров, служебных, лечебных хозяйственных, подсобных и прочих помещений. А ведь в наше трудное время денег не хватает не только на современное оборудование, но и на лекарства.

Этот гигант построен ещё в советское время, время промышленной гигантомании. Оно и внешне-то напоминает какой-то утопический город-муравейник из стекла, бетона и алюминия, порядком изъеденных атмосферными воздействиями. Как антипод этому холодному, неэффективному, доживающему свой век гиганту, представляется маленькая уютная частная клиника, с ковровыми дорожками в коридорах, улыбчивым медперсоналом в голубых костюмах, занавесочками на окнах и многочисленными зелёными насаждениями в горшках и кадушках. Пусть такая больничка будет не обязательно частной. Но она должна быть небольшой, тёплой, ухоженной и уютной. Максимум – пять этажей. Как наша студенческая поликлиника.

В катакомбах же, в которых я оказался, не имелось не то что ковровых дорожек, но даже и лампы дневного света светили не везде, где положено. И опять меня поразили огромные пространства, отведённые под комнаты и коридоры. Коридоры километровых расстояний убегали куда-то в тёмную даль, где плохо освещённые палочками ламп дневного света передвигались фигурки людей.
Поэтому я приятно удивился, обнаружив в палате Виталика относительный уют и ухоженность. С бесконечными коридорами, фойе, перемычками персонал больницы, видимо, уже не справлялся. Огромный штат, на какой рассчитывался комплекс при постройке, содержать уже невозможно, а один электрик просто не справляется менять везде, где нужно, лампы, тем более и ламп-то не хватает.
Очевидно, здание умирает – постепенно отмирают периферийные помещеньица и коридорчики – они становятся заброшенными.

В больнице нашли себе место, наверное, все отделения какие только возможны в больницах: кардиология, глазная хирургия, травматология, ожоговый центр, гинекологическое отделение, инфекционное, общая терапия и много-много чего ещё. Имелось даже, подозреваю я, родильное отделение. Ходя худшего места для него, чем эти отмирающие катакомбы, не придумаешь. Мне кажется, в дальних уголках комплекса, где окна заколочены досками и двери забиты, начинают появляться неизвестные больничные формы жизни. Страшные мутанты зарождаются и крепнут в оставленных процедурных кабинетах, в старых пробирках с анализами, в брошенных автоклавах и заросших плесенью операционных. Они появляются из преступно брошенных, ампутированных частей тел, удалённых аппендиксов, гангренозных пальцев рук и ног, из вырезанных раковых опухолей. Всё это месиво, замешанное на просроченных медикаментах и физрастворе, рождает на свет чудовище, которое, размножаясь спорадически, ползёт в ещё жилые части этого огромного медицинского комплекса, к центру, к теплу, в кардиологию и травматологию, туда, где ещё теплится человеческая жизнь.

Навестив Виталика Шварца в больнице, я выполнил свой дружеский долг и со спокойной совестью продолжил метафизические поиски причин неуязвимости «Отвратительной грамоты несчастья». В моих планах было разыскать настоящую, какой была бабка Инга, колдунью и попросить у неё помощи. Ещё я подумывал посетить… психолога. С психологом я собирался просто поговорить обо всём последнем, накипевшем.

               
               




III



Придя домой, я достал из тумбочки не догоревшую половину свечи, поставил её на стол и зажёг. Пламя не дрожало. Оно напоминало острый оранжево-красный лепесток какого-то красивого цветка.

 Я долго, не мигая, смотрел на пламя и думал, почему эта половинка свечи ночью не догорела, в то время как другая половинка, равная ей по величине и стоявшая на другом окне, сгорела полностью. Я точно помнил, что целую свечу, спиралевидную красного цвета, оставил перед дверью, тогда как жёлтую толстую разделил на две равные части и поместил на окна. Красная свеча сгорела, одна из половинок тоже. Вторая половинка должна была сгореть до конца, так же, как и первая. Ведь они были равны по величине. Однако вот она, несгоревшая половинка. Она оплавилась только на треть. И ведь она не потухла от сквозняка. Проснувшись, я обнаружил, что она всё ещё горит. Всё это мне показалось по меньшей мере странным. Я обследовал подоконник на кухне, где стояла эта свеча, и никаких подозрительных следов не нашёл. Значит, что-то всё-таки происходило ночью.

Огонёк свечи гипнотизировал меня. Все мысли словно бы сгорали в нём. Оставалась пустота, но она не была холодной и тревожной. Огонёк как бы согревал меня изнутри, вливая свой мягкий свет через глаза.

Я не заметил, как наступил вечер. Темнота подкралась неожиданно. Но мне было светло и тепло. Я словно бы выпал из времени, завороженный огнём странной свечи. Движимый любопытством, я попробовал от огня этой свечи поджечь «Отвратительную грамоту несчастья». Я ни на что не надеялся, просто попробовал на всякий случай. Бумага, как и прежде, не загоралась. Я сложил её и поместил под настольную лампу.
Часов в 12 ночи я позвонил по номеру, оставленному Ларисой. Трубку взял какой-то мужчина, по-видимому, Андрей. Я попросил к телефону Ларису. Она сразу же подошла.

- Алё, Никита, что случилось? – заговорила она.
- Ничего.
Мы немного поболтали. Лариса очень хотела встретиться со мной, но по загадочным причинам не могла этого сделать в ближайшие дни. Мне показалось, что Лариса прячется на конспиративной квартире. Всего объяснить по телефону она тоже не могла. «Прямо шпионка какая-то. Или член секретного комитета по борьбе с вампиризмом», - подумал я.

Под конец разговора я узнал у неё адрес колдуна, который, по словам Ларисы, был знаком с бабой Ингой. Оказывается, почти все настоящие колдуны, живущие в нашем городе, а их не так уж много, являются друг другу хорошими приятелями. Они иногда перезваниваются, делятся новостями и вообще в трудных ситуациях поддерживают друг друга. Раньше их сообщество образовывало своеобразный орден с соответствующей иерархией. Потом неизвестно по каким причинам орден распался. Но бывшие его члены, рассеянные по стране, поддерживают между собой связь. Несколько членов бывшего ордена осели в  нашем городе. Баба  Инга никогда не входила в орден, она была независимой колдуньей. Раньше жила в глухой сибирской деревушке, а переехав в наш город, конечно же, познакомилась с другими колдунами, одним из которых являлся Иваныч, здоровенный мужик сибирских корней. К нему баба Инга относилась, как к земляку, хотя он никогда не жил в Сибири, там жили его деды и бабки.

На следующий день я отправился к Иванычу. Он жил на окраине города в частном секторе в старой большой бревенчатой избе. Потемневшие от времени брёвна в некоторых местах были тронуты плесенью. Высокий дощатый забор огораживал двор, внутри которого Иваныч чинил телегу. Обитые жестью и покрашенные зелёной краской ворота были закрыты изнутри на балку. Через эти ворота Иваныч выезжал на лошади, в них же завозились дрова и вода в бачке. Рядом имелась дверь для людей, она тоже была заперта. Я не знал, как попасть внутрь. О том, что хозяин находится за воротами, чинит телегу, я не догадывался, хотя и слышал какие-то звуки. Что-то за воротами лязгало, стукало и пыхтело. Рассмотрев получше дверь, я обнаружил на ней верёвочку, торчащую из дырочки, и не преминул за неё потянуть. Защёлка поднялась, и дверь открылась.

Иваныч, здоровенный русский мужик, правда, без бороды, поведал мне, что колдовство уже давно не практикует; живёт на пенсию, занимается подсобным хозяйством, да иногда прощёлкивает позвоночники соседям и знакомым. Он рассмотрел «Отвратительную грамоту несчастья», помял старую бумагу ручищами, потёр загрубевшими толстыми пальцами, сплюнул на траву и сказал:
- Есть одна деревенька в соседней губернии, вёрст сто пятьдесят примерно отсюдова, вот там живёт одна старая клюшка. Она посоветует те чё-нибудь относительно этой грамотки. А я ничего сказать не могу, не обессудь. Не мой это профиль. Заговоров не знаю. Да и никто по настоящему-то заговоров в городе теперь не знает. Все только шоу разводят. А баба Инга знала. Сам я всё больше по травкам специализируюсь. Да вот позвоночник людям мну, как дед учил. Позвоночник-то, если хорошенько промять - то от всех хворей помогает. А с грамоткой твоей я даже не знаю, что делать. Если хочешь, то позвоночник могу тебе промять.

- Нет, спасибо, - отказался  я. И спросил: - А что, там, в этой деревеньке мне могут посоветовать?
- Малые Ключи - деревня называется. Запомни на всякий случай. Только ехать туда далековато. И дороги нормальной нету. Сначала на автобусе едешь. Потом с трассы пешком до села Юрятино, а  там можно лошадь найти или мотоцикл. И по лесам ещё вёрст двадцать до Малых Ключей. Если надумаешь ехать, хотя я тебе не советую, то там живёт старуха одна, Красава, все её так зовут. Вот она есть ведьма. И наверняка знает, что делать с твоей грамоткой. А больше ничего посоветовать не могу.

- А в какую сторону ехать? В какой области эта деревенька?
- В соседней области.
И мужик-костоправ подробно объяснил мне, с какого вокзала и на каком автобусе лучше всего ехать. Также объяснил, на каком поезде можно уехать. Но ещё раз предостерёг, что лучше вообще не соваться туда, а забыть про эту грамотку и жить себе спокойно дальше.

«Был я там один раз, - рассказывал Иваныч. - По молодости, когда травку одну волшебную искал. Эта деревня, скажу тебе, самая настоящая чёртова дыра. Там всего-то три с половиной двора жилых. А Красава и вовсе в лесу живёт в избушке на курьих ножках. Хе-хе-хе, - в этом месте Иваныч хохотнул.
- Не знаю, жива ли она до сих пор, клюшка эта старая. Но, скорее всего, жива. Она ж  ведьма, ядрит её в корень, бессмертная.
- В каком смысле бессмертная? – удивился я.
- В самом натуральном смысле. Все старики говорили, что когда они ещё были сопляками, Красава уже была 90-летней старухой, и все боялись её, как бы она не утащила их, не испекла в печке и не съела. Говорят, были реальные случаи поедания младенцев. То есть никто конкретно не видел, чтоб именно Красава поедала детей, но всякие сплетни не на пустом месте распространяются.
- А вы, что, жили там что ли?
- В Юрятине-то? Нет. Я в соседнем селе жил, в Мельниково. А в Юрятино к невесте ездил. Так вот, чёрт меня, что ли, понёс в эти Малые Ключи. Захотел у Красавы секрет снадобья выведать и травку раздобыть. Потом зарёкся век больше там не появляться.
- А что случилось в Малых Ключах? – спросил я.
- Слыхал когда-нибудь про мороки? – понизив голос, начал свой рассказ Иваныч. – Мне говорили старики, что в том месте, куда я собираюсь, живут мороки. Но я, дурья башка, никого не слушал и не боялся. Я считал себя самым умным. Ведь, как-никак, потомственный знахарь. Да и сам кое-что из колдовства умел. Без этого ни один знахарь не обходится. Так вот пошёл я в эти Малые Ключи пешком. Котомку взял и палку. Мороков я не боялся. «Да и что такое мороки? - рассуждал я. – Привидится нечисть какая-нибудь, вот и мороки. Телесного вреда они не могут причинить. Потому как целиком состоят из воздуха».
Мы сидели во дворе у Иваныча на завалинке под окном веранды. Перед нами на мелкой и густой травке лежала телега без колёс, поленья, сами колёса, кувалда и другие инструменты. Примерно половина двора находилась под навесом. Навес состыковался с крышей конюшни, где периодически фыркала лошадь, точнее конь. Впритык к конюшне были пристроены сарай и небольшой амбар. Ещё имелась баня. Всё это было построено единым комплексом так, что под навесом прямо из веранды  можно было пройти в конюшню или баню. Такая комплексная постройка очень удобна и создаёт своеобразный  комфорт проживания в деревенском домохозяйстве.

Иваныч в своей домотканой холщовой рубахе и широких штанах напоминал мне могучего богатыря-козака из начала прошлого века. Он был настоящим здоровяком-крестьянином сибирского происхождения. Но говорил без характерного акцента, и почти не употребляя малопонятных простонародных выражений. Речь его была вполне современной. Он уже долгое время жил в городе, пусть на окраине, похожей на деревню, но всё же в городе. Часто ездил в центр на лошади, запряженной в коляску на резиновом ходу, и вообще сам себя считал городским жителем. Вместе с ним жила его жена – голосистая баба в платке, а в центре города жили дети с внуками. Иваныч вынес бутылку смородинной настойки и закусь: чёрный, испечённый в печи хлеб, лук и огурцы прямо с огорода, отварную молодую картошечку, половину гуся, яйца вкрутую и соль. Снедь он разложил на большом полотенце. Мы выпили из граненых стаканчиков, закусили, закурили, и Иваныч продолжил своё повествование.

- Отправляясь в путь, я много вещей с собой не брал. Взял кое-какой еды, спички, бутылку нефти и тряпок. Тряпки и нефть для факела. Путь был неблизкий, и я рассчитывал, что мне, возможно, придётся провести ночь в незнакомом месте. Или в дремучем лесу. Волков я не боялся. Медведей тоже. Мой дед ходил один на медведя с рогатиной. А я в деда пошёл. Силушкой Бог не обидел. На дворе стоял июнь. Я закинул котомку за спинку, всунул топор за пояс, нахлобучил шапку, взял палку и пошёл. Бояться мне было нечего.
 Матушка моя словно предчувствовала беду. Она сразу запричитала, как только я сказал ей, что отправляюсь в Малые Ключи.
 «Проведать Красаву бы надобно», - объяснил я причину.
 «Ох, сынок! Не ходи ты туда. Проклятое это место. Люди там пропадают. А Красава померла уж давно».

 «Как это померла?» - изумился я.
 «Померла она. Не ходи сынок, чует моё сердце, что не вернёшься ты», - голосила матушка.
«Не могу поверить, что она померла. На пасху её видели в Юрятине».
«Так это ж, когда было-то? На пасху! А сейчас июнь. Нету никого в Малых Ключах. Ни одной живой души. Черти одни остались. Не ходи ты туда, Христом-Богом молю, сынок. Пожалей мать-старуху».
«Не старуха ты ещё. Чего запричитала? Схожу, посмотрю, а завтра вернусь, ничего со мной не случится. А в Малых Ключах люди ещё живут. Три двора, точно знаю. Агафья  живёт. Её племянница из Юрятина говорила. И хватит причитать. Не на войну ухожу. Накликаешь ещё…»
Меня очень удивили слова матушки, что Красава умерла, и в Малых Ключах ни одной живой души нет.

 Как бы там ни было, я решил лично проверить ситуацию. Да и корень мне нужный я мог найти только у Красавы. Я очень был увлечён волшебными снадобьями. То есть не совсем волшебными, но полезными для человечества. Ещё я хотел кое-что спросить у Красавы, всё насчёт того же знахарства.

Короче говоря, матушка перекрестила меня в дорогу, и пошёл я до Юрятина, а оттуда лесной дорогой до Малых Ключей. Добрался до места назначения к вечеру. Небо уже заалело у края, стою посреди деревеньки и оглядываюсь. Тишина. Там было домов десять, заколоченных, некоторые из них были разворочены. Дорога поросла травой. Бурьян вырос выше забора, который сильно покосился. В общем, деревенька выглядела заброшенной. Некому было бурьян выдирать, заборы чинить и траву на дороге вытаптывать. Стою я, смотрю на запустение, и такая вдруг печаль меня взяла, что аж в груди защемило. Вот в этом месте раньше жили люди, бегали босоногие ребятишки, бабы голосили и гремели вёдрами, гуси гоготали, коровы мычали, свиньи купались в лужах, жизнь кипела, а сейчас мёртвая тишина и, куда ни глянь, всюду бурьян, лопухи, да разруха.

 Делать, однако, было нечего. Надо было устраиваться где-то на ночёвку. В одной избёнке ближе к колодцу, помнил я, жила Агафья – бабка, не захотевшая переехать к сыновьям и внукам в Юрятино. Я отыскал колодец и заглянул в него. Надстройка никуда не годится, доски скоро обвалятся, вместо крышки лист фанеры, откинул я его – взглянул, вода есть – колодец ещё живой. И ведро имелось с верёвкой. Раньше помнится, был журавль, а сейчас надо было доставать воду вручную. Но чистая ли вода? Можно ли её пить? Я достал с полведра студёной водицы. С виду вроде - чистая. Напился я. Вода хоть и отдавала тиной, но жажду утоляла неплохо. Напившись из старого колодца, я нашёл покосившуюся темную, всю заросшую избу Агафьи.

Глянул на окна – ставни закрыты. Тропинка во двор с улицы вся заросла травой. В палисаднике крапива выше человеческого роста. Ну, думаю, и правда, не живёт здесь уже никто. Агафья ушла к родственникам в Юрятино. Мне надо было где-то переночевать, чтобы с утра пойти в лес, через чащу и буреломы к избушке Красавы.

Она жила недалеко от Малых Ключей, в лесу. И на ночь глядя мне не хотелось идти на её поиски. Хотя я знал примерное направление, где она живёт. В детстве я как-то гостил с матушкой у Агафьи. И Петька, самый младший сын её, водил меня к избушке Красавы. В самих Малых Ключах к Красаве относились нормально. Конечно, она была ведьма ведьмой, да ещё, к тому же юродивая как бы. То есть бесявая. Но она лечила безнадёжных больных, многих жителей от смерти спасла. В то время она часто на люди показывалась. И в Юрятино приходила на каждую ярмарку. Люди разговаривали с ней, не боялись. Я-то был ещё мальцом, ничего не смыслил. Потом дед к нам приехал на лето из Сибири. Пожил у нас, травы какие-то поискал и забрал меня к себе в Сибирь. Мне надо было школу окончить. А там, в Сибири, никакой школы не было. И вернулся я обратно через два года. Путь был не близкий, ехали с дедом на поезде две недели. Он чуть ли не силой увёз меня от матушки. Да я ещё и лихорадкой в пути заболел. Но что-то я отвлёкся  от темы.

Иваныч не переставал разливать нам смородиновой настойки, терпкой и приятной на вкус. После неё во рту оставался стойкий привкус смородинового листа. Мы жевали хлеб, отварного гуся и перья зелёного лука. Домашний хлеб, немного кисловатый на вкус, очень мне понравился, особенно в сочетании с луком и гусиным мясом. Молодая рассыпчатая картошка тоже была хороша.
Тут из дома вышла супруга Иваныча, розовощёкая женщина средних лет в платке по-бабьи. Она несла на руке корзину, покрытую тряпицей. Внутри корзины квакали какие-то живые существа. Как я впоследствии узнал, это были утята, которых женщина понесла куме.

- Пойду к Петровне, утят снесу, - добродушно сообщила она, проходя мимо нас. Потом, обращаясь ко мне, сказала: - Щас под наливку-то он те нарасскажет баек.
И уже Иванычу:
- Хватит ересь-то молоть незнакомым людям. Постыдился бы, старый. И пить уже, хорош, третий день телегу чинит.
Всё это она проговорила какой-то складной скороговоркой и, не дав нам  ответить, вышла со двора, только дверца скрипнула да защёлка стукнула.
- Неси,… т-ть, своих утей! – крикнул ей вслед Иваныч и, подкурив сигарету, вставленную в короткий наборный мундштук, вернулся к рассказу.

  «Надо посмотреть, думаю, что там, в избе у Агафьи, внутри. Ясное дело, жилище заброшено. Но переночевать, наверное, подойдет. Я с трудом и со скрипом открыл ворота. На дворе запустение. Поднялся осторожно на крыльцо. Доски скрипят, вот-вот обвалятся. Смотрю - на двери замка нет. Значит, когда уезжали, забыли закрыть. Или специально не стали закрывать, видно, в избе нечего брать. Открываю дверь, значит, захожу потихоньку. В сенях темно. Иду дальше, печка белеет, вроде, целая, стол стоит посреди горницы, пахнет пылью, ничего не видно, ставни-то на окнах закрыты.

Зажёг я спичку, нашёл на печке лампу керосиновую, снял стекло, пощупал фитиль – сухой. Встряхнул слегонца лампу – как будто керосина немного плескается в ней. Выкрутил фитиль, поджёг и в свете лампы увидел, что возле стеночки на лавке лежит старуха. Сердце у меня обмерло. Хотя я и не из пугливых. Стою, значит, с лампой в руке, приглядываюсь в угол, где старуха лежит. «Никак мёртвая? - думаю. – Или спит?» А у самого сердце от страха сжимается. Фитиль шипит в лампе, красный огонёк коптит, но свет даёт. Надо, думаю, подойти поближе и рассмотреть старуху, всё-таки человек. Может, помощь, какая нужна. На старухе было тёмное платье, платок, фартук, ещё какие-то тряпки. На ногах тапочки. Мягкие, такие, красные тапочки с белыми подошвами. В сельпо Юрятинском до сих пор продаются такие, китайские, никто их не берёт, хоть и стоят дешево. Тапочки-то хоть и красивые на вид, но больно хлипкие, не проходишь и месяца, как подошвы отваливаются.

Старуха лежит на лавке очень прямо и не шевелится, под головой нет никакой подкладки. Когда подошёл поближе и пригляделся, увидел, что укрыта она до пояса половиком, а глянул на лицо, сразу узнал Агафью.

«Что это она тут на лавке разлеглась?» - думаю и боюсь пошевелиться.
Лицо у Агафьи было жёлтым, щёки ввалились, острый нос смотрит в потолок, глаза, как два шара в ямах, обтянутые тёмными веками. Ни дать, ни взять покойница. Руки сложены на животе, свечки только не хватает.
 «Что же делать? - думаю. – Надо бы проверить, жива ли, нет».
Видимо, бабка Агафья решила, что век её подошел к завершению, и легла на лавку помирать. В деревне никого практически нету из жителей. Некому было за Агафьей приглядывать и некому в Юрятино сообщить, что она помирать собралась. Хорошо, что я вовремя заявился. Теперь можно ещё успеть схоронить в человеческом виде. А так, неизвестно, сколько бы она ещё тут пролежала.

Склоняюсь я над бабкой, чтобы послушать – дышит ли, нет. Придвигаю медленно своё лицо к её острому жёлтому носу. Лампой свечу, и вдруг старуха открывает глаза и смотрит на меня. Я отпрянул от неожиданности и чуть лампу не выронил.
- Здрав-вствуй, Агафья, - сказал я, запинаясь от неуверенности. А она смотрит на меня своими чёрными колючими глазами и ничего не говорит.
- Не признала что ль, Агафья? Алексей я, Федотов, Ивана сын из Мельникова, - сказал я.

Старуха зашевелила губами, что-то зашамкала и захрипела. Глаза её наполнились слезами. Одна слезинка скатилась по сухой морщинистой щеке. Агафья что-то зашептала.

«Видать и вправду помирать собралась», - подумал я, придвинул к её губам ухо, чтоб расслышать, что она  шепчет.
«Хво… хво… хв-хворостиной там… возьми… та… хлев открой… хворостиной шибче, шибче её…», - расслышал я.
И вдруг старуха вцепилась мне в волосы своими скрюченными пальцами. И так крепко вцепилась, что невозможно отодрать.
- Бабка Агафья! – закричал я. – Отцепись! Чего вцепилась?
Но она держала меня и дышала мне в ухо ледяным дыханием. Потом чётко и ясно сказала:
- Ивана-то младший сын – упырь.
Сказала и отпустила. Я отскочил и понял, что старуха уже отходит. Она задышала часто и хрипло, потом подняла свои скрюченные птичьи лапки, словно защищаясь и, глядя за мою спину в тёмный угол возле печки, заговорила, вернее даже не заговорила, а зашептала:
- Упырь, упырь, сгинь нечистая, хар… хар. Ууу, сатано треклятый.
Она указывала лапкой в угол, куда смотрела, я оглянулся, но ничего подозрительного там не заметил.

 «Агафья перед смертью чертей увидала», - подумал я и перекрестился.
Я знал, что в таких случаях, когда поблизости от умирающего нет священника, любому христианину можно прочитать над ним отходную. Я вспоминал слова отходной, но ничего не вспомнил. Потому как совсем не знал слов.
 «Покойся с миром, раба Божия, Агафья», - крутилось в голове. Но эта фраза, конечно, не подходила. Я на всякий случай перекрестил Агафью, перекрестился снова сам и прошептал:
- Боже всемогущий, возьми её душу на небеси.
Вдруг Агафья запищала, тоненько так, как младенчик. Я аж вздрогнул. Рукой она продолжал указывать в тёмный угол, где, похоже, что-то узрела.
- Любаня, Любаня, не тронь его, уходи, сгинь, Любаня… Не тот это, - вполне разборчиво проговорила она и опять запищала.
Я стоял перед ней, крестился, крестил её и  только шептал: «Боже, боже, возьми её на небеси. Упокой её душу».

Так вот, значит, как люди помирают, подумалось мне. Мерещится всякое, бесы донимают. Однако добрые христиане, должно быть, не так помирают. Отходят тихо во сне, а если не во сне, то, как бы засыпают. Но Агафья-то всегда набожной была. Всю жизнь божьего гнева боялась и грехов не делала.
 Жуткий писк прекратился, бабка привстала на скамейке, протягивая ко мне руки, но я уже к ней не приближался, боясь, что снова схватит меня и утащит за собой на тот свет (такие случаи бывали), привстала, вздохнула тяжко, мягко опустилась обратно и померла. Открытые глаза её остекленели. Я быстро прикрыл ей веки ладонью. Сложил её ручки на груди и стал искать в избе красный угол, где перед иконой должны были находиться свечки или лампадка. Несколько свечек я нашёл, поджёг их и поставил у изголовья на лавку, на грудь, всунув между сплетёнными пальцами, и на стол.

Вздохнув, я присел на другую лавку возле стола. Страха я больше не ощущал, только усталость.
«Вот и помер последний житель Малых Ключей. И с ним  сама деревенька кончилась. Нету больше такого населённого пункта на земной карте», - подумал я.
Однако почему я решил, что она - последний житель? Я же не все дома обошёл, может, и есть ещё кто из живых. Надо пойти поискать. С этой мыслью я вышел из дома Агафьи и пошёл по заросшей травой тропинке вдоль старого забора. Небо уже потемнело, только у самого его края виднелась трёхцветная полоса: багровая, золотистая и голубая. Вокруг деревеньки лес тёмной стеной стоит.

Тамошние леса всегда славились своим богатством природным. Грибы белые, папоротники, калина, земляника, лес хороший строевой, сосны, берёзы, а в самой глубине - дубрава, живность всякая, лисы, зайцы, перепела. Сов видимо-невидимо. В общем, хороший дикий лес. Только в Сибири я видел леса ещё пуще этого. Там в Сибири - тайга настоящая, заблудишься – не выберешься.
 Иду я, значит, смотрю на избы, окна заколочены досками крест-накрест, трубы печные порушены, крыши в отдельных местах провалены. Обошёл быстро все дома, их было-то всего семь или восемь штук, во дворы заглянул, где ещё остались эти дворы, и никого не нашёл, ни одной живой души. Тут совсем стемнело. На небо выскочила яркая луна и как фонарь осветила всю деревеньку.

 Это надо представить: стоишь на дороге, вокруг - голь да тишь, дома полуразрушенные возвышаются, а за ними - лес. Тёмные окна, перекрещенные досками, освещаются луной, колодец старый виднеется впереди, заборы, покорёженные, по бокам. Ну, думаю, точно - самое место для чертей.
Я вообразил себе, что в каждом холодном пустом доме есть тёмный погреб. Там паутина, гнилушки тлеют.  В гробах всякая нечисть сидит и дожидается ночи. Да, в погребах заброшенных домов некому больше жить, кроме чертей, упырей и вурдалаков. Ещё пауки живут, чёрные, огромные. Крыс нету. Где нет людей с хозяйством и пищевыми запасами, там крысам делать нечего. Я был тогда молодой, вот и придумывал всякую небыль, пугал себя зачем-то. Да и страшных историй знал немало. В общем, жутко мне стало, там, посреди улицы, до того жутко, что я, было, собрался, бросив всё, бежать без оглядки в Юрятино. Тут ещё холод напал откуда-то, прямо мороз какой-то невероятный, до костей пробирает. В избе Агафьи тоже холодно, ведь печка не топлена. И откуда эта холодрыга посреди лета? Стою,  дрожу то ли от страха, то ли от холода. Понятное дело возвращаться в избу к покойнице мне не хочется. Стою, значит, себе, пытаюсь, как говорится, с мыслями собраться. Ничего не получается. Думаю, что ночью-то через лес до Юрятина да в холодрыгу такую не больно легко доберёшься. Луна-то хоть и светит, но что от неё толку – сбиться с пути и днём легко. И путь всё-таки не близкий. А после всего, что, по-новой возвращаться, чтоб Красаву отыскать? Нет уж, лучше здесь как-нибудь переждать до утра, а там наведаться к Красаве, сделать, что задумал и домой. До ночи должен успеть.

 В этот момент издалека послышался вой. Сперва я решил, что собаки в соседней деревне воют. Потом подумал: откуда здесь близко деревня? И вой раздаётся не со стороны Юрятина, единственной ближайшей к Малым Ключам деревни, а с противоположной стороны из неизведанных краёв. В той стороне сплошные леса и деревень никаких нет. И только заядлые охотники знают, что там имеется в тех лесах. Короче, решил я, что волки воют. И одёрнул себя: «С чего бы это им выть в июне-то? Время вроде не для завываний, а  для охоты и для воспитания потомства. А мож на луну воют?»

Я глянул на луну. Ущербная с левого краю, почти полная луна светила ярко и тревожно. «Через пару деньков полнолуние будет. Хорошо, что не сегодня», - последняя мысль меня успокоила. Не знаю, чего это я так испугался. Никогда вроде полнолуния не боялся. Наоборот, часто любовался полной луной. Снова послышался вой. Мне в миг сделалось грустно. А потом тоскливо.

Страх, тоска,  грусть меня подавили, и мне стало лень что-то делать. Я присел возле колодца на травку и принялся скручивать самокрутку. Какая-то небывалая тоска одолела меня в ту ночь. Пустая, мёртвая деревня, и вокруг на двадцать вёрст - ни единой живой души. В избе лежит старуха, которая померла на моих глазах. И померла от нестерпимого одиночества. Некому было ей воды подать на старости лет. Мне почудилось, что до Юрятина, где есть живые люди и церквушка с попом, расстояние не двадцать вёрст, а целых сто. Нет, даже не  сто, а пятьсот. Или даже - тысячу. Потом я отчего-то подумал, что мне вообще не суждено возвратиться ни в Юрятино, ни в родное Мельниково. Не увидеть мне больше ни матушки с батюшкой, ни братьев с сёстрами. Невесты к тому времени у меня ещё не было. И кроме матушки, батюшки, братьёв и сестёр никого у меня не имелось из близких людей.

Вот я сидел возле колодца, непослушными пальцами скручивал сигаретку и тосковал чёрной тоской:
«Прощевайте, люди мои родные, Алёнка, сестренка моя младшая, не понянчиться мне с тобой уже никогда. Братовья родные мои, златокудрые, не померяться мне с вами силушкой. Матушка родимая, не утешить мне твоих слёз. Батянька, никогда у нас с тобой не случится разговора по душам, как это бывает между отцом и сыном».

Раньше мне не приходилось думать, что я такой одинокий на свете, и, кроме моих близких родных, у меня нет никого больше. Мои родичи показались мне такими маленькими и бедными, что жалость чуть было не сорвала меня с места и не понесла домой. Мне представилось, что некому больше позаботиться о них, кроме меня. А я никогда не возвращусь в родные пенаты. Не знаю, с чего это я взял, но, видно, тоска, одолевшая меня, была неестественного происхождения. Это уж потом я всё хорошенько продумал. А в тот момент я кручинился, страдал и толком-то ни о чём не думал.

«Господи, боже мой, на тебя только остаётся уповать. Помоги мне не сгинуть в бескрайнем холодном одиночестве», - молился я про себя.
 «Какая всё-таки человеческая жизнь быстротечная и печальная, - тосковал я. –  Не успеешь толком ничего понять, а  уже старый. Прости мне, господи, высокомерие моё. Прости, что считал себя кудесником великим, что не хотел смиренно принять участь крестьянскую свою, работать, строить дом и растить детей. Прости меня, что не захотел посвататься к Нюре, дочке кузнеца».
Дочка кузнеца у нас в Мельниково любила меня, а  я поначалу вроде бы тоже её. Дело-то молодое. Мы гуляли с ней по берегу реки. Один раз я поцеловал её, а она спросила, люблю ли я её. Я сказал, что люблю. А она сказала, что батюшка согласен выдать её за меня. Я в тот же миг охладел к Нюре. Она мне нравилась, но, честно говоря, ни одну из девок в своей деревне я не считал себе невестой. Я и жениться-то не собирался пока что. Сначала, полагал я, надо достичь совершенства в знахарстве, поскольку у меня есть дар. И ещё я считал себя чуть ли не ясновидящим и, естественно, жену для себя представлял не обычной деревенской девушкой, а какой-то волшебной принцессой. Но это, так, только в фантазиях. Всерьёз же я собирался посвятить себя изучению ведовства. И не знал ещё, что бесам собираюсь себя вручить. Служенье дару, которым я обладаю, и женитьба на простой деревенской девушке несовместимы, так высокомерно считал я.
 «Если я и женюсь, то это будет не обыкновенная девушка...» Наверно, в тайне я хотел жениться на ведьме. Хотя и не признавался себе в этом. А если говорить честно, то я не желал жить простой и трудной жизнью крестьян, которой жили мои родители и вообще все обыкновенные люди, какой собирались жить братовья.
«Ведь они звёзд с неба не хватают, а я хватаю», - любовался я собой. И жизнь свою я видел сказочной и необыкновенной.

Молодость, гордыня, мечты…
Ведь оказалось, что призвание знахаря и костоправство – это такой же тяжкий труд, как любая другая деревенская работа, если не тяжелее. С колдовством, слава Богу, я вовремя покончил, поскольку сатанинское это занятие.
Так вот, сижу я, значит, возле заброшенного колодца, и думы тяжкие меня одолевают. Мол, один одинёшенек я на свете остался. Раньше мне никто не нужен был. А теперь я сам никому  не нужен.

Просто поразительно, откуда во мне такие мысли странные завелись? Ведь я был ещё молод, красив собой, силой и умом не обделён. И ещё слабость откуда-то появилась. Я всерьёз решил, что никогда не смогу выбраться из Малых Ключей, так и останусь тут на всю жизнь. Похороню бабку Агафью и стану жить в её доме, до тех пор, пока, как и она, не помру от одиночества.

«Сил пешком дойти до Юрятина во мне не хватит. Если я и решусь отправиться в путь, то обязательно заплутаю, и меня сожрут волки. Или от голода помру. Так что  идти ни в коем случае нельзя. Придётся оставаться. Эх, тяжко мне, тяжко. Что мне делать завтра? Как мне похоронить Агафью? Сил вырыть яму во мне не хватит. Ещё надо будет найти лопату, не руками же копать. А чем я буду питаться? Пищи в котомке хватит максимум дня на два. Ох-ох-ох, как тяжко обо всём этом думать. И я буду вечно один, всегда один. Никто не придет сюда. А если когда-нибудь через лет 10-ть  придет, то мне придётся прятаться в погребе, потому что к тому времени, если доживу, я превращусь в настоящего лешака, обросшего волосами и ногтями, грязного, позабывшего все слова человеческие и поступки. Ох-ох-ох… Тяжко встать и идти в дом к покойнице. Надо что-то делать. На улице оставаться нельзя. Надо немного поесть и поспать… Ох-ох-ох».

Вот такое умопомрачнение на меня нашло. Скорее всего, виною тому была вода из заброшенного колодца, которую я выпил.
 Покурил я, значит, посидел немного, встал и пошёл в избу к покойнице. Уже от колодца я заметил, что в окошке светится огонёк. «Ну, это свечи горят», - думаю. «Только, как же так? Через закрытые ставни свет не может пробиваться».
 Остановился я, как вкопанный. Дом передо мной в десяти шагах стоит, забором  покосившимся огороженный, крапивой заросший. Луна прекрасно всё освещает. И огонёк в окошке светиться. Была в той картине даже какая-то красота.
Подошёл я, значит, поближе, гляжу, половинка ставни на одном окошке приоткрыта. Туда и пробивается свет от свечей.

 «Кто ж ставню-то приоткрыл?» - спрашиваю я себя, а у самого внутри всё холодеет. Ведь точно помнилось, что все ставни на окнах были плотно прикрыты. В дом заходил ещё засветло, и в горнице темно было, потому, как все ставни были закрытые.

Захожу в дом. Свечи на столе и лавке горят, как ни в чём не бывало, только бабки-покойницы нету. Пустая лавка. И две свечки горят. Одна, которую я поставил у изголовья, когда бабка лежала и вторая, которую на грудь прикрепил. Так вот та, которая на груди была, стоит прямо на лавке посередине, в том точно месте, где середина туловища покойницы раньше присутствовала. Лампа на печке чадит. Освещение по всей горнице не плохое. Даже хорошее. Всё прекрасно видно, кроме самых дальних углов.

 Взял я лампу и давай искать пропавшую бабку. Осветил все углы, заглянул в сени, в чулан, нету нигде бабки. Весь дом исследовал. Надо сказать, что дом-то у неё не очень большой. Так что обойти все углы времени много не заняло. Я даже в печку заглянул, хотя сомневался, что покойница в печку полезет. Конечно, как только я увидел, что бабки нет на лавке, я сразу понял, что она не умерла, а просто уснула, и, когда я ушёл из дома, она встала и куда-то спряталась. Может, в сарай пошла? Овец там посмотреть или курей? Надо бы проверить сарай. Не долго думая, я вышел на двор и заглянул в сарай. Он чуть не обрушился, когда я со скрипом дверцу отодвинул. Старое строение из полусгнивших досок еле-еле держалась на двух внутренних столбах. Передняя его стенка навалилась на подпорки из брусков. Внутрь заходить я посчитал опасным: в любой момент крыша могла свалиться на голову. Да мне и так, у входа всё было прекрасно видно: пустой сарай, два отделения для овец, ясли и перекладина для кур. Бабки в сарае не было.

 Оставался погреб. При мысли о том, что бабка могла залезть в погреб, мурашки пробежали у меня по спине. Уж больно не хотелось лезть в погреб.
 «А вдруг она совсем ушла из дому и со двора? Пошла, например, к соседке или ещё куда? Нет, к соседке не пошла. Во всей деревне ни единой живой души нету. Даже кошки или собаки я не заметил. А может, в Юрятино пошла?» Но проклятая догадка, что Агафья залезла в погреб и сидит там, прицепилась ко мне, как репей. Уж я так отцеплял её и эдак, всё никак не хотела отпускать. Почему-то мне подумалось, что Агафья повредилась рассудком от старости и, когда я видел её умирающей на лавке, она вовсе не умирала, а кривлялась, как душевнобольная. А потом залезла в погреб. Да, самое подходящее объяснение, бабка Агафья спятила и залезла в погреб.

Я вернулся в избу, присел на лавку возле стола, немного поразмыслил и решил, что надо бы подкрепиться. А уж потом думать, что делать дальше и как быть с пропавшей бабкой Агафьей.
Развязал котомку, достал и положил на стол шмоток сала, хлеб, лук, яйца вкрутую, соль в спичечном коробке, пучок редиски и сырок плавленый магазинный. Поставил бутыль с квасом. Разложил еду на газетке, тут же рядом на столе свечка горит. Начал ножиком нарезать сало. На миг мне стало как-то покойно на душе и даже уютно. Огоньки свечей и лампы керосиновой как будто согревали меня. Крыша над головой есть. Печка стоит, вроде целая, затопить можно и, вообще, жить можно.

Пока ел, я про бабку временно забыл. А потом на сытый желудок решил, что не следует её сейчас искать, если сама ушла, то и сама вернётся. Конечно, в Юрятино, на ночь глядя она не пошла бы. И даже если пошла, то это дела не меняет. Сейчас мне её не найти.

Однако погреб не давал мне покоя. Я всё-таки не удержался и заглянул в него. Никакой бабки там не оказалось. И гробов не было. Пустая земляная яма с перегородками для картофеля и больше ничего.

 После обследования погреба мне стало совсем спокойно. Я покурил немного на крыльце, поглядел на луну и звёзды, вернулся в хату, оборудовал себе лежанку, постелил какие-то найденные грязные половики и тряпки, лёг и уснул до утра.
Утром я обнаружил, что нахожусь в совершенно заброшенном доме, что уже много месяцев в нём никто не жил. Это было видно по всему, по отсутствию хоть каких-нибудь остатков еды, по толстому слою пыли на лавках, по печи, которую неизвестно когда последний раз топили. Стёкла на окнах были грязны, всюду  в углах висела паутина. За печкой, где имелся ещё один стол, свалкой валялись помятые алюминиевые кастрюли и миски, колено от трубы самовара, дырявый сапог и ещё какой-то хлам. Бачка для воды не имелось. Умывальника тоже. Даже иконы в углу на полке не было. Хотя вечером и ночью она вроде была. А может, и не была. Я уж не мог вспомнить. Но огарки свечей присутствовали. И всё ещё продолжали гореть, поскольку, засыпая, я не стал их тушить. Лампу только погасил, чтоб керосин не тратить. Но вот была ли бабка Агафья? Да, была. Это я мог сказать точно. Бабка Агафья лежала на лавке, когда я зашёл в дом. Я с ней разговаривал. Но вот, что странно, совершенно не похоже, что она жила в этом доме. Здесь, по всему видно, никто давно уже не жил.

 Однако я спешил по своим делам, собрался, обулся и покинул пустой старый дом. А вскоре и деревню. Я вошел в лес и по памятным с детства ориентирам пошёл в направлении проживания Красавы. За спиной котомка, в ней остатки еды, полбутыли кваса, тряпки, ножик, спички и бутылка нефти для факела. За поясом топор. На голове суконная шапка.

 Солнышко светило весело. Утро было замечательным. Иду, значит, по еле различимой тропинке между берёзами, дышу воздухом, слушаю пение птичек. Ужасы прошедшей ночи мне даже и не вспоминались. Не вспоминалось, как я ослабел в тоске, как молил господа простить меня за высокомерность мою, как решил, что навсегда останусь в одиночестве. Настроение мое находилось в приподнятом состоянии. Я бодрой походкой шёл к намеченной цели, срывал листочки с кустов, пинал поганки. Разрывал палкой паучьи сети, натянутые меж берёз, и точно знал, что иду в верном направлении. С каждым шагом продвижения настроение моё всё улучшалось и улучшалось. И вскоре я запел бодрую солдатскую песню.
 Иду по лесу и пою себе, никого не стесняясь. А кого стесняться? Пел я всегда хорошо, вся деревня знает, да и никого не было в лесу. Иду я, значит, пою куплет за куплетом и чувствую, как грудь моя в натуральном смысле слова заполняется радостным ликованием. Просто счастье какое-то необъяснимое на меня вдруг нахлынуло. Я подпрыгнул в воздух, дрыгнул ногами и, мне показалось, полетел. Нет, конечно, никакого реального полёта не было, но вот душой я действительно воспарил. И даже немного опьянел от счастья. Необъяснимого, как и давешняя тоска ночная.

 Никогда так хорошо себя не чувствовал. Перепорхнул я через ручей. Дальше надо было чуть-чуть подняться в горку. Там возле полянки окружённый елками, берёзами, осинами и орешником стоял домик Красавы. Перестал я петь и вдруг увидел, как впереди между деревьями мелькнуло что-то белое. Потом опять и уже ближе. Я успел рассмотреть, что какая-то девица пробежала через дорожку и скрылась в кустарнике. А когда послышался звонкий девический смех, я перестал сомневаться, что увидел девушку. Скоро она и сама вышла из-за деревьев. Молодая, стройная, щёчки розовые, губки алые, глазки карие. Русые волосы распущены. Платьице на ней лёгкое до колен. А на ногах сандалии. Стоит девица, смотрит на меня, как дикая лань. Я понимаю, что нельзя какой-нибудь неловкой грубостью напугать её. А то убежит.

- Как звать-то тебя, девица? – спросил я и понял, что голос мой слишком громок и груб для её деликатных ушек.
Она подскочила, вспорхнула, словно птичка, и понеслась от меня наутёк.
- Постой, куда ты, девица? Не обижу тебя ничем! – воскликнул я  вдогонку. Но она уже скрылась в листве. Я вздохнул и продолжил свой путь. И она, некоторое время спустя, снова появилась. На этот раз я постарался говорить очень ласково.
- Кто ты будешь, милая? Не бойся меня.

Она стрельнула глазками, хи-хи-кнула и снова побежала. Я, думая, что не стоит упускать её, кинулся за ней следом. Бегу и кричу:
- Постой, красавица, не беги от меня. Али напугал тебя чем?
Она бежит впереди, словно птица белая летит. Только смех звонкий слышен, и платье меж деревьев мелькает. Устал я гоняться за ней, остановился и присел на пенёк. Достал кисет, начал скручивать козью ножку. А сам думаю: «Вот чудная девица. И откуда она только здесь взялась?»
Честно говоря, она сразу мне приглянулась, в один миг. Такого очарования в своей жизни я ещё не встречал. Мне захотелось поговорить с ней и так далее. Нет, я действительно в  первый раз в жизни видел такую девичью красоту, при виде которой сердце начинает бешено колотиться и слова не  идут на язык. «Что ж она убежала… Испугалась, видимо… Подумала, что я разбойник с большой дороги. Ну, естественно, мало ли кого в лесу можно встретить», - размышляю, попыхивая самокруткой.

И в этот момент, как в сказке, раздвигаются кусты, и девица сама выходит мне навстречу и говорит:
- Не сердись на меня, молодой человек, и не бегай за мной. Всё равно не догонишь. А лучше поведай, зачем пришёл ты в наш лес.
И голос у неё чистый прохладный, точно ключевая водица. Ну, я ей рассказал о цели своего визита. Мол, хочу повидаться с Красавой и побеседовать с ней насчёт знахарства, потому как сам я – начинающий знахарь, обладающий большим талантом. Девица спрашивает.
- А талант у тебя сильно большой?
- Да, - отвечаю, – большой, по наследству переданный. Дед мой из Сибири является травником и колдуном. И прадед тоже. А прапрадед вообще был шаманом.
- Это хорошо, - говорит девица и сверкает на меня своими чудесными очами.
Однако очи-то у неё, конечно, показались мне прекрасными, но в тоже время что-то странное привиделось мне в них. Такое ощущение создавалось, что девица эта старше меня лет на 20-ть и намного умнее, хотя и выглядит молодкой. Но я, совершенно очарованный, не придал тому никакого значения. У меня словно бы розовый туман образовался в голове. Я ещё подумал, что вот оно какое бывает чистое счастье. То есть чистая субстанция счастья. Она имеет нежно-розовый цвет и пахнет так волшебно, как… как… наверное, пахнут волосы этой девицы.
 Выяснилось, что девушку, очаровавшую меня, зовут Любаней, и что она по сути есть внучатая племянница Красавы и приехала к ней погостить. Откуда именно приехала и на каком транспортном средстве, я спрашивать не стал. Также не навели меня на подозрения известные факты, что у Красавы никогда не было родственников, и никто к ней раньше не приезжал. Обо всём этом я просто не думал. Каждое слово Любани я вкушал, как амброзию, и сомневаться в её правдивости, просто не смел.
 Пришли мы в хибару к Красаве.
- А где сама Красава? – спросил я.
- Ушла, - просто ответила девица.
- Куда ушла?
- На север за кореньями.
- А когда вернётся?
- Неизвестно.
«Да, незадача, - подумал я. – Ну что ж, подожду немного, да домой. В следующий раз навещу».
- А о чём ты хотел поговорить с ней? – спросила Любаня.
- О рецептах. Да ты все равно не поймёшь, - заважничал я.
- Почему же не пойму? – возмутилась девица. – Ведь я в ученицах у Красавы состою. И уже много чего знаю.
- Что знаешь?
- Много чего. Спроси что-нибудь.
Я почесал затылок: «Надо ли говорить с молоденькой девицей о сложных знахарских вещах? Ну, хорошо, попробуем. Ничего плохого, надеюсь, не случится». Хотя есть неписаный закон, что секреты мастерства нельзя раскрывать посторонним людям. Но Любаня не была посторонним человеком. Да и в самом деле, почему она не может быть ученицей Красавы? Слишком уж она хороша была, молода, пригожа лицом и радостна – ученица ведьмы не может походить на такого человека. Девица сочилась наивностью и жизнерадостностью. С другой стороны, если она - внучатая племянница Красавы, то… вполне может статься.
- Как делать Глазной взвар? – спросил я.
За ответом на этот вопрос я и пришёл, вообще-то, к Красаве.
- От дурного глаза что ль?
Девица прищурила глазки.
- И от него тож, - напыщенно произнёс я.
Глазной взвар - это секретное снадобье от катаракты. В его изготовлении используется больше 40-ка разных трав и компонентов. Среди которых: зверобой, бессмертник, полынь, корни шалфея, очанка, тысячелистник, мандрагора, ландыш, медвежье ухо, куриная слепота, сброшенные хвосты ящериц, помёт белоголовых орланов и много-много других вещей. Но самым главным компонентом является порошок из ядовитого растения Вороний глаз. Всё растение целиком вместе с ягодой и корнем засушивается, перемалывается и добавляется в состав. Все элементы смешиваются в строго определённой пропорции и варятся в медном котле на медленном огне 8 часов, затем варево смешивается со спиртом и настаивается в течение 40-ка дней в тёмном месте. После чего состав выпаривают, чтобы удалить из него спирт и смешивают с облепиховым или пихтовым маслом. Можно и с оливковым. Выдерживают в погребе 6 месяцев, и снадобье готово. Больному накладывают на глаза повязки, пропитанные снадобьем. Это лекарство избавляет не только от катаракты, но и от других глазных болезней. А также от дурного глаза. Всё это, конечно, хорошо. Но самым его загадочным и привлекательным свойством было другое волшебное свойство. И я сам себе не хотел признаться, что работал над изготовлением Глазного взвара, чтобы испытать это волшебное свойство на себе. А отговоркой было лечение катаракты. Я долго искал точный состав снадобья, метод его изготовления, дозировку компонентов и сроки выдержки. Читал старые книги на древнеславянском, оставшиеся от деда. Ездил в дальние деревни к другим знахарям. Искал, собирал и доставал редкие травы. И вот наконец вроде бы всё было готово. Я призвал к помощи всех известных мне духов и приступил к смешиванию состава.

Через полгода наступил торжественный день извлечения из погреба маленького глиняного кувшинчика, запечатанного воском, в котором созрело волшебное снадобье – Глазной взвар. Испытания прошли успешно. Наложения взвара на глаза Екатерине, женщине из соседней деревни, безнадёжно больной катарактой, явили чудо – после двухмесячного курса лечения катаракта исчезла. Повязки накладывались ежедневно на оба глаза. На оба – для того, чтобы катаракта не перескочила с больного глаза на здоровый. У меня первого из всех знакомых мне знахарей получилось изготовить Глазной взвар, который действительно помогал. Поэтому, конечно, я возликовал, но не надолго. Волшебного свойства, ради которого я и начал сложную работу над снадобьем, к моему огорчению не проявилось.
- Что, не получился у тебя взвар? – спросила девица.
Я поразился её проницательности. Ведь я ничего ей не рассказывал и даже не собирался. Так, думаю, побахвалюсь немного. А она, на тебе, тут же меня раскусила.
- Потому-то и пришел ты к Красаве?
- Спросить пришел. Может, чего не правильно сделал. Или травку, какую, забыл положить, - сказал я.
- Вороний глаз ложил? – деловито спросила девица.
И я понял, что девица-то передо мной не просто молодуха смазливая, а действительная ученица Красавы. И восхищение моё перед ней возросло в несколько раз.
«Какая удивительная девушка. Вот такую бы я взял замуж не раздумывая», - проговорил я в уме.
- Ложил.
- А помёт белоголовых орлов?
- Не орлов, а орланов, - поправил я.
- Орланов – это научное название, а Красава их всегда орлами называла. Вот и я орлами называю. Хотя они вообще-то ястребы.
- Как это, ястребы?
- Вот так. Не имеет значения, как называть. Главное сколько класть. И где брать. Где брал?
- Известно где. Возле реки.
- Когда? Летом, осенью, весной?
- Летом.
- Надо было не от белоголовых орлов брать, а от сокола-сапсана, после того, как он переварит розового скворца.
- Где же его поймать-то такого? – с улыбкой спросил я.
- Хочешь взвар, найдёшь где.
Мы сидели внутри Красавиной хибары – маленького домишки, наполовину вкопанного в землю. Кто ей только помогал построить такое убежище? Избушка строилась на века. Это было видно по толстым дубовым брёвнам и хорошо проконопаченным щелям. Половину дома занимала причудливо сложенная низкая печка с широкой топкой. На печке стоял медный котёл. На потолочных перекладинах висели пучки трав, кореньев и ягод. В углу стоял большой, окованный железом сундук. На сундуке лежало лоскутное одеяло. Нары скрывались за ширмой. Малюсенькое окошечко пропускало в избушку немного света. Свет проникал плотным лучом, в котором сидела Любаня. Возле окошка стоял грубо сколоченный стол. Я сидел на табурете. За печкой находилась как бы вторая комната - кухонька. В ней, наверное, и колдовала Красава, поскольку здесь в передней части никаких ведьминых штучек, кроме большого медного котла, не замечалось.

Пахло в доме как-то непонятно, вроде бы черёмуховым цветом, чередой, Иван-да-марьей, в целом - приятно. Запах исходил от пучков трав, свисающих с потолка. Самого-то потолка не было, а были только балки. То есть чердак над головой высоко открывался в темноту до самой крыши, покрытой тесом. Запахи трав постепенно расслабляли мне голову. Голос девицы стал звучать временами колокольчиком. Это был натуральный звон колокольчика, потому что я совсем не мог разобрать слов.
- Глазной взвар у меня не сказать, чтобы совсем не получился, - сказал я, не глядя на девушку.
- А, понятно. Значит, от хворей глазных лечит, а от дурного глаза не избавляет. Так, так, так.
Любаня разговаривала  со мной и попутно перетирала ягодную массу в миске. Делала она это умелыми, уверенными движениями.
- Избавляет. И сглаженного и глазливого.
Девица прекратила перетирать массу и пристально посмотрела на меня.
- Неужто ты хотел добиться от снадобья той самой волшебной способности? – спросила она.
- Какой волшебной способности? – притворился я.
- Сам знаешь, какой. Все колдуны хотят изготовить Глазной взвар ради неё. А лечение катаракты попутное свойство. Ты хотел или как?
- Хотел, - признался я.
- А ты знаешь, чем это чревато?
Голос её стал глухим и пугающим.
- Чем же?
- А-то не знаешь?
- Нет.
- Как же ты взялся его изготовлять, если всех опасностей не знаешь?
- Разве что ослепнуть можно.
- Нет, не ослепнуть.
- А что же?
- Сказать тебе?
- Скажи.
- И ты будешь продолжать попытки сделать Глазной взвар?
- Сначала скажи, а там посмотрим.
- Ладно, скажу. Когда ты его изготовишь по всем правилам и примешь внутрь в полнолуние, ты увидишь чертей. И черти сведут тебя с ума, если ты не опытный колдун.
-  Про чертей я ничего не слышал. Думал, что, выпив взвар, стану ночью видеть, как  днём.
- Ах, ты, значит, ничего не понял, - вздохнула Любаня. – Ночная зоркость – это обычный эффект, так же, как лечение катаракты. Его ты и добивался что ли?
- Угу, - кивнул я.
- Совиный глаз надо было просто положить. И тогда можешь видеть ночью, как днём.
- Совиный глаз? Это что такое?
- Сушёный глаз совы. Не понимаешь, что ли? Этих сов полные леса вокруг. Поймал сову, вырвал у неё глаза, измельчил, высушил, растёр в порошок и - в смесь. Как такой простой вещи про Глазной взвар не знать? Он даже и называется Глазной взвар из-за того, что совиные глаза используются. Ещё одно название - Совиный глаз. Ты что, правда, не знал?
- Нет, не знал. Как же дед-то мой ничего мне об этом не сказал? – я, понурившись, склонил голову.

Мне стало стыдно оттого, что я не знаю таких простых знахарских вещей. А ещё гнул из себя вначале великого чародея. Я опустил глаза и покраснел. Она, заметив мою печаль, сказала:
- Не кручинься, добрый молодец. Ты ещё многого не знаешь. Так и должно быть. Настоящий колдун из человека только к старости получается. А в молодости многие тайные знания просто опасны для ученика. Скажи мне лучше, как ты проведал про свои колдовские таланты? Ведь бывают колдуны учёные, а бывают природные. Дед твой, видимо, природный.
- Я тоже природный. Ещё с детства начал многие вещи понимать про жизнь.
- А птичий говор понимаешь?
- О чём соловьи поют что ль?
- Ну хотя бы.
- Нет. Не понимаю. Зато кошачий язык понимаю. И собак понимаю.
- Ну, собак любой дурак понять способен. С кошками сложнее. Как ты их понимаешь? Слова ихние что ли знаешь? Или мысли читаешь?
Любаня, как уже понятно, быстро взяла надо мной верх. Теперь я немного робел перед ней.
- Кажется, что речи ихние понимаю. Вот, например, по весне коты начинают орать по ночам под окнами, выясняя отношения. Спать не дают.
«Мя-а-а-а-а…» - затягивает один.
«У-у-у-у-у…» –  тоном пониже  отвечает ему второй.
И в целом у них получается довольно осмысленный диалог. «Мя-а-а-а-а-а…» - говорит один. И я понимаю: «Уходи отсюдова. Это моя территория! - говорит он. – А иначе худо тебе придётся. Разве не пугает тебя мой бешеный голос? Посмотри, как я напружинился. Во мне сила великая и быстрота молниеносная. Мигом располосую твою наглую морду. Так что уходи по добру, по здорову».
«У-у-у-у», - отвечает глухо и как бы томно ему соперник – большеголовый соседский кот.

И я слышу в его завывании человеческие слова: «Не больно-то испугался. Молод ты ещё, чтобы со мной тягаться. Я - Василий, восемь лет уже тут живу, и все коты передо мной преклоняются. Я свободно хожу по всем территориям. И нечего меня пугать. Видно, ты первый раз во дворы вышел. Что-то раньше я тебя не видал. Откуда взялся-то ты, такой рыжий и писклявый?»
«У-А-А-А-У-А!! - бешено заходится первый. – Это я-то писклявый! Да ты, старый хрен, сейчас узнаешь, кто я такой! Я – Рыжик из вот этого дома. И во дворы вышел действительно в первый раз. Теперь-то все узнают кто в деревне главный. Узнают свирепого и молниеносного Рыжика!»

«А, понятно. Значит, ты – новенький. Тебе всего-то второй год пошёл. Зиму под печкой пересидел, поймал пару мышей и почувствовал себя героем. Вышел на улицу себя показать? Ну, посмотрим, посмотрим, кто ты есть. Территорию, значит, охраняешь. А не Мурка ли тебя рыжая родила? Шалава местная? Уж больно ты на неё похож. Такой же - рыжий. Мурка, не разбирая с кем, таскается. Да ты уж, наверное, и не помнишь её. Братьёв твоих наверняка потопили. Оставили одного-двоих. Значит, повезло тебе», - спокойно говорит старый кот Васька.
«Это моя-то мать шалава?! - снова ерепенится Рыжик. – Моя мать… моя мать дворовых собак гоняла! Вот какая она смелая была. А я чуть подрасту, тоже буду гонять. Жучка уже сейчас от меня бегает. А ты, старый пень, убирайся отсюдова подобру-поздорову, пока цел. Твоё время прошло. Это моя территория».
Вот, примерно, о чём беседовали два кота, старый и молодой, выясняя отношения. А я слушал в окошко и всё понимал. Они долго ещё выли, подбираясь друг к другу на расстояние удара. То затихали, словно засыпая, то снова возгорались. Порой их крик напоминал детский плач, который невыносим для ушей. Для меня же это был красивый, какой-то неземной язык, переливающийся большим количеством интонаций. Я вслушивался в их напряженный диалог и точно знал, на чьей стороне перевес. Рыжик не сдавался. В его голосе звучало много молодого огня, нетерпения, ярости. Его вой звучал, как сирена пожарной машины. Старый Васька тяжеловесно гудел и давил своим авторитетом. Наконец после получасовой психологической борьбы началась рукопашная.

«Ах ты, гад!» – воскликнул рыжик и кинулся в атаку.
За несколько секунд схватки опытный Васька сумел нанести Рыжику двадцать восемь ударов по ушам и морде. Располосовал ему левое ухо, а сам не получил ни одного удара, поскольку легко увернулся. Рыжик дрался в первый раз и, несмотря на всю свою храбрость, проиграл и вынужден был отступить, покинув поле боя. Ощутимая часть территории была для него потеряна.
- Ну ладно, ладно, поняла я. Что-то больно ты разговорился. Ясно, что прекрасно котов понимаешь. Но этого ещё мало, чтобы стать настоящим колдуном, - усмехаясь, сказала Любаня.
Глаза её сверкнули в пыльном луче солнечного света, и я заметил, что они отливают у неё зелёным. Хотя по собственному цвету являются карими, то есть почти чёрными.

«Господи, какая она красавица! - подумал я, глядя на неё в восхищении. – Неужто влюбился?»
«Однако какое же тайное свойство Глазного взвара она имела в виду, когда говорила про чертей?» И я решился об этом спросить напрямую:
- А про каких чертей ты говорила? Глазной взвар еще какие-то свойства имеет?
- Имеет. Только вот, думаю, не стоит тебе об них знать. И так слишком много знаешь. Вот тебе перетёртые глаза совы, - девица сняла с гвоздя мешочек с порошком, завязанный верёвочкой, и передала мне, - возьми этот подарок и быстро возвращайся домой. Затемно должен успеть. Нечего здесь тебе оставаться. Красаву ты не дождёшься. Она надолго ушла. Так что и  ты уходи. Места здесь заколдованные. Дремучие. И такому доброму молодцу, как ты, который ещё и котов отлично понимает, здесь делать нечего.
Любаня выпроводила меня за дверь, взмахнула на прощанье платочком и исчезла в глубине избы.

Я немного ошарашенный чудесной встречей, разговором и столь внезапным расставанием, отправился домой. Хоть я и не свиделся с Красавой, цель моего похода, в общем, была выполнена – я разузнал всё о Глазном взваре, да  к тому же ещё и новым компонентом для него обзавёлся – порошком из сушёных совиных глаз».

Рассказ Иваныча тёк плавно и ровно, словно широкая река. Я заслушивался им, теряя ощущение времени. Иногда казалось, что Иваныч поёт какую-то длинную монотонную старинную песню вологодских прядильщиц и делает это вовсе не для меня, а как бы совершенно не нуждаясь в слушателе. Он смотрел куда-то в сторону от меня и в даль, и, по всей вероятности, временами забывал о моём присутствии. Я подумал, что если тихонечко встать и уйти, он и не заметит моего исчезновения, продолжая свою длинную медитативную песню.
Подступил вечер, подпустив в атмосферу красного света.
Мы приканчивали вторую бутылку смородинной настойки. Опьянение от неё, чувствовал я, было мягким и каким-то малозаметным. Хотя настойка имела крепкий градус.

 Мерное повествование Иваныча погружало меня в своеобразный транс. Я наполнялся ощущением покоя, безмятежности и теплоты. Вечер был тёплым и красным. И я готов был продолжать слушать бесконечную песнь Иваныча, пусть даже мне придётся остаться для этого на ночь. «У него есть керосиновая лампа. К тому же электрическая лампочка над крыльцом висит. С наступлением темноты она зажжётся, чтобы освещать двор. И, громко шурша, станут биться в неё ночные крылатые насекомые».

 «Путь до дому оказался бесконечным. Очень быстро наступила ночь. Верную дорогу я потерял. Потому мне пришлось пробираться по нехоженому лесу. Я ещё долго не хотел признаться себе, что заблудился. Луна на небе висела полная и сначала хорошо освещала дорогу в тех местах, где лес был не совсем густым. Потом поднялся ветер, набежали тучи, и небесное светило периодически стало пропадать за тучами. Когда оно пропадало, делалось ужасно темно, хоть глаз выколи. Я часто останавливался, прислушиваясь к шуму деревьев. Мне чудилось, что, будто вдали кто-то кричит женским голосом, зовёт меня по имени. Словно матушка родимая кличет: «Алёшенька! Алёшенька! Алёшенька!» Я раздвигал палкой тёмные кусты и пробирался вперёд. В каком  направлении двигаюсь, на что надеюсь, и что меня ждёт впереди, об этом я не ведал. Надо было сделать привал, разжечь костёр, скоротать ночку, а когда рассветёт, продолжить дорогу. Но я, как заведённый, не мог остановиться.

 Точно темень какая-то за спиной по пятам кралась за мной. Раз от разу я чувствовал спиной её леденящее дыхание. Мне стало страшно.
«Ужас, ужас, я заплутал, заплутал я.  Господи, спаси меня», - бормотал я под нос и продолжал упорно двигаться вперёд. Ветер продолжал шуметь и сделался холодным, пронизывающим, как ветер в ноябре. Ветки цеплялись за рукава, и мне казалось, что меня хватает кто-то, я дёргался, ветки хлестали по лицу.
Я решил изготовить факел. Нашёл крепкий сук, намотал на один конец его тряпку и пропитал нефтью из бутылки. Долго не мог поджечь. Ветер задувал спичку. Но вот факел загорелся и осветил лес вокруг меня красным, чадящим пламенем. Язычки пламени буйно метались на ветру, но не гасли. Идти стало немного веселей. Но в то же время за пределами границ освещения вставала чёрная, пугающая своей неизвестностью, стена. И впереди была стена. Я шёл к ней, а она отодвигалась, отгоняемая метающимся светом факела. Какие-то тени всё время плясали вокруг, а вдалеке слышалось завывание. И мне опять чудилось, что зовёт меня кто-то жалобным, плачущим голосом: «Алёшенька! Алёшенька! Алёшенька-а-а!» К тому же ещё я опасался лешака. Главное, диких зверей не боялся, а лешака жуть как опасался встретить.

 То, что я заплутал, идучи по прямой лесной дороге ещё днём, было просто удивительным. Разумеется, я заподозрил вмешательство нечистых сил. Другими словами, лешак меня сбил с дороги и запутал в лесу, желая погибели моей. Я воткнул факел в землю, развязал пояс, снял рубаху, вывернул её наизнанку и снова надел изнанкой наружу. Это надо было ещё днём сделать. Поздно я догадался. Чтоб лешак не попутал, так всегда надо делать, надеть одёжу шиворот на выворот. Принял я, значит, запоздалые меры предосторожности против козней лешего и пошёл дальше. И сам даже не думаю, куда иду, зачем. Может быть, ухожу всё дальше и глубже в лесные угодья? В общем, мозги у меня словно отшибло страхом. Вскоре страх сменился унынием, а уныние безразличием. Каким-то тупым безразличием.

Я шёл, словно кукла, вырезанная из чурбака, совершенно не осмысливая своего положения и не ведая конечной цели своего пути. Конечно, фактически-то я желал выбраться из леса хоть на какое-нибудь подобие дороги, зная, что любая дорога выведет к людскому жилью. А целью была деревня Юрятино, а потом Мельниково и родной дом, где меня ждала моя семья, крыша над головой, стол и очаг. Желания-то у меня, как выяснилось,  всегда были самые простые, как у всех людей. Безопасность, тепло, родные люди, другие люди, то бишь человеческое сообщество, пища и тому подобное. Когда страшно и холодно, угрожающая темень обступает со всех сторон, и неизвестно, выберешься ли ты когда-нибудь из лесу или нет, то желания в душе  предстают простыми и ясными.
«Алёшенька-а-а! Алёшенька-а-а!» - донёс ветер обрывки зова. Я представил, как матушка моя бродит по лесу и кличет меня. Бедная, несчастная, думающая, что сгинул сын её. Мне стало так жалко её, что я чуть не заплакал. Так горько и тошно сделалось на душе.

 «Зачем только я пошел в эти чёртовы Ключи. Предупреждала ведь меня  маменька, что не надо туда ходить. Словно чувствовала, что не вернусь я никогда», - закручинился я. И мигом вспомнилась мне убийственная тоска давешней ночи. И слабость такая же одолела. Запнулся я о какую-то кочерыжку и чуть не упал. Тут справа из кустов с шумом выпорхнула большая птица и так неожиданно, что я снова чуть не упал. И вдруг в памяти моей всплыло мерзкое с мёртвыми глазами лицо одного горбуна, повстречавшегося однажды на районной ярмарке. Горбун этот был до того, как сделался юродивым, чёрным колдуном, то есть с нечистыми силами знался. И вот он прицепился почему-то ко мне на ярмарке, еще, в сущности, не разумному отроку, и начал, грозя корявым пальцем, каркать: «Что, одолел он тебя? Одолел? Тебя? Одолел он?» Каркает и смотрит на меня совершенно неживыми, холодными глазами. Глаза его не имели никакого выражения, как у дебилов.

Я остолбенел. Нет, чтоб плюнуть ему в харю и идти дальше, я остановился и замер. И что-то начало внутри у меня мерзкое разворачиваться при виде этих мёртвых глаз, при качании перед лицом корявого пальца с толстым жёлтым ногтём, при виде всей его отвратительной, тщедушной и горбатой фигуры. Юродивый цепко держал меня за рукав. Но я и не вырывался. Хотя, конечно, легко сумел бы отцепиться от него, если б не был таким задумчивым и впечатлительным с детства.

«Одолел он тебя? Одолел? Карр! Карр! Карр-р!»
Мерзкий голос горбуна зазвучал в ушах сразу, как только в памяти всплыло его лицо. Чего он хотел от меня, зелёного мальца, тогда на ярмарке? И что означали его слова? Чувство омерзения от соприкосновения с уродством осталось во мне после той встречи надолго. И сейчас оно проявилось, вместе с вспомнившимся лицом и мерзким голосом.
Лютая ненависть вскипела во мне, и я закричал: «Сгинь, сгинь, уродство!» И взмахнул палкой.

Тут резкий порыв ветра затушил факел, поскольку горел он уже не так сильно, как вначале. Я, дёргаясь, достал новую тряпку, последнюю, нефть и спички и принялся изготавливать новый факел. Я хотел сделать его на том же суку, схватился сдуру за тлеющий конец и сильно обжёгся. Застонал от боли и отчаяния. Потом взял себя в руки и перекрестился.
«Не дамся тебе, нечистый. Хоть век проплутаю по лесу, но не сдамся», - прошептал я.

И мне в миг полегчало. И тут же ветер стих. На небе выплыла луна. Лес замер, освещённый её голубым светом. Невообразимая тишина повисла вокруг. Деревья предстали передо мной такими спокойными и мирными, что никакого страха за ними не предугадывалось. Я даже факела не стал зажигать. Поднялся и величественно пошёл в монолитной тишине леса.

Через некоторое время я вышел на дорогу, даже не удивившись. Задним умом я рассудил, что всегда знал о верности своего пути. И вот вышел на знакомую дорогу. Душа моя словно бы задышала свежим воздухом. Ещё немного пути, и покажутся крыши Юрятина. А там можно зайти переночевать к деду Федулу. Я вывернул рубаху обратно, чтобы появиться в деревне в нормальном человеческом виде, выкинул факел. Луна хорошо освещала дорогу. Я глянул на луну с благодарностью и вздохнул. Облегчение моё способен понять человек, долго проплутавший по лесу и наконец выбравшийся на прямую дорогу.

Я сделал остановку и закурил на радостях. Начал строить великие планы о своём знахарстве, которое значительно продвинется с помощью секрета совиных глаз. Начал думать о постройке собственного большого дома. О женитьбе подумал. Жизнь моя осветилась так же ярко, как дорога луной. Отчётливо различался каждый комочек, соломинка и ямка на ней. Длинные контрастные тени лежали не шевелясь. Я шёл и слышал, как громко звучат мои шаги. Останавливался, прерывая дыхание, и слушал внутри себя гулкое биение сердца и журчание крови. В такие моменты как будто откуда-то издалека слышался мне скрип телеги, на которой едет ко мне безобразная, костлявая старуха с косой, моя смерть. Скелеты лошадей, запряженные в телегу, разбивают сухие комья земли на дороге. Данное видение являлось для меня предчувствием беды, притаившейся впереди в темноте. Я переставал верить в свои радужные жизненные планы, желая развернуться и пойти прочь от Юрятина, от Мельникова, своего родного дома и матушки с батюшкой, прочь, за Малые Ключи, в тёмные леса, неведомо куда.

Показались первые деревенские ограды, окраина, а потом и первая изба. Я почти вошёл в деревню, когда понял, что попал не в Юрятино, а в какое-то другое место. Кругом было темно. Покосившись, стояли избы с провалившимися крышами и окнами, заколоченными крест-накрест досками. «Господи, да это ж Малые Ключи! Я не в ту сторону пошёл!» - понял я. Впереди возвышался колодец. А в стороне от него изба Агафьи. «Боже мой, опять этот мёртвый посёлок».
 В ночи Малые Ключи выглядели зловеще. В тёмных зарослях крапивы, репейника, конопли и чертополоха, обступивших заброшенные дома, шевелилось что-то неведомое и страшное. За тёмными окнами, заколоченными крест на крест досками, скрывалась пыльная, холодная нежить. Нежить поселилась в  этом селении, подумал я, развернулся и поспешил прочь из деревни по той же дороге, что и пришёл в неё.

 «Надо думать, что теперь я иду правильным путём и к утру увижу перед собой цветастые наличники и ярко-зелёные заборы широкого светлого села Юрятино».
Я прошёл около двухсот метров, когда увидал, как впереди, хорошо освещённый луной, дорогу перебежал какой-то человек. Я остановился. Сердце моё заколотилось. По всей коже выступил холодный пот. Потому как пересёкшее мне дорогу существо не могло быть человеком.

«Леший! Господи Боже, спаси мою душу!» - прошептал я и три раза перекрестился. Да, я был уверен, что увидел лешака.
«Ну, теперь он от меня не отстанет», - подумал я и вскорости решил, что безопаснее всего возвратиться в Малые Ключи и там переждать до утра. Я так и сделал. Но всю ночь, показавшуюся мне поистине бесконечной, не сомкнул глаза. Я сидел возле колодца, одной рукой держась за топор, а второй - сжимая в кулаке нательный крестик, и слушал далёкий протяжный волчий вой.
С рассветом, напившись гнилой воды из колодца и ополоснув лицо, я вышел из Малых Ключей. Путь мой лежал всё по той же дороге. Поскольку она была единственной оканчивающейся на Малых Ключах, то бишь лесном тупике.
Небо было тяжёлым, хмурым, всё - в тучах. Солнышко ни разу не появилось. Я уверенным и быстрым шагом шёл целый день, Юрятино всё не показывалось. И пейзажи вокруг не менялись. Всё леса, леса, и заросли кустов, ни одного просвета, ни одной поляночки. Один раз по пути я перекусил остатками сала и хлеба, два раза перекурил.

 А к концу дня снова вышел к Малым Ключам. На этот раз я присел на землю от внезапной слабости в ногах. «Не может быть! - изумился я. – Я ведь шёл правильной дорогой! А получается так, будто сделал кольцо и возвратился туда, откуда вышел!»
Я долго сидел на земле, пытаясь проанализировать ситуацию, и в конце концов пришёл к выводу, что где-то в дороге сбился, запутался и что, возможно, произошло это ещё ночью, когда повстречался мне лешак, и именно он стал причиной моего заблуждения. Я три раза перекрестился, стоя на коленях, коснулся лбом земли, встал и бодро пошёл и опять по той же единственной чёртовой дороге.

 Шёл я твёрдо, прямо, внимательно замечая все приметы дороги, каждую отдельную елку, каждый бугорок, каждую сухую ветку, торчащую из чащи. Да что толку, примет было слишком много, и все они были одинаковыми. Ещё я следил за своими мыслями, чтобы никакого тумана в голове не появилось, никакой тоски и беспричинной радости. Короче говоря, старался мыслить строго и без эмоций, дабы в голове было предельно ясно, а я сам всю дорого оставался трезвомыслящим человеком. Нельзя допускать никаких эмоций, думал я. «Эмоции создают в голове дурман. Толку от них всё равно никакого нету. Одни сомнения».

 И ещё, я не позволял себе слишком много размышлять, считая излишние умствования, так же вредными для отчётливости видения пути. Главной моей целью стало не сбиться с дороги. Всё лишнее я удалял из головы и с души. Однако это не так-то просто сделать, как говорится. Это на словах только легко. А на деле попробуй-ка не думать о лишнем?

 Страхи и сомнения не давали мне покоя. И когда уж они совсем одолевали, я начинал повторять в уме одну единственную фразу: «Господи, помоги мне, не дай мне сбиться с дороги». Сотни раз повторял я эту фразу, и в результате избавлялся-таки от лишних эмоций и посторонних мыслей. Я уже ни о чём не думал, ни о матушке с батюшкой, ни о деревне родной, ни о знахарстве своём, ни о будущем светлом. Также и тоскливых мыслей не стало. Одиночество меня не тяготило, страх нежити и пустоты не преследовал, слабость не приходила.
Я просто шёл себе и шёл. Прямо и твёрдо. Смотрел на дорогу, елки, берёзы и осины, отмечал перелёты ворон, да говорил себе раз от разу: «Я иду по прямой дороге, желая выйти в село Юрятино. И больше ни о чём не думаю». Иногда говорил: «Я - человек, Алексей Федотов, Иванов сын из Мельникова. Иду по лесной дороге из Малых Ключей в Юрятино. Господи, помоги мне».

 И снова: «Я – человек, Алексей Федотов, Иванов сын из Мельникова. Иду по лесной дороге из Малых Ключей в Юрятино. Господи, помоги мне».
Уже понятно, что в Юрятино я так и не пришел ни в этот раз, ни в следующий. И родных-близких своих не увидел. Проклятая дорога опять вывела меня к Малым Ключам, проклятому мёртвому посёлку. Я попал в какое-то заколдованное кольцо. И никакие уловки мысли, никакие молитвы мне не помогали. Оставалось одно – сесть и заплакать. Но и плакать я не мог. Голова только наполнялась тяжестью и тупой болью невыплаканных слёз. А сердце ныло.
«Что же мне теперь делать?» - спросил я себя.

Из тёмных заколоченных домов тянуло сыростью и холодом, как из погребов. Мне чудилось, что это сама нежить извилистыми струями гнилого воздуха ползёт ко мне, заползает за шиворот и тянет, тянет, и душит, и вытягивает из тела живительные соки.
В Малых Ключах оставаться я больше не мог ни одной минуты. Ровно и по дороге заколдованной более не желал идти.
«Всё равно она не приведет меня обратно».
Как медведь, загнанный обстоятельствами в тупик, я зарычал и напролом пошёл через лес в сторону наугад. Авось приду куда-нибудь.
 Через минуту я застрял в непроходимых кустарниках. Взялся за топор и внезапно вспомнил про светлую девицу Любаню, племянницу и ученицу Красавы. На душе в миг сделалось легко, светло и так умилительно, что слёзы сами собой побежали у меня по щекам.

 «Любаня, свет сердца моего, слава Богу, что ты живёшь где-то неподалёку. Это значит - я не один в лесу. И не совсем пропал. В крайнем случае, я могу прийти к тебе и попросить временного укрытия».
Я вырубил проход в кустах и достаточно воодушевлённый пошёл вперёд. Я ещё не думал, что единственный для меня направлением остаётся дорога к Любане, девушке похожей на прекрасную фею из сказки.
Долго ли, коротко ли я шёл, лес становился всё гуще, непролазнее и дремучей. Из чёрной земли торчали толстые корни деревьев. Светлых берёзок почти не попадалось. Сосны сменились дубами. Под кронами было сумрачно и дико. То справа, то слева громко ухал сыч. Я вздрагивал и крестился. Вскоре наступила ночь и пошёл дождь. В небе громыхнуло. Разразился такой ливень, что я моментально промок до ниточки, хотя и был укрыт листвой. Съестные припасы закончились. Промокнув, я стал мёрзнуть. Тело мелко тряслось. Я сидел под деревом, прислонившись к стволу спиной, и даже не мог сформулировать своих первостепенных целей. В каком бы отчаянном положении человек не оказывался, в каком бы жизненном тупике себя не обнаруживал, инстинкт жизни всегда даёт о себе знать, побуждая к различным правильным действиям. Я, конечно, и представить себе не мог, что со мною приключится подобная беда. Переждав под деревом дождливую ночь, я продолжил путь и шёл до тех пор, пока усталость не свалила меня с ног. Я улёгся прямо на голой земле, ещё сырой после дождя, подложил под голову котомку, обнял топор, и стал засыпать. Голод меня перестал донимать, хотя за весь день я съел только пару ягодок дикой малины и одну сыроежку. Засыпая, я осознал, что уже далеко ушел, как от Малых Ключей, так и от Юрятина. Все людские дороги остались позади, я, видимо, удалялся всё дальше и дальше в нехоженые леса, и шансов встретиться с людьми у меня оставалось всё меньше и меньше. Но мне было как-то всё равно. Успокаивало одно - то, что я отошёл от чёртовых Малых Ключей и проклятой закольцованной дороги.
Спал я хорошо, ни разу не просыпаясь. Один раз почудилось, будто какое-то крупное животное подошло ко мне, понюхало меня, обдав тёплым влажным дыханием, попыхтело и отошло. Возможно, это было крупное парнокопытное животное, а может быть, никого и не было, и всё мне просто приснилось.

Примерно до конца лета я бродил по лесам, вернее шёл всё время вперёд и ни разу не пересёк ни одной человеческой дороги. Попадались кабаньи и лосиные тропы, русла высохших ручьёв, но вот следов человека не встречалось. Даже ни одной зарубки, ни одного пенька от спиленного дерева я не заметил. Зато дикие звери попадались часто и чем глубже в лес, тем чаще. Больше остальных встречались рыжие с чёрной полосой на спине косули. Лосей было много. И зайцев-русаков. Мелкой живности было видимо-невидимо, я уж не берусь перечислять. Я опасался волков и медведей и правильно делал. Один раз я нос к носу столкнулся с потапычем. Крупный зверь подслеповато глянул на меня и заурчал. Я быстро снял шапку, надел её на палку-посох и высоко поднял над головой. Так учил дед. Мол, зверь подумает, что я выше него ростом и не станет связываться. Ух, и страху я пережил. Но медведь, и правда, не стал связываться.

 Питался я в основном грибами и ягодами. Когда получалось, убивал какую-нибудь зверушку, белку, барсука или молодого  кабанчика. Оброс весь волосами, бороду не брил, потому как ножиком перочинным не очень удобно. Да и не зачем было бриться-то мне.
Самое трудное в лесу - найти воду. Хорошо, что дожди шли не редко. Имелось много чистых луж.

Однако вскоре мне надоел постоянный риск остаться без воды. Я нашёл ручей, пошёл вдоль него. Через неделю пути ручей вывел меня к небольшому озерцу, окружённому по берегам зарослями камыша. В озерце чинно плавали лебеди и прочие утки. С одной стороны плотно подступала дубрава, с другой в березняке имелись заросли дикой малины и вишни. С третьей стороны находилось болото.
Я решил в этом чудном месте построить себе крепкий дом, чтобы остаться в нём до конца жизни или как получится. Плутать по лесам мне порядком надоело. Захотелось хорошего питания, воды, чтобы всегда можно было сварить компот из ягод или просто помыться по-человечески. Пищи в озере хватало. Можно изготовить со временем невод и удочки, ловить рыбу, а с луком и пиками охотиться на уток. Делать запасы на зиму.

 По желтению листов на отдельных деревьях и вообще по погоде я знал о приближении осени. А за нею неизбежно придет зима. Зимой без жилища и запасов пищи в лесу выжить трудно. Вот так во мне заговорил инстинкт выживания. Прошло всего-то пару месяцев или около того, а я о своей прошлой жизни забыл напрочь. Я совсем не вспоминал о Мельниково и Юрятино. И возвратиться в дом родной больше уже не надеялся.

«Какие-то нечистые силы не дали мне вернуться домой. Потому надо смириться и жить себе в лесу как получится, раз уж судьба такая».
Можно подумать, что уж очень легко я смирился. Наверное, так и есть. Только вот что-то в Малых Ключах пришибло меня сильно. Страхи разные, мысли и тоска нечеловеческая, пережитые мною, изменили меня в какую-то непонятную сторону. Может, я и сам-то не хотел больше возвращаться к людям. Уверен в одном, что тогда в лесу я сделался весьма смиренным человеком. Я, наверное, полусознательно сам себя обрёк на лесную  отшельническую жизнь, как будто наказывая себя за что-то.

За оставшееся до зимы время, надо думать, я не успел бы построить основательное жильё и сделать необходимые запасы. Поэтому я решил соорудить времянку наподобие землянки с печкой. А настоящий дом возвести с начала лета. Я раздобыл глину, насобирал плоских и круглых камней и построил неплохую печку. Даже труба имелась. Печка в зимнюю стужу - самое главное. Дюжина спичек у меня оставалась. Огонь можно поддерживать всегда. Дров навалом. Руби – не ленись. В крайнем случае, я умел добывать огонь трением щепок. Выживание в наших лесах для деревенского человека не такое уж и сложное дело, как  можно подумать. В общем, печку и времянку соорудил я относительно быстро. Выкопал самодельной лопатой, вернее палкой-копалкой прямоугольную яму в половину роста. Выложил в углу её печку. А сверху из брёвен и веток соорудил надстрой с крышей из щепы и тростника. И всё это без гвоздей и без единого инструмента, кроме топора и ножика. Из дикой конопли наготовил пеньки. Изготовил себе настоящий охотничий лук со стрелами и пошел на охоту. Вернее, спрятался в камышах в наблюдении за утками. Надо было пострелять как можно больше дичи, чтобы навялить её на зиму. Плохо вот, что соли нет. Сам-то я быстро привык к пище без соли. Но вот в заготовке припасов она неплохо бы помогла. Однако на огне или в трубе печки, которую я обустроил специальным образом для копчения  мяса и рыбы, можно довести продукт до состояния долгого хранения. Настрелял я уток, причём за добычей приходилось лезть в воду, а потом обогреваться возле костра; убил одного лебедя и попробовал порыбачить.

Не буду рассказывать обо всех подробностях лесного выживания, тем более до прихода зимы жизнь моя круто переменилась.
Так получилось, что я вновь встретился с Любаней. Она спасла меня, когда я тонул в болоте.

С одной стороны озерца к берегу примыкало обширное болото. Оно задевало краем березняк, где росли дикие малины и вишни. Чтобы насобирать ягод приходилось идти краем воды через болото. Трясина покачивалась, камыши шуршали. Из них вспархивали испуганные кулики. По другому берегу озеро обойти было затруднительно: надо было делать слишком большой крюк и как-то перебираться через расширявшийся в устье ручей. Легче было пройти по болоту. Самое трудное – это идти в первый раз. Не зная куда ступать, то и дело проваливаешься, топнешь. Во второй, третий и прочие разы идёшь уже по намеченной тропке. В наиболее опасных местах и там, где совсем нельзя было пройти, я навалил молодого березняка, соорудив гать. За ягодами я ходил хорошо и ни разу серьёзно не провалился. Комары только донимали.

Топнуть я начал в другом месте, в глубине болота, далеко от озера. И виновата в том кикимора. Ты когда-нибудь слышал о кикиморах? Да? А я видел её воочию. Короче говоря, донимать она стала меня. Видно, не понравилось ей моё соседство.
 Она жила в болоте, которое считала своим домом. И озеро тоже считала своей частной собственностью. Соответственно и уток, лебедей, рыбу охраняла, как свою принадлежность. А я позарился. Что уж делать, необходимо было как-то выживать. Поначалу у меня стали пропадать продуктовые запасы, которые я приготавливал к зиме: утки вяленные, зайчатина, ягоды и грибы сушёные. Я подумал, что медведь повадился. Или лисица. А может барсук. Стал укрывать продукты тщательнее. Соорудил погреб с крепкой крышкой, какую придавливал тяжёлым камнем. Ночной вор остепенился. Он не мог сдвинуть тяжёлый камень. Зато начал вредить по-другому. Испортил рыбацкие снасти, оставленные на воде, мох повыдёргивал из верхней части хибары и так далее. Я понял, что дело имею вовсе не со зверем, а с существом, умеющим орудовать руками. Ведь зверь не стал бы специально ломать удилища и рвать невод. Однажды ночью, когда я спал вполглаза, будучи начеку, чтобы при малейшем шуме сразу же проснуться и поймать злоумышленника, я услышал возле воды какое-то пыхтение и плеск.
Тихонечко высунул нос из хибары, вглядываюсь в сторону, откуда шум раздается, и ничего не могу разобрать – темень непроглядная. Ни луны в небе, ни звёзд. Всё тучами закрыто. Тогда я выполз наружу и стал прокрадываться к берегу. Чую, дышит кто-то впереди меня. И так смрадно дышит, что гнилью болотной на десять саженей вокруг несёт. Дышит и шевелится. Будто яму какую роет. Поднял я, значит, палку суковатую, скакнул наугад и взмахнул. Чувствую задел кого-то слегонца. Раздался душераздирающий визг, топот, плеск воды и сильное шуршание камышей. Неведомое существо стремительно убежало от меня камышами. Уже издали послышался мерзкий крик, напоминающий хохот. Так кричать умеют только кикиморы болотные. Немного похоже на то, как кликуша визжит, когда беснуется в церкви. Но и то не очень. Кровь стынет в жилах от такого мерзкого крика. И человеческого в этом крике совсем нет. Ровно, как и звериного. Так хохотать не способны ни человек, ни зверь никакой. Это слышать надо. Хотя не приведи господи. Когда слышишь, сразу понимаешь, что это голос адского существа, какое нормальным способом не может зародиться на земле. Другими словами, оно вылезло из преисподней, как черти и прочие сатанинские создания. С другой стороны, оно родилось в гнилом нутре болота. Но кто, скажи мне, в таком случае вдохнул  жизнь в болотный кусок грязи, чтобы он мог так отвратительно визжать? Известно кто. Сам Диавол. Прости меня Господи за упоминание нечистого. Точно таким же образом Диавол оживляет некрещеных утопленников, из которых водяные получаются, и самоубийц-утопленниц, из каких потом русалки всяческие выходят. А кикимора - это кусок зловонной грязи и больше ничего. Однако этот кусок, после того, как я задел его палкой, перестал давать мне покою. Птицу всю распугал, рыбу куда-то увёл, грибы в округе потоптал. Каждую ночь бегает вокруг и кричит дурным хохотом. Этот крик  силы из меня все вытягивает, тоску зелёную навевает. Очень скоро мои руки опустились. Верно, говорят, что крик кикиморы заколдовывает того, кто его услышит. А кто увидит кикимору, тот вообще камнем застынет.

Меланхолия чёрная легла на мою душу. Сил не было по утрам подыматься и браться за дела. А дел-то было ох, как много. Зима не за горами. А припасов сделано ничтожно мало. Кикимора с каждой ночью всё ближе и ближе подбиралась ко мне. И кричала пронзительнее. Или, бывало, притулится снаружи к стеночке и плачет тоненько так, жалобно, как ребёночек. И ребёнок не человеческий, а сатанинский какой-то. Я вроде сплю. Но сквозь сон воспринимаю этот чёртов плач. И силы из меня уходят, словно кровь по каплям. На утро после такого плача я долго не мог подняться. То есть вроде просыпался, вставал, но тело-то тяжёлое, как камень, продолжало лежать на нарах. Душа подымалась, а тело нет. И кошмары неописуемые приходят в такие моменты. Нельзя даже сказать словами, что это такое наваливалось на меня, когда я не мог по целым часам проснуться. Какое-то ужасное, тёмное, колдовское наваждение, нежить какая-то болотная.
А потом кикимора обнаглела, стала появляться днём на моём берегу. Тварь эта имеет способность становиться невидимой. Она кружит вокруг меня, что-то навевает чёрное и гадкое, а я даже не могу увидеть её. По вони болотной только и догадываюсь, что она рядом.

Бабки рассказывали, что кикиморы - это такие малютки-девочки невидимые, которые не могут вреда особенного принести. Некоторые из них живут в доме за печкой. На правах, значит, домового или жены его. Другие по лесам обитаются. Третьи - на болотах. И все такие маленькие, трогательные, кричать да пугать только горазды. И всегда - невидимы. Не знаю насчёт домовых и лесных кикимор, но вот болотная - совсем иное существо, чем бабки врали. И оно не всегда невидимо. Один раз перед закатом я увидал её.

Страшная, где-то в треть моего роста карлица с лохматыми до пят зелёными волосами. На кургузом тельце - грязная роба, а лицо наполовину человеческое, наполовину звериное. И ловкая до жути. Как только поняла, что я её заметил, в миг подскочила, прыг в камыши и след простыл. Я остолбенел. Меня поразил не столько вид её тошнотворный, сколько стремительный и длинный прыжок, какой она произвела. Ни одно животное не смогло бы так скакнуть. С места далеко и сразу в камышах.

Я выточил себе дубину из осины, и всё время ходил при ней, чтоб в случае чего огреть хорошенько тварь богомерзкую.
 О приготовлении запасов речи уже не шло. Я понимал, что не сумею вовремя подготовиться к зиме. Но в то же время чувствовал, что если не предприму каких-нибудь решительных шагов, кикимора изведёт меня окончательно ещё до снега.
Была у меня одна задумка насчёт обнаружения её видимости: «Чтобы видеть кикимору, мне могут помочь мухоморы». Это была только догадка. Но ничего больше не оставалось, и я решил проверить мухоморы.
Насобирал горку с красными в белую крапинку шляпками и высушил на печке. Сжевал парочку. На вкус как обычные сушёные грибы, только горьковаты и вяжут чуток во рту. Запил водицей. Стал ждать эффекта. Никаких изменений. Съел ещё парочку. Чувствую холодный ветерок по лицу и знакомый гнилой запах. Ага, думаю, значит, кикимора рядом. Если мухоморы подействуют, щас я её увижу, тварь окаянную.

Изготовил я, значит, к удару дубинушку, сижу и жду. Кикимора, судя по запаху и сырому холоду, совсем близко. Тут послышалось какое-то тоненькое пение, как будто бы бабы с полей идут и протяжно поют. Потом жуткий плач. Вскочил я. В ушах у меня что-то затрещало. Комар сел на щёку, быстро пронзил кожу и начал выкачивать кровь. Именно выкачивать. Я слышу, как комар с журчанием, бульканьем и жадным причмокиванием сосёт из меня кровь. Поднял я ладонь, медленно подвожу её к комару, а сам внимательно наблюдаю вокруг – не покажется ли кикимора? Время вечернее. Солнце светит жёлто и густо. Воздух как будто застыл. Камыши по берегу стоят не шевелясь. В стороне болота поднимается какое-то марево. Рой комаров шевелящимся шаром остановился в метрах двух над моей головой и чуть в  стороне. Из каменной трубы моей хибарки ползёт голубой дымок. Тёмный лес величественен и неподвижен.

«Вот сейчас решится моя судьба», - подумалось мне.
Раздавил я комара о щёку, размазал высосанную кровь и вдруг, как что-то закричит у меня под самым ухом. Я согнулся, присел в коленях и слабенько взмахнул дубинкой. Промахнулся!
Невидимая кикимора, хохоча, удалялась в болото. Там, где она скакала, камыши раздвигались и приминались. «Ядрит твою в бога душу мать!» - воскликнул я и помчался вслед за ней, размахивая на ходу дубиной.
«Надо разыскать её логово и разорить», - на ходу решил я.
Вскорости передвижение моё значительно замедлилось, поскольку я оказался в настоящем болоте с трясиной и чёрной водой, покрытой ряской. Приходилось пробираться аккуратно, с кочки на кочку, держась за корявые берёзки, тростник и острые листья камыша. Внутри болота было сумрачно. То ли солнце успело зайти, то ли зловонные испарения затемняли воздух. Я через шаг проваливался в жидкую грязь. Промок до пояса.

 «Или сейчас или никогда!» - твёрдо сказал я себе, устремляясь в самую непроходимую часть болота. Терять мне было уже нечего. Какая-то дикая бездумность охватила меня. Кикимора, дразня, то хохотала впереди, то плакала, не удаляясь сильно и не подпуская близко. Ясное дело, она заманивала меня. Я как телок двигался за ней. Непонятно, на что я надеялся. Дубину свою потерял, упёрся ею в колодец, её и засосало. Болото влажно звучало вокруг меня, хлюпало и стонало. Комарьё гудело, залепляло уши, глаза, нос. Я мало обращал внимание на комаров. Руки порезал о траву. Сапог один оставил в трясине. Его так же, как дубину, засосало. Болото постепенно заглатывало меня.
Может, и мухоморы оказывали своё действие. Вскоре я уже не помнил, куда и зачем иду. Стало почти темно. Солнце зашло по-настоящему. Какие-то отрывки из прошлой жизни проплывали через голову.

Вот, я, босоногий малец, бегу по росистой траве к огромной красно-пёстрой корове. Корова идёт, звеня колоколом на шее, себе спокойно. Я не могу её догнать, падаю всё время. Сбоку от коровы матушка идёт с вичкой в руке. Утро, роса, встающее солнце целится в глаз.

 Или как лежу на душистом колючем сеновале. И слушаю стрёкот сверчков. Рядом лежат братовья. Они рассказывают страшные истории. Я знаю, что всё это сказки, но мне всё равно страшно. Вдруг братовья начинают со смехом бороться. Толкают друг дружку и меня в бок. Но я всё лежу и лежу задумчиво, слушая сверчков, не участвуя  в их весёлой возне. Они не трогают меня, зная, что я какой-то не такой, как все, вечно умом где-то блуждающий. А я знаю про себя, что я не блуждаю нигде умом, просто мне слышится в звуках ночи, в переливах сверчков, в дальнем лае собаки ещё что-то такое волшебное, чего братовья не улавливают. Какая-то очень далёкая и красивая песня. Далёкая не только по пространству, но и по времени. И звучит она всегда, не только ночью сквозь трель сверчков, но и в любое другое время суток. Даже утром на покосе под звук литовок. Надо только прислушаться и суметь услышать.

Кикимора перестала кричать. Комары куда-то пропали. Над болотом повисла тишина. Говорят вот: «Темнотища такая, хоть глаз выколи». То же самое можно было сказать про тишину: «Тишина такая, что хоть…»
В сумерках болото вокруг казалось чёрным, страшным и холодным. Редкие корявые деревца походили на каких-то слепых неподвижных существ. Тростник торчал пучками. И кругом - сплошная топь. Видимо, далеко я забрёл в болото. Твёрдых мест практически не осталось.

Самым трудным для любого колдуна является вопрос: «Верит ли он в Бога?» Дело тут даже не в том, что своим колдовством он преступает границы дозволенного Богом, открывая для себя доступ к дьяволу. Колдуны держали власть над миром до прихода христианских попов. Они не знали, что такое Троица. Верили в свою власть над природой и духами, а единого Бога, всеблагого и всемогущего, даже не знали. На что опирались они в своей жизни? Только на себя и на свои тайные знания, передаваемые из поколения в поколение. Я крещёный. В тот момент, когда тонул в болоте, я  верил в Бога. И когда колдовством начал заниматься, тоже верил в него. Посещал церковные службы, соблюдал пост. Но всё больше формально, внешне. Была какая-то видимость веры. Внутри же всё чаще и чаще меня посещали сомнения. И занятия знахарством, тайные знания, открываемые мной, способствовали этому. Я не был твёрд в вере. А веры древних колдунов в единство всего сущего во мне ещё не было. Тогда в болоте, взывая к Богу, я очень хорошо почувствовал, что значит не иметь опоры в душе.
В болоте мне не на что было опереться. Оно постепенно засасывало меня. Так же и в душе. Я не имел твёрдого острова, твёрдой веры. Представь себе человека, перебирающегося топью к неведомому чёрному лесу. Он прыгает с одного твёрдого островка на другой, постоянно рискуя оступиться и провалиться. Или же бредёт известной тропой, скрытой под чёрной водой. Но так же рискует. Он может потерять тропу, сбившись с пути. Это неверующий человек. То есть человек, не имеющий Бога в душе. Островки, по которым он перебирается, это различные жизненные идеи или вещи, в которые он по ходу дела начинает верить. Поскольку вообще без веры болото затянет, и до тёмного леса не доберёшься. Он живёт и верит. Сначала в отчий дом, в отца с матерью - это одна кочка, то есть твёрдый островок. Но надо идти дальше, надо перебираться на другой островок, например, на любовь к женщине. В это тоже до поры до времени можно верить. Или ещё лучше - в дело своё можно верить. В работу. В призвание. В дружбу. В человеческую справедливость, разумность, порядок, мироустройство. В какую-нибудь идею: коммунизм или демократию. Или в дарвинизм. Можно верить в силу денег. То есть быть убеждённым, что главное в жизни – деньги, а  всё остальное не важно. Точно так же можно верить в личную силу, то есть почитать  себя самого наивысшим существом на земле.

Некоторые островки сбиваются в группки, образуя относительно прочный плацдарм. К примеру: вера в семью, в работу, в любовь, в красоту природы, в свои силы. Веря во всё это вместе, можно относительно долго сидеть в безопасном месте. Но надо ведь идти дальше, искать следующую кочку, чтобы оказаться ближе к берегу. Скрытую тропу можно сравнить с языческим преданием праотцев или с жизненным заветом дедов. Дед перед смертью сказал отцу: «Живи правильно. Есть такая тропа, иди только по ней и не сбивайся с пути. Вот тебе мой завет».
Он объяснил примерно по каким приметам различить местонахождение тропы. По деревцам, кочкам и тому подобным предметам, которые имеют свойство со временем меняться. Сама тропа – это древняя, давно изжившая себя традиция. Но предки продолжали передавать её из поколения в поколение, устно передавая знаки расположения тропы. Точной карты никто не рисовал. Потому до вас информация дошла в искажённом виде. Она больше похожа не на ценное указание, как жить, а на какую-то старинную легенду, поэтическую былину, в героях которой вы видите своих могучих предков. Но жить, руководствуясь этой легендой, невозможно. Слишком приближённо указывается в ней расположение тропы.

 Как же быть? Прыгать с островка одной веры на островок другой – рискованно, чем дальше, тем по-настоящему устойчивых кочек меньше. Идти гипотетической тропой безрассудно. А совсем остаться без веры – это, значит, остановиться и ждать, пока болото тебя не засосёт. Или пока комары всю кровь не выпьют. Что же делать, как тут быть? Самый напрашивающийся выход – это уверовать в Бога и войти  в  церковь. То есть стать благонравным христианином. Либо же мусульманином, буддистом, иудеем. Основные мировые религии, за исключением, может быть, буддизма, предлагают в сущности одно и то же: прочную лодку с шестом, на которой можно переплыть болото. Лодка эта – твёрдая вера в Бога на протяжении всей жизни. Можно любить семью, работу. Можно увлекаться поэзией или философией. Но должно быть нечто единое в душе, основополагающее, на что можно опереться, без боязни утопнуть в болоте. Это вера в Бога. Самое простое, веками проверенное средство.

 На лодке трудно плыть по болоту, ведь это не река и не пруд, скажешь ты. А что делать? Надо стараться. Лодка будет застревать, там, где грязь наиболее густа. Но надо, не покладая шеста, трудиться. К тому же болото это не простое, а как бы сказочное. Типа того, что сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок. А что это за берег, покрытый тёмным лесом, к которому надо плыть? А это неведомая земля, которая открывается после окончания нашего земного существования. Другими словами, наша теперешняя жизнь – это болото, которое надо переплыть. А если утопнешь в нём, то попадёшь в преисподнюю к чертям собачьим. А там у них совсем другая песня. На болоте, поэтому, всегда много чертей, кикимор всяких, напускающих туманы, старающихся сбить добрых людей с пути. Шепчут сладкими голосами, пытаясь выманить из лодки, гипнотизируют и притягивают к себе, в топь. Толкают тех, кто по кочкам идёт. Перепутывают знаки и указания для перебирающихся скрытой тропой. В общем, вредят по всякому. Чем больше людей утопнет, тем лучше для них и для преисподней, в которой населения прибудет.

Верующие плывут в лодке, остальные перебираются по кочкам или по  тропам, но что же делают колдуны? А колдуны, думается мне, тоже идут по тропе. Но для них это тропа особенная. Ясное дело, переданная дедами и прадедами по наследству. Но в то же время они опираются не только на древние знания, но и на собственный нюх, то бишь дар колдовства. Без этого нюха колдун, конечно, может тоже получиться, по книгам или изустной науке учителя. Но это будет не природный колдун а, так, искусственный. Риска оступиться с тропы и провалиться у него больше. Хотя некоторые могут с этим поспорить. Есть такое мнение, что нюх природного колдуна запутывает порой своего владельца на ответственном участке пути. Колдун, принюхиваясь, желаемое воспринимает за действительное, плюёт на древние предписания и делает шаг туда, где нет никакой тропы. Искусственный колдун строго следует всем правилам, никаких интуиций и предчувствий у него нет. Ещё  бывает и такое: отдельный колдун схватит чёрта за хвост и заставит его говорить, где верный путь. Черти ведь знают, где топь, а где твёрдые места. Или же не за хвост его схватит, а приманит сладкими речами заклинания. Про таких чародеев уж точно можно сказать, что не в Бога они веруют, а в дьявола.

А я, бредя по болоту, в общем-то, наугад, поскольку был молодой и мало чего ещё знал, вроде бы верил в Бога, но лодки у меня почему-то не было. Может, я оставил её на берегу, дерзновенно решив идти самостоятельно. Без лодки как-то свободнее, видимо, решил я. Да и невозможно в лодке по-настоящему ведовством заниматься. Знахарством можно. Травки там собирать, зубную боль заговаривать, родовспоможением заниматься. А настоящим колдовством нельзя».
Иваныч замолчал. Разлил по стаканчикам остатки смородинной настойки. Поднялся, сходил и зажёг лампочку над крыльцом. Двор ярко осветился. Вечернее небо сразу же сделалось темнее. Показалась краюха месяца и несколько далёких звёздочек. В огороде затрещал кузнечик. Иваныч поднял свой стаканчик с напитком цвета коньяка, чокнулся со мной и сказал:
- А буддисты вообще в болото не верят.
После этих слов мы одновременно выпили и закусили.
- Ночуй уж у нас, если хочешь. На веранде топчан есть. Сейчас ещё одну бутылку принесу. Не останавливаться же на достигнутом. А супружницу мою не слушай. Брехливая она, как все бабы. Хоть бы на всю ночь у кумы задержалась. Не понимает ничего в моих историях. Ничего я ей и не рассказываю. И тебе советую никогда ничего бабам не рассказывать. Поверь мне, бабы ничего в этом не понимают. И самая умная баба ничегошеньки не смыслит  в жизни. Я не хочу сказать, что она не разбирается в бытовом обустройстве жизни. Как раз, напротив, в житейском деле бабы очень хорошо разбираются, в мелочах всяких, в покупках, в экономии и приумножении средств, лучше нас, мужиков. Но вообще, в жизни, по большому счёту они ни черта не смыслят.

 Иваныч принёс третью бутылку наливки, похожей цветом, да и отчасти вкусом на коньяк, несколько холодных пирожков с мясом, удобно уселся на своё место и приготовился продолжить историю. Я ощущал себя в меру пьяным, но что удивительно, по степени опьянения мы с Иванычем держались наравне.
 «В полной тишине, повисшей над болотом, я сделал неверный шаг и провалился. Передо мной на расстоянии двух шагов находилась обманная кочка, поросшая травой. Я вознамерился ступить на неё. Сделал два рывка уже по пояс в воде, оперся на неё руками и понял, что ошибся. Кочка под тяжестью моего веса начала погружаться  в жижу. Я дёрнулся назад и увяз по плечи. Чувствую – под ногами нет никакой твёрдости - и прихожу в ужас. В глубине ледяной холод объял мои ноги. Я пытаюсь загребать руками, но бесполезно. Чем больше я двигаюсь, тем сильнее меня засасывает. Тяжёлая жижа, плотно обняв мои ноги, затягивала меня в себя. Ужасное ощущение беспомощности. Я замер, чтобы замедлить погружение. Снова  тишина. Плеска моего сопротивления не   слышно. Кругом всё как будто застыло. Ровная неподвижная поверхность болота, редкие кочечки с жёсткой травой и кустарником. Чахлые деревца в отдалении. Всё такое серое, тихое, спокойное. И голова моя торчит в чёрном кругу посреди ряски. Ряска медленно тонким покрывалом стягивается  к очагу возмущения. Медленно утопая, я оглушительно громко фыркаю. Какая-то  болотная птичка пискнула в стороне слева от моей головы. Комар сел на висок.

Про кикимору, заманившую меня на погибель верную, я позабыл. Просто вылетело из головы. Я подумал: «Зачем же это мне понадобилось лезть в болото? И вообще, что же со мною случилось такое, что я ушел далеко в лес и стал строить себе жилище? Почему я не возвратился домой, в родную свою деревню? Неужели я с ума сошел?»

Перед смертью голова моя прояснилась. Со стороны, человек, ушедший далеко в лес, соорудивший себе землянку и лук, начавший охотиться на диких уток, потом насушивший себе мухоморов и зачем-то объевшийся ими, и после всего побежавший в болото, показался натурально сумасшедшим.
От одиночества ему начали слышаться какие-то крики, потом показалось существо, которое он принял за кикимору. Наелся мухоморов, увидел галлюцинацию и бросился в болото, где начал тонуть.
Крайне нелепое поведение.
По-моему, я даже стал смеяться над собой в тот момент, отчего ещё глубже погрузился в топь.

Кто-то пощекотал меня за пятку там, в ледяной глубине. Видимо черт болотный.
Жижа дошла до подбородка, потом до нижней губы.
«Фу, какая вонь!» - подумал я, задрал голову, сделал последний глоток воздуха и с головой ушел в черную, вязкую, холодную грязь. Только шапка, как шляпка большого гриба, осталась на поверхности.
В общем, утоп я в болоте, словно бревно чугунное. И ведь особо-то не сопротивлялся, не старался спасти себя. Видно, много мухоморов съел.
Сначала провалился по плечи, сразу ослабел в членах. Стал хлопать руками, разбрызгивая грязную воду, но что толку. Схватил меня там кто-то под водой за ноги и стал тянуть. Когда голова исчезла с поверхности, тогда уж совсем невозможно стало бороться.

 Самое главное в болоте, это не уходить с головой под воду. Если сделал это, то считай – всё, не выберешься уже.
Темнота, холод, щеками грязь чувствуется и лезет в ноздри. Воздуху нет. Остается только расслабиться.

Потом, спустя какое-то время, конечно, терпение лопнет, захочется во что бы то ни стало вдохнуть воздуха. В легких огонь, хоть и сдавлены они снаружи ледяной жижей. Сердце стучит в самых ушах. Просто сил нету удержаться. Открываешь рот, вдыхаешь в себя тяжелую холодную жижу. И тут всё – конец приходит.
Хотя, конечно, некоторое время ещё находишься в сознании, все чувствуя и понимая.

Не думал я никогда, что такой глупой смертью придется мне погибнуть. Ну, да и то ладно. Смерть собственную человеку доводиться выбирать только в исключительных случаях.
Не помню, удержался я от того чтобы вдохнуть болотной жижи или не удержался, то есть потерял сознание до того. Очнулся в какой-то теплой и сырой пещерке.
Вода каплет с низкого каменного потолка, сочится по неровным стенам. В углублении пещерки желтый свет разливается, так что тени на стенах и сводчатом потолке залегают в ямы, оттеняя неровности. Посреди света стол стоит, покрытый белой скатертью, на столе самовар булькает, чашки с вареньем стоят, бублики и баранки, еще какая-то еда, плохо различимая.
За столом сидят бабка какие-то с дедом и чинно из блюдечек пьют чай. Бабка ложечкой берет варенье, а дед в прикуску с куском сахара. Он откусывает с громким щелчком, разгрызает его за щекой, потом шумно втягивает в  себя чай и вздыхает. Звук гулко разносится по всей пещере.
Я тихо стою в тени у входа и вдруг вспоминаю, что вроде бы утоп я, засосало меня в болото. Гляжу на одежду свою, на себя - и, правда: руки, ноги в грязи и в тине, одного сапога нету, и шапки на голове тоже нету. Одежда на мне не просохла до конца. На лице чувствуются подсохшие потеки грязи. Волосы слиплись сосульками. На шее водоросли какие-то намотаны.
«Никак к водяному попал? - думаю. - Или же к болотному дедко?»
- Чего встал там? Проходи, раз уж пришел, - раздается гнусавый голос деда.
Я выхожу из тени, кланяюсь низко и говорю:
- Приятного аппетиту, люди добрые. Не обессудьте, что в таком виде пришел. Не в гости к вам собирался, а в болоте тонул.
Дед замахал на меня рукой, сморщив нос. Запах сильно ему не понравился. Бабка, заохав, выскочила из-за стола и повела меня в баню.
 В бане, то есть отдельной пещерке, имелись термальные источники, целый бассейн с чистой и теплой водой. Вымылся я с наслаждением, вытерся чистым полотенцем, пахнущим хвоей, и оделся в чистые одежды, оставленные  бабкой на каменной лавке. Льняные рубаха и штаны были белыми, мягкими. На ноги я надел кожаные бахилы, расчесал свои кудри пальцами и пошел в гостиную. То бишь в ту пещеру, где стол, самовар и бабка с дедом.
Усадили меня к столу на табурет широкий с мягкой плетеной подстилкой. Бабка набулькала из самовара чай в чашку и поднесла мне.
Дед, не обращая на меня никакого внимания, продолжал громко откусывать сахар и со свистом втягивать чай.
Я со скромным видом взял баранку.
 Бабка, у нее было очень доброе лицо, волосы, повязанные праздничным платком и лукавые глазки, пододвинула мне вазочку с вареньем из белой черешни без косточек. Сметанки поднесла.
Я с благодарностью глянул на неё. Отпил чай прямо из чашки, обжегся и налил его по примеру хозяев в блюдечко. На дне блюдечка был изображен русский лес – березы, осинки и какие-то кусты с красной кучерявой листвой. Чай окрасил рисунок в красный цвет.
Помимо всего прочего на столе имелись грузди соленые, которые очень хороши  были со сметаной, ватрушки с творогом, картофельные и грибные шаньги, покрытые желтковой пленкой, малиновое варенье, земляничное варенье и земляника свежая, желтое коровье масло в масленке, половина пирога с чирками, запеченный налим, икра белужья в объемном блюде, водяные орехи, колбаса сырокопченая, нарезанная кружочками, немного козьего сыра, овсяное печенье, пышки, дикий мед и огурцы.

Я съел две шаньги, выпил четыре чашки чаю и уже почувствовал себя сытым. Однако гостеприимная бабка налила мне пятую чашку чая. Дед слева от  меня отдувался и пил, наверное, двадцатую чашку. Красное лицо его опухло, на лобике выступили крупные капли пота. Жидкая бороденка топорщилась во все стороны. Он утер лоб рукавом и принялся накладывать себе на шаньгу икры. Бабка наливала ему 21 чашку чая.
- Ну, рассказывай, что привело тебя в наше болото? – начал дед разговор. Голос у него был высоким, бабьим, с хрипотцой. К тому же он немного картавил.
- Мухоморов объелся, - честно признался я и отпил из блюдца чаю.
- Ты мне тут  не шуткуй! Не к теще на блины явился! – вдруг вспылил дедок и постучал пальцем о край стола.
- Я и не шуткую. Причудилось мне что-то. Я и решил мухоморов поесть, чтоб легче стало, и чтоб голова прояснилась, - сразу же ответил я.
Дедок мгновенно переменил свой тон на ласковый.
- А зачем в топь полез? Тоже причудилось что-то? – спросил он.
- Угу.
- В болоте всякое может померещиться. Гиблое место. Надо было перекреститься и домой топать. А-то в болото полез. Чуть что не то – сразу  в болото лезут. Как дети малые, честное слово. Ведь правда, Марфа?
- Правда, правда, - закивала головой бабка.
- Домой я не смог вернуться… Леший меня дорогой попутал, - сказал я.
- Леший-то он может, он такой. Попутает, век не распутаешься, - заулыбался дед. – Слабенький, видать, ты. Как девица красная, честное слово. Ухнешь подле уха, из неё и дух вон. А с виду вроде богатырь. Что ж ты дозволил лешему изгаляться над собой?
Дед с щелчком раскусил кусок сахару.
- Не девица я. Сомнения во мне великие имелись, вот и сбил меня с дорожки нечистый.
- Какие такие сомнения?
- Всякие разные. Мысли дерзкие. Гордыня. Видеть я начал кое-что удивительное в жизни. То, что не дозволено видеть простому человеку. Запутался. Знахарством занимался, а наставника не имел. Вот и стал неустойчивый умом.
- А, понятно, - протянул дедок, - знахарь, значится ты. Знахари-то они вечно лезут, куда не велено. Все узнать хотят. Не боятся ничего. Самого черта готовы в дурака переиграть. Отсюда и гордыня. Но вот в болото-то зачем лезть? Али тропку какую знал?
- Не знал тропки. Да если б и знал, не воспользовался бы. За кикиморой я погнался. Она, видать, меня и заманила. И вот попал я сам не знаю куда. Не знал я, что на том свете буду чай с вами пить.
- На каком свете?
- На загробном. То есть в загробном мире.
- А-а-а, - хитро заулыбался старик. – Шаньги-то хоть вкусные?
- Очень вкусные. И варенье вот это особенно вкусное.
- Марфа делала, из белой черешни на меду.
Мы обсудили засолку огурцов и груздей, начинку пирогов и рецепты приготовления различных видов ухи. Дедок пожаловался, что зайцев нынче в лесах стало маловато и кабанов. Зато волков все больше и больше. После чего, как бы невзначай спросил:
- А ты чего хотел от жизни-то?
- В смысле? – не понял я.
- Ну, вообще, чего ты ждал от жизни? От своей и, в целом - от жизни?
Я задумался. На ум сразу же пришли банальные ответы. Так ответил бы любой человек из нашей деревни.
- Хотел побольше счастливых дней. Вообще, чтобы жизнь была счастливая. Бедности чтоб не было, чтобы любовь была. Здоровье чтобы было. Что еще человеку нужно?
- Понятно. Этого каждый хочет, признается  себе в этом или нет. И мало кто знает, что жизнь дадена не для этого. То есть, конечно, здоровье, любовь это само собой разумеется. Но цель-то не в этом. Цель жизни не в том, чтобы заботиться об её наилучшем продолжении. Это вот звери в лесу живут, ради того чтобы жить. Все их жизненные поступки направлены на защиту и продолжение своего рода. А человек – это совсем не то. Ему разум дан и высокие помыслы, чтоб сомнения возникали. Помимо того, что у тебя были мысли об улучшении своей жизни, о чем ты еще думал? Чего хотел?
- Не знаю. Сложные какие-то разговоры, извините меня, с вашей стороны пошли.
- Но ведь ты же сам говоришь, что знахарем хотел быть. А ведь знахарю знать надобно. Или как? Бывают же такие хвори, какие от человеческих сомнений возникают. Ведь ты же должен дать человеку ответ, чтоб не сомневался он.
- Не должен я. Пусть к попу идет, в церковь. Там ответят. А я - знахарь. У меня свои на все ответы, тайные, которые простому человеку знать не обязательно.
- Ох-ох-ох! Загордился. Знаем мы твои ответы. Бабка пять колен назад нашептала. Отчего ж тогда понесло-то тебя в болото?
- Не знаю. Отстаньте вы от меня ради Бога. Лучше скажите, где я нахожусь?
- Скажи ему сразу всё, расскажи. Вот они, умы-то юные, лихие. Все знать хотят наперед. Стариков не уважают, старинную мудрость не признают. Зато шаньги лопать ой как любят. И на все хочут иметь готовые ответы.
- Что это вы меня куском хлеба попрекаете? – чуть не поперхнулся я. – Сами за стол усадили, сами чаю налили. А теперь…
- Ладно, ладно, не гоношись, пошутил я. Надо бы решить, как дальше быть с тобой.
- А что тут решать? Домой пойду.
- Домой? Экий ты шустрый! Нет, домой тебе теперь нельзя. Иль сродственников своих совсем не жалеешь? До смерти перепугать решил?
- Почему? – спросил я.
- Али не догадываешься? – ехидно подмигнул дедок.
- Нет, - ответил я, и лицо мое помрачнело.
- Со временем поймешь. А сейчас незачем, - серьезно сказал дедок. Он сбросил с себя всякое веселье и кривляние, уставился в одну точку, на самовар, и так, не мигая, очень сосредоточенно принялся отхлебывать чай из блюдечка. О моем существовании, казалось, напрочь позабыл. Бабка тоже, не глядя на меня и ничего не говоря, пила чай. Их лица были строгими, торжественными и печальными.
Молчание тянулось долго. Громко звучала капель, отдаваясь по каменным сводам. Мне вдруг сделалось неуютно и немного страшно. Мерзлой гнилостью потянуло откуда-то из-за спины.
- Что же мне делать? – не выдержав тишины, спросил я.
- Жениться бы тебе надобно, - после некоторой паузы ответил дедок.
- Жениться? На ком?
- Это уж предоставь нам. Невесту мы тебе подыщем, очень хорошую и пригожую невесту. Жаловаться не станешь. Хе-хе-хе, - неожиданно повеселел старичок. Он вдруг поднялся из-за стола и с восклицанием: «Эх! Молодка-красотуля, сени новые мои! Пой кукушка, пей зверушка, кони понесли! Тили-тили-тесто, явись-ка к нам невеста! Черноглаза, черноброва, ко всему готова! Ух! Ух!» - лихо выдал камаринского с выходом. Звонко похлопал себя по коленям, крякнул и вернулся на место.

«Шут гороховый!» - подумал я.
- Ой ты, ой ты, жаних нашелся! – прокомментировала его выступление бабка.
- Жаних - не жаних, а пора показать нашему гостю его невестушку, - радостно сказал дедок и три раза хлопнул в ладоши.
Из темноты, оттуда же, откуда недавно вышел я, появилась моя суженая – страшная зеленоволосая карлица-кикимора. Та самая, которая житья мне не давала и заманила потом  в болото.

Кикимора подошла к столу, стеснительно сделала реверанс, опустила свои красные глазки в пол и замерла, скромняга скромнягой. Сваты, то есть старичок с бабкой, довольные смотрели то на меня, открывшего от нахлынувших чувств рот, то на невесту молодую, скромно стоящую перед нами.
На голове у неё был венок из каких-то бледных болотных цветочков. Длинная до пят сорочка, укрывающая её жабье тельце, благоухала чистотой. Вообще говоря, кикимора подготовилась к свадьбе. Даже волосы болотно-зеленые расчесала.
Я глянул в лицо своей суженой и ужаснулся: более отталкивающей физиономии мне в жизни не встречалось. Пупырчатая бледно-зеленая кожа, нос пипочкой, лягушачьи губы и косые красные глаза. Я понял, передо мной стоит настоящее страшилище, и мне придется на нем жениться. Потому как другого выхода нет, и я все равно уже, судя по намекам веселого старичка, мертвый. А мертвому – большая ли разница?

- Ну как, по вкусу тебе невестушка наша дорогая? – весело спросил старичок и тут же, не дожидаясь ответа, сказал, - вижу, вижу, что глянулась. А то, как же, плохого товару не держим. И ты ей по нраву пришелся. Ишь как зарделась! Это она от скромности.
Кикимора растянула свой лягушачий рот в отвратительном подобии улыбки, показав единственный кривой зуб, торчащий, как коготь. Бледно-зеленая кожа на её лице пошла яркими зелеными пятнами.
- Ну а теперь, молодые, в знак расположения друг к другу должны поцеловаться. Жаних, разрешаю поцеловать невесту, хоть это еще помолвка.
 Ноги мои ослабели. Я не мог без содрогания смотреть на кикимору, не то, что поцеловать её.

- Ну! Чего ж ты сидишь? Целуй, пока можно. Али застеснялся? Экие все стеснительные пошли, честное слово. Как языком молоть, так…, а как до дела…, – старичок словно бы издевался надо мной.
- А ну цалуй быстро невесту! – внезапно закричал он. - А не то…
Мне не пришлось даже вставать. Кикимора, испугавшись крика старика, подпрыгнула на месте, пукнула, вскочила ко мне на колени, обняла шею ледяными ручками, приблизила тошнотворную морду к моему лицу, протянула то, что называется у людей губами… Я зажмурился. Запах болотной грязи ударил в ноздри. Кикимора плотно припала своим лягушачьим ртом к моим крепко стиснутым губам и томно через нос вздохнула.
Я перестал дышать.

Темный провал закружил меня и понес куда-то далеко и высоко к синеющему в просветах небу. От поцелуя кикиморы я лишился чувств. А когда пришел в себя, обнаружил, что лежу в какой-то горнице на перине. Пыльный солнечный луч пробивается в окошко, пучки трав свисают с потолочных балок и наполняют горницу лесными ароматами.
Ни странной пещеры, ни деда с бабкой, ни стола, ни самовара, ни капели звонкой, ни желтого света по каменным стенам, ни ужасной кикиморы больше не было. Они исчезли, словно и не было их никогда.

Скрипнула дверь – в избушку кто-то вошел. Я мигом закрыл глаза, притворившись спящим. Легкие шаги прошелестели по горнице, послышался какой-то стук со стороны печки. Я приоткрыл один глаз и увидел Любаню. Она в просторной льняной юбке и меховой кацавейке стояла, согнувшись возле печки, и щепала лучину. Я полностью открыл глаза и громко спросил:
- Любаня, ты что здесь делаешь?
Она обернулась:
- А, очнулся, добрый молодец. Наконец-то. Щас бульончику тебе дам. Изголодался, небось, за столько дней.
Она достала из печки небольшой чугунок, накрытый алюминиевой миской и перенесла его на стол. Я, ничего не понимая, молчал.
- Вовремя я поспела. Ещё бы немного и утоп бы ты в болоте. Вытащила тебя за волосы. А ты еще и сопротивлялся, не хотел вылазить, - рассказывала Любаня, наливая в глубокую глиняную чашку бульон из чугунка. – Скажи мне, зачем ты в болото-то полез? Аль траву какую искал? Если б не я, сидел бы сейчас в услужении у водяного.
- Но ведь я же утоп. Точно помню, что успел утопнуть. И даже бабку с дедом у самовара видел там, внутри болота. Как же ты меня вытащила?
- За волосы. Пошла по ручью до пруда за рыбою. Увидела хибару твою. Дымок из трубы ещё вьется. Сразу поняла, что это ты здесь расположился. Вот я и стала следить за тобою. Жила рядом в лесочке в шалашике. Наблюдала, а подойти почему-то боялась. Недели две, наверно. Однажды со стороны болота шум услыхала. Пошла туда и тебя увидала. Пробралась немного по болоту. Окликнула. Но ты, видимо, не услышал. Слышал, как кричала тебя?
- Нет.
- Ну вот. Иду за тобой. А ты как безумный, не разбирая дороги, скачешь по болоту. Ну и, следовательно, провалился. Я к тебе. Пока добралась, ты с головой ушел. Шапка только осталась. Ну я подползла на брюхе, руку в жижу просунула, нащупала твою голову, хвать за волосы и вытянула.
- Ничего не помню. А как же ты умудрилась дотащить меня до дому?
- Сам дошел. Я только вытащила тебя. Сама чуть не увязла. А потом ты сам пошел.
- Сам пошел? Ничего не помню. Помню, что чай пил с бабкой и дедом. И что женили меня на кикиморе.
- На кикиморе женили? – заулыбалась Любаня. – Ну и как кикимора? Понравилась?
- Скажешь тоже. Хуже жабы. Ну и что, пришел и дальше?
- Дальше слег с болотной лихорадкой. Чуть не помер. Я лечила тебя. Ты в беспамятстве с кем-то разговаривал. И кричал потом. Все домой к матушке с батюшкой порывался уйти.
- А о чем я говорил?
- Да я не разобрала. На-ко, вот, откушай куриного бульончику, - Любаня заботливо поднесла глиняную чашку с теплым золотистым бульоном, зачерпнула деревянной ложкой и приблизила к моим губам. Я вытащил из-под одеяла руку, сам взял ложку и – батюшки святы! – рука моя была отощалой, как у Агафьи перед смертью.
- Сколько я пролежал в беспамятстве? – испуганно спросил я.
- Дык с осени. А сейчас апрель на дворе.
«Вот это да-а-а! - поразился я про себя. – Теперь понятно, почему рука ссохлась. На ноги-то, видно, теперь сразу не встать. Надо силушки набраться». И я усиленно принялся хлебать бульон.
- Мне бы чего-нибудь погуще. Мяса или каши на сале. В бульончике много ль силы-то?
- Густого покамисть нельзя. Постепенно надо. Сначала отвары и бульоны. Потом кашу жиденькую. А после - и мясца легонького можно.
- А где ж бабка твоя Красава? До сих пор не вернулась?
- Ага. До сих пор шастает где-то. А я вот живу на её месте.

К началу мая я поднялся на ноги и стал строить баню. «Как же Красава жила всю жизнь без бани? В ручье, что ли мылась?»
Построил баню. Затопил. Наготовил веников. И приступил к испытанию. Баня удалась на славу. Пар держит хорошо. Все поры очищает. Кожу и внутренности молодит. Что уж говорить, счастье человеческое не может быть полным без бани.

Любаня долго не хотела помыться в новой бане.
Я спрашивал её: «Что ты никогда, что ли, в банях не мылась?»
«В таких - нет. Ведь я же городская», - ответила Любаня.
«Ты? Городская? Врешь поди!» - удивился я.
Любаня пекла хлеб, рубила дрова, печку топила, воду из ручья носила на коромыслах и, в общем, содержала избушку так, как будто век жила на лесной заимке.

«Не удивляйся моим умениям. Красава научила. Я ведь уже год у неё в ученичестве».
«А из какого ты города?» - спросил я.
«Из Москвы», - ответила Любаня.
«Из Москвы? - ещё пуще поразился я. – Из самой Москвы? Столицы нашей Родины?»
«Да, из Москвы. А чего тут удивительного? Разве не похожа я на москвичку?»
Нет, так-то, по внешности, действительно, Любаня мало походила на деревенскую девушку. Тоненькая в перехвате, белокожая, большеглазая. Вот почему при первой встрече я так поразился её красотой – горожанок  я в своей жизни встречал редко, а уж москвичек никогда.

- А что привело тебя в нашу глушь? Ведь ты же, наверное, культурная и образованная? Зачем тебе наша глухомань?
- Я говорила уже, что в ученичестве у Красавы хожу. Потому как природные задатки ведовства во мне обнаружились. Вот пробуду у неё в ученицах семь лет, а там вернусь в первопрестольную и открою колдовской салон. Буду первая колдунья во всей столице. Даже правительства ко мне станут обращаться за советами и гаданиями.

- А, вон оно всё как. Так-то оно, конечно, хорошо. Москва - это тебе не какой-нибудь Урюпинск. И с колдовством там неплохо можно развернуться.
Я украдкой вздохнул. Тайным моим мечтам не суждено было осуществиться. Я мечтал посвататься к Любане и увезти её в родную деревню. Очень она мне полюбилась. А тут выясняется, что она совсем не чета мне, и планы у неё идут дальше моих.
Конечно, думал я, она не согласится выйти замуж за провинциала и деревенщину, каким был я. Да и сам я, позови вдруг она меня с собой, поехать в Москву бы не осмелился.

В бане, однако, она согласилась вымыться. И очень ей это, надо сказать, понравилось. Стала просить через день затопить её. Я и топил. Мне было лестно подготавливать баню, таскать воду, ополаскивать полоки, зная, что здесь будет холить и умащивать лесными травами свое белое тело Любаня. Много раз удерживал я себя от искушения подглянуть за ней в окошечко, как она там голенькая моется.
Надо понимать, парень молодой, здоровый, кровь кипучая и столько времени живет с молодицей один на один в лесу. Она голая в бане моется, а он, томимый любовной страстью, ходит вокруг бани. И ни единой живой души за двадцать верст вокруг. Велико было искушение ворваться к ней в баню. Тем более, внутреннего запора я не сделал. Так что дверь почитай всегда открыта была. Но я мужественно сдерживал себя.

 Любаня как-никак спасла мне жизнь. Любовь моя к ней хоть и была страстной, но все же являлась чистой. Я хотел по-честному жениться на ней. Однако бесы не давали покоя.

Спали мы в одной горнице, разделенные занавеской. Она на нарах, я на топчане, который соорудил возле противоположной стены. Каждую ночь я слышал, как она сладко потягивается во сне. Много раз по утру, когда она вставала раньше меня, видел её в одной полупрозрачной ночной сорочке с распущенными волосами. А тут еще весна... Птички поют.

 Сил моих терпеть больше не было. Я пристроил ко входу избушки сени и спал теперь в сенях. С началом июня Любаня заявила, что тоже хочет спать в сенях, потому как в избе жарко. Печь надо было топить все равно хотя бы через день для приготовления пищи.

 «Нужно построить летнюю кухню», - подумал я. И вновь удивился: «Как это Красава жила все время без необходимых удобств: без бани, без сеней, без летней кухни, без сарая?» Даже ограды не имелось. Голая избушка на опушке и больше ничего. Хотя кто его знает, каков быт лесных колдуний. С другой стороны, конечно, сама старуха не смогла бы построить все необходимые постройки.

Принялся я за строительство летней кухни. Для этого нужно было сначала сложить печку, такую же, как в избе, но меньшую размером. То есть печку для еды и согрева воды, но не для тепла. Потом округ печки соорудить из досок домик, и считай всё – кухня готова.

Пока летняя кухня не была готова, я ночевал то в избе, то в бане, а пару раз прямо на улице. Только бы не в сенях, где сладко спала Любаня.
За кирпичом, трубой и всякими железными пригодными для строительства и использования штуками я ходил в Малые Ключи. Разбирал там печи в заброшенных домах, складывал на волокушу кирпич, листы железа, скобы, гвозди и все такое. Много чего полезного подобрал я в Малых Ключах: железные косы и вилы, ухваты, лопаты без черенка, худые ведра, целые тазы и много чего другого.
- К чему весь этот хлам? – спрашивала Любаня.
- Это не хлам, а полезные в хозяйстве предметы, - говорил я, стараясь не глядеть на пригожую, румянощекую, стройную и до боли в сердце притягательную Любаню.

Покой, тишина – вот что составляло основу моей жизни в лесу рядом с Любаней. Она готовила пищу, я занимался охотой и строительством. Часто Любаня уходила из дому далеко в лес за травами, грибами и ягодами. Я беспокоился за неё – мало ли что в лесу может случиться? Медведь какой-нибудь нападет или кабан. Но Любаня только смеялась над моими предостережениями.
«Звери меня не трогают, потому что я понимаю их», - говорила она.
Иногда я сомневался, что она горожанка.

При долгой жизни в лесу вдали от людей мысли у человека меняются. Не знаю, как объяснить, но, наверное, суеты в мыслях становится меньше. Пустые страхи, беспокойства всякие исчезают бесследно.

Ты спросишь меня, почему же я не ушел домой в родную деревню сразу после того, как встал на ноги. Не знаю почему. Отвык я от мысли, что у меня где-то есть родной дом, пока жил рядом  с болотом. А потом решил в благодарность за спасение кой-чего построить для Красавы. Точнее сказать для Любани. Потом решил дождаться возвращения Красавы. Не оставлять же её внучатую племянницу в лесу одну? Ко всему прочему я всей душой полюбил Любаню и не хотел с ней расставаться.

 После того, как я построил баню, сени, летнюю кухню и сарайчик, я задумался над тем, что надо бы весточку отослать родной семье, что, дескать, жив, здоров, проживаю в лесу в сытости, покое и тишине, вернусь не скоро.
Связи с ближайшей деревней Юрятино не было никакой – оставалось одно - самолично навестить родных.

Любаня как-то прознала о моих мыслях и в тот же вечер заманила меня в баню. После всего я узнал, что она специально это устроила. А тогда, понятное дело, ни о чем таком не думал.

Я сидел на свежепостроенном крыльце, курил люльку и слушал пение птичек. Любаня мылась в бане – четвертый раз на неделе. Солнце пряталось за макушками деревьев. Как всегда во всей природе были разлиты покой и благоговение. Послышалось кукование не очень далекой кукушки. Я тихо спросил: «Кукушка, кукушка, сколько мне еще годков жить в этом месте?»
Ку-ку, ку-ку, ку-ку…
Досчитал до десяти, сбился со счету. Кукушка, не прекращая куковать, стала отдаляться. «Ку-ку, ку-ку, ку-ку…» - слышалось все дальше и дальше от меня.
«Неужто всю жизнь здесь проживу, мира людского не увидя?» - с грустью подумал я.

Дверца предбанника со скрипом отворилась. Любаня кликнула меня, чтобы я принес ей воды, вода у неё кончилась. Я взял выставленные наружу ведра, спустился к ручью. Чистая, студеная водица мягко журчала. Она перекатывалась через черные, синие, белые круглые камушки, лаская их, ровно, как и мой слух. Мне всегда в журчании ручья слышится любовная мелодия. Чуть подальше имелась глубокая спокойная заводь. В ней застыла стайка мелких рыбок.
 
Я набрал два ведра воды и понес в баню. Поставил ведра в предбанник. Дверь в саму баню приоткрыта. Любаня, услышав стук ведер, подала голос. Она попросила, чтоб я занес ведро прямо к ней, потому как сама она не в силах. Я посомневался чуток и занес. Любаня распаренная лежала животом вниз на полоке. Русые волосы, мокрые на концах, свободно свисают. Я, воротя глаза от Любани, перелил воду из ведра в бадью.

«Плесни на меня. Чой-то совсем я упарилась», - жалобно попросила Любаня.
От влажного жара лоб мой в один миг вспотел. По спине выступила соль. Маленькое окошко пропускало совсем немного света. Было сумрачно, жарко, томно. Тело Любани белело на полоке. К спине и ягодицам её прилепились несколько березовых листочков.

Я черпнул ковшиком холодной воды, потом горячей – попробовал пальцем – теплая, окатил Любаню. Вода плавно растеклась по её гладкой белой спине. Глаз уже отвести от неё не мог.

Любаня видела, что я вожделенно её разглядываю. Перевернулась на спину… Она все специально спланировала.
 Короче говоря, в тот вечер в бане, мы стали друг для друга мужем и женой. В церкви не венчанные, но шибко влюбленные.
Ни о чем подобном я и мечтать не смел. Любаня преобразилась для меня. Из чужой, прекрасной и недоступной принцессы-горожанки, да к тому же еще и молодой ведьмы, она сделалась близкой, родной всем телом и прекрасной как-то по-новому. Она доверила мне всю свою красоту. И каждую ночь мы теперь спали вместе.

Своими искусными ласками Любаня доводила меня до исступления. В то время я еще не знал, что ласки её искусны. Ничего подобного я не испытывал ни до неё, ни после неё. Честно говоря, до Любани у меня было-то всего один раз. А тут…
 В общем, мне показалось, что я попал в рай земной: Любаня – Ева, я – Адам, и вместе мы живем в саду Эдемском. Она пела мне Песнь Песней, а я подпевал ей, не зная слов.

Бежали дни. Наступила осень. О родной деревне я окончательно позабыл.
Любаня, правда, пообещала мне, что уедет со мною в Мельниково, как только Красава появится, и там мы обвенчаемся, как положено, в церкви. Но когда это будет, когда Красава вернется, - никому не ведомо.
Да я и не желал никуда уезжать. Я не желал ничего менять в нашем Эдемском саду. Как говорится, достиг предела своих земных мечтаний. После них – только смерть.

Страстная влюбленность в Любаню, не знающая преград, заволокла мой ум розовой пеленой.
Вот это-то и есть самый главный морок – страстная любовь к женщине. Она затмевает все на свете, все смыслы и цели, всё заменяет собою. Об амбициях своих знахарских я и думать забыл, точно так же, как и о родной деревне. Реальная жизнь, разделенная на прошлое, настоящее и будущее, превратилась в мираж. Время кончилось. Всё кончилось. Осталось одно розовое счастье, похожее на безумие.
Любаня, её глаза, губы, её мягкое, гибкое и упругое тело, белая кожа. Даже и не тело-то – самое главное в Любане, а сама она – её движения, её эмоции, некоторые её словечки. Я, как говорится, попал в плен своей любви, своей Любани. И не хотел освободиться. Зачем она – эта свобода-то? Холод один и пустота.
А тут – Люба-а-а-ня… Мы с Любаней в бане…
На чем я остановился?
Ах да. Подступала зима. Мы усиленно готовили запасы еды к зиме.
Я был уверен, что жизнь наша райская не закончится никогда. Со страхом ждал возвращения Красавы. Имелась вероятность, что старая ведьма воспрепятствует нашему браку. Но страхи эти быстро улетучивались, стоило только Любане погладить меня по вихрам.

«Кудри твои, словно шелк», - певуче говорила она. И я млел под её пальцами.
Еще она звала меня конем. Так и говорила: «Ты – мой конь молодой. Быстро я тебя объездила. Смирный и ласковый. Даже не думай брыкаться». И шутливо вспрыгивала на меня. Я, подыгрывая ей, вез её и говорил весело: «И-гого, Ии - гого». Она звонко смеялась.

Поздно понял я, что не в игрушки она со мной играла.
По истечении года безоблачной жизни, я начал замечать, что Любаня уже не та, что была прежде. Голос её погрубел. Пальцы стали узловатыми, руки жилистыми, стан уже не казался таким гибким, как в начале. Чаще Любаня стала охать, хватаясь за спину и чаще ворчать на меня.

Однако все ещё каждую ночь она дарила мне прекрасные минуты наслаждения. Она перестала быть лесной нимфой. Зрелая, сильная женщина оказалась у меня в руках.
Первую зиму мы пережили легко. По весне я засеял на вскопанной лужайке рожь и ячмень. Благо запасы зерна у Красавы имелись. Плохо, что картофеля не было. Ну да за картошкой и прочими продуктами можно было сходить в Юрятино. Надо было только собраться.

«Вот бы корову завести и лошадь», - частенько мечтал я.
Иногда делился своими мечтами с Любаней.
- Корову и лошадь? – изумленно восклицала она и разражалась неприятным резким смехом, - Ха-ха-ха! Корову и лошадь! Ха-ха-ха! Ничего смешнее придумать не мог?
Я, сбитый с толку, умолкал и уходил к своей работе.
Работы было много. Приближалась осень. А с ней - уборка небольшого урожая. Засеянная весной лужайка колосилась двумя участками: рожью и ячменем. Я подготавливал инструмент: косы, грабли, цепы. Готовил недавно отстроенный амбарчик.

«Урожай придется убирать самому».
Любаня в последнее время совсем отошла от хозяйственных дел. Хорошо, что готовить не забывала. В пище её не хватало мяса. В основном трава да трава. Как-то я намекнул ей на это. Она взъелась: «Стряпня тебе моя не нравится? Готовь сам тогда. Стряпуху нашел!»
«Но, Любаня, я же работаю с утра до ночи. Охочусь, охочусь. Вот если бы нам живность завести. Было бы с пищей стабильнее. Ты-то, понятно, на травке и кореньях можешь прожить. Но я-то не такой, мне мясо нужно».
«Не будет здесь никогда коровы! И амбар свой, зачем построил? Кто тебя просил?»
В первый раз мы с Любаней крупно поругались. Она обиженная ушла в лес. Я угрюмо принялся стругать балки.
Вернулась она через три дня.
- Где ты была, Любаня? Я весь извелся. Искал тебя по лесу, кричал, думал, случилось что. Обиделась что ли?
- Гуляла, - бросила она и отвернулась.
Любаню как будто подменили. Что осталось от той юной, радостной, активной девушки, какой она была в начале нашей совместной жизни? Ничего.
Неизвестно почему она стала раздражительной, сварливой, угрюмой. Будто чего-то не хватало ей в жизни. Или же какие-то мечты самые главные не осуществились. По глупости я себя винил в её несчастливости. Я не смог дать ей счастья. Амбар, быт, готовка, рутина – это только все мелкие поводы для скандалов. Она несчастна в другом. В чем-то самом главном я не дал ей удовлетворения. Но чего же она хотела? О чем мечтала, когда начинала жить со мной? Может, она тоскует по Москве? Вполне вероятно. Однажды я прямо спросил её об этом.
- Любаня, ты скучаешь по Москве?
Она, ничего не ответив, отвернулась.
В ноябре я заметил, что моя жена начала стареть. На лице у неё появились первые морщины. Тело перестало быть по-юношески гибким и упругим. На боках появились складки. Груди уныло повисли.
«Не рано ли?» - озадачился я.
Не прошло и двух лет после начала нашей супружеской жизни.
Глаза Любани потускнели, она уже не вызывала во мне прежнего восторга. Однако надо быть честным, я продолжал её любить.
 «Все мы с возрастом меняемся. Меняется тело, ум, частично душа. Но внутри каждого человека живет неизменная с годами суть. Я полюбил не тело Любани, ни её ум, ни даже душу, а именно её суть, которая с детских лет в человеке неизменна и неприкосновенна», - философски рассуждал я, чувствуя, как любовь моя к Любане крепчает.

Любила ли меня Любаня так, как я её? Неизвестно. По-своему, конечно, она любила меня. Смущало одно: часто в любовных забавах, да и просто днем она сравнивала меня с животным: с жеребцом, кабанчиком, оленем, бараном. Нет, так-то, мне были приятны такие сравнения, ничего против я не имел. Только вот почему всегда это были травоядные животные? Никогда она не называла меня волком, львом или тигром. Видимо, и в самом деле я мало напоминал ей хищника. Один раз она, поглаживая меня по щеке, ласково сказала, что глаза у меня воловые. Мне ж, напротив, хотелось назвать её волчицей, а иногда пантерой. Но я сдерживался, боялся, что обидится.

Пришла зима. Это была особенно лютая зима. Вторая зима нашей совместной жизни. Стволы деревьев скрипели от мороза. Печка не прекращала топиться. Дров хватало - кругом лес.
У Красавы имелась одна овчинная доха, которая прекрасно подходила по размеру Любане. Я же летом еще из шкур косуль сшил себе кожух. Припасов пищи у нас было наготовлено с преизбытком: солонины, вяленого мяса, орехов, сушеных ягод и грибов.

С приходом весны я понял причины ухудшения нрава Любани. Она чувствовала и видела, как стремительно проходит её молодость, и оттого злилась. Все чаще и чаще уходила в лес одна. Разговаривать со мною практически перестала. Все время отворачивала от меня лицо, пряталась. Супружеский долг предпочитала выполнять в полной темноте. Сладостных совместных бань у нас больше не было.
На её телесное изменение, честно говоря, я обращал мало внимания, однако мне было жаль, что она так чувствительно относится к собственному старению. Она очень переживала, в общем, была несчастна. Несчастливое расположение духа еще больше старило её.

«Чего-то я ей недодал в жизни. Оттого она и зачахла», - размышлял я. От таких размышлений сделался угрюмым. Любаня раздраженная, подавленная, никогда не глядящая на меня, и я сам – угрюмый, злой, во всем виноватящий себя – в доме повисла мрачная атмосфера.

Весна со своими расцветающими цветочками и веселым журчанием ручьев проходила как будто мимо нас, стороною, никак не задевая и не волнуя.
«В чем же причина такого горя? В чем тут дело? Почему Любаня вдруг сделалась несчастной и начала стареть?» - такие вопросы не давали мне покоя.
Я не один раз пытался поговорить с ней на эту тему. Но она только отворачивалась и отмалчивалась.

Однажды вроде я попал на верную линию.
- Любаня, я долго думал о нашей жизни, и пришел вот к каким решениям, - начал я разговор.
Она спиною ко мне молча замешивала тесто в кадушке.
- Ты по природе своей жительница городская. И надо признать, что жизнь такая, лесная, не для тебя. Оттого ты и тоскуешь. Каждому - свое. Кому и огурцы – сладкий фрукт, а кому яблоки, как картошка. Жизнь такая. Не можно тебе долго без городских условий жить. Здесь воздух совсем другой. А раз уж ты выросла в городской атмосфере, то долгое её отсутствие вредно для тебя. Каким бы ни был лесной воздух чистым и здоровым, всю жизнь дышать им для тебя невозможно. Тебе нужен плотный городской воздух с загрязнениями, что уж поделать, раз организм привык. Оттого, видимо, ты и стареть начала. Деревенскую девку помести надолго в центр Москвы, тоже чахнуть начнет. А у тебя наоборот, значит. Не можешь ты выносить лесного воздуха. Опять же театры всякие нужны для души, цирки, аттракционы, магазины для развлечения. И много-много людей. Без людей невмоготу тебе становится. Тебе надо каждый день хотя бы просто видеть много разных людей. Без этого никак. Привык твой глаз к городским пейзажам, к движению, к мельтешению, а уши – к шуму. А здесь от ровной неизменности и тишины ты слепнешь и глохнешь. Это мне, как коренному  деревенскому жителю, дикий лес интересней всякого театра. Идешь по лесу и каждую мелочь подмечаешь. Деревья наполняются соком по весне, шепчутся, одни птички прилетают, другие – улетают, поют. Звери вылазят из нор. Лес начинает шевелиться, внутри него разворачиваются невидимые чужаку драмы и коллизии. Да и зимой есть на что посмотреть. А летом - и слов нет. Для тебя, как прирожденной горожанки, всё не так. Ты, конечно, месяц-другой можешь порадоваться природе, как прочие дачники. А дальше уже нельзя.  Город тянет в родные, как говорится, каменные джунгли. В свою, значит, среду обитания. Никуда от этого не денешься. Возвращаться тебе надобно, Любаня, в Москву. Москва ждет тебя. Без неё ты совсем зачахнешь.

- Москва далеко, - со вздохом сказала Любаня. И в голосе её прозвучало столько грусти, что я убедился в верности своей догадки – да, действительно, она скучает по Москве.
- Ну, ведь, не за океаном же она. Доехать завсегда можно. Надо только захотеть и составить план. Я вот подумал тут и решил, что поначалу надо бы перебраться в Мельниково, или, лучше, в Юрятино. Пообжиться немного там. Денег накопить на дорогу. А там до райцентра автобусом. Да можно и на лошади. А уж в райцентре железнодорожный вокзал есть. Там взять по всем правилам билет в плацкарт или лучше в отдельное купе на проходящий поезд Москва-Пекин и ехать себе, ехать и ехать, до родимой столицы. Что ты на это скажешь?
- На словах-то звучит хорошо, - снова вздохнула Любаня.
- Ну и на деле будет хорошо. Надо только постараться. Ну так как, согласна ты в село переехать? Это только для начала, чтоб денег накопить.
- Ой, прямо не знаю. Затруднительно это. В положении я.
- То есть как в положении?
- Ребеночек у нас будет, - сказала Любаня и шмыгнула носом.
Эта новость меня огорошила. Огорошила – это, значит, настолько удивила, что чуть не сразила. Об чем только не думал я, чего только не предполагал, но рождения ребенка никак не ожидал.
Что самое удивительное, в течение всей беременности живота у неё не было заметно. С ребенком, понятное дело, крутые перемены в жизни хлопотны.
Я крепко задумался. Наша жизнь приобретала совсем иной оборот. Ребенок всё меняет.

 С одной стороны, мне было как-то радостно, удивительно – плечи расправлялись, дух наполнялся новой силой в предвкушении гордости и ответственности отцовства. С другой стороны, рождение ребенка как бы закрепляло нашу жизнь в том месте, где мы до сих пор жили. Это как бы застолбляло нашу судьбу, вызывая грустные и успокаивающие мысли: мы осели в этом месте, этот дом, возможно, до старости будет теперь нашим пристанищем – это малая родина ребенка. Мы ответственны перед ним – в нашей жизни появилась новая, уравновешивающая всё забота, забота о потомстве.

 Всю беременность я не видел у Любани пуза. Может, она как-то скрывала его, подвязывая тряпками и полотенцами? А может, прятала в просторных юбках и сарафанах.
Родила как-то внезапно в начале лета. В доме появилась люлька с тишайшим существом в ней.
Любаня ни на шаг не отходила от первенца, меня, почему-то к нему не подпуская. Как будто я был не отцом ему, а каким-то злым посторонним человеком, вышедшим из лесу.
Она сюсюкалась  с ним, шепталась, что-то пела возле люльки; отходя, занавешивала его синей шторкой.
- Мальчик али девочка? – спросил я.
- Мальчик. Игнатом нарекла, - с гордостью отвечала Любаня.
- Дай хоть взгляну одним глазком.
- Нет. Што ты, нельзя! Сглазишь ишшо. Нельзя тебе. Уходи. Погубишь дитенка, - испуганно заговорила Любаня, махая на меня рукой.
Ну я и ушел. Вышел на крыльцо, потянулся и решил прогуляться по лесу. Зорька вечерняя занимается, красит стволы берез в розовый цвет. Лес тих и задумчив.
Иду, значит, ни о чем особенном не думая, любуюсь красотой леса, вдыхаю густой запах почвы, трав и прошлогодней листвы. Березки становятся реже, перемешиваясь с осинами. Осины дрожат без ветра, шелестят что-то мне. Прошел через осинник, гляжу – впереди темнеет заколдованная дубрава. Небольшой черный лес из больших старых дубов. Любаня строго-настрого запретила мне туда ходить. Точнее сказать, не запретила – кто она мне, мамка што ли, а я ей – сынок малый? - а настоятельно попросила. Долго предостерегала, мол, не ходи ты туда да не ходи, запретный лес это, с давних веков повелось, Красава рассказывала, не ходи, заклинаю тебя, если дорога тебе наша любовь. Всплакнула даже. Ну я и пообещал ей не ходить туда. Мало ли чего, действительно? Традиции всякие бывают. Может это древний священный лес?

Остановился я, значит, перед дубравой, стою, смотрю. Жутко мне так сделалось и любопытно. Что же там такое может находиться тайное?
Я еще и в обиде был на Любаню, что сыночка моего не даёт поглядеть. Сама имя ему выбрала. И вообще стала относиться ко мне, как к пустому месту. Или же, как к скотине ломовой – типа того, что мое дело пахать да пищу добывать, а чувств, мыслей и своего мнения иметь мне не полагается. Что же это такое, человек я или не человек?

В общем, обижен я был на Любаню и отчасти назло ей пошел в запретный лес. Так, думаю, зайду на одну минутку посмотрю только и обратно. Раздвинул молодую дубовую поросль, сделал шаг и сразу оказался в сумрачной, прохладной, гулкой обители. Пахнет грибами. Дерн под ногами мягкий, желуди павшие скрипят. Огромные дубы, как колонны, поддерживают над головой тяжелую лиственную кровлю. Толстые сучья уходят вверх. Внутри леса, действительно, ощущалась некоторая торжественность, как в гулком темном храме. Стою тихонько, значит, оглядываюсь.

Сердце колотится в каком-то тревожном, торжественном ожидании. Лес внутри голый, темный, нижние ветки дубов толще иной взрослой березы. Все неподвижно и сказочно.
 Какие-то кочки коричневатого цвета налеплены во множестве на всех ветвях. Что это за кочки? Размером со средних размеров кошку. Подошел ближе к одному дереву, гляжу, присматриваюсь к кочкам: какие-то они странные, черно-коричневые и рябые, на чагу не похожи. Что это, думаю, за новообразование такое на всех ветках дубов образовалось? Ни из-за этих ли кочек роща почитается священной?

Смотрю, и вдруг одна из кочек открывает огромные рыжие, почти оранжевые, глаза, глядит на меня в упор и мигает. Я дернулся от неожиданности, запнулся о корень, качнулся назад, перегнулся вперед и, чтоб не упасть, схватился за ветку. Тут словно все всполошилось вокруг, зашумело, захлопало крыльями, кочки начали беспорядочно летать туда-сюда, сталкиваясь друг с другом и со стволами, летят прямо на меня, выпучив свои огромные круглые оранжевые глаза, падают, взлетают, шумят.

Священный лес заполнился ужасным переполохом.
Я понял, что потревожил сов, спящих на дубах, схватился за голову обеими руками и выбежал вон из зачарованного леса.
Яркая, свежая зелень ослепила меня. Алое солнце садилось за дальние ели, кидая над их макушками свои нарядные прощальные лучи. Солнце скрылось, и вдруг весь лес потемнел.
Я вздохнул и пошел домой.

Дома напился чаю с душицей, вышел в сени, зажег керосинку – было уже темно, и в мягком свете огонька принялся вытачивать из доски ажурную ставенку. Вообще-то, я не решил еще, что именно я вытачиваю – ставенка это будет, полочка или просто украшение на стену – просто вырезал по мягкой липовой досточке острым лезвием ажурные узоры. Делал это, не спеша, вдумчиво, с любовью. Прохладный тонизирующий ночной воздух свободно пронизал дощатые сени. Двери на крыльцо были открыты, плетеная занавеска с оконного проема отодвинута. В стекло керосинки бились различные мошки и одна бабочка. За отсутствием керосина лампу я заправлял конопляным маслом.

Горлышко абажура было сверху закопчено. Плоский фитиль шипел и плевался маслом.
Где-то вдалеке в лесу ухал сыч.
Устав вырезать узор на доске, я забил люльку самосадом и вышел на крыльцо. Господи, какая красотища!
Все небо, доступное глазу, осыпано яркими голубыми, зелеными и красными звездами. Звезды сверкают, как драгоценные каменья. Я спустился с крыльца, чтобы навес над ним не мешал обзору. Леса перед нашей избой не было. Он начинался за избой и подступал справа. А впереди было свободное пространство – отдельные березки, кустики и мои две полянки: рожь да ячмень. Поэтому смотреть можно было свободно вперед до самого ельника, встававшего темной стеной. За острые макушки елей небо склоняло свой беззвездный горизонт. Слева несмело не слишком густо выползал молодой березняк. В нем журчал ручей.
«Как хорошо-то!» - восхитился я, лег прямо на землю, мягкую прохладную траву, устремив взгляд свой на звезды. Так, лежа на земле, уставясь в  ночное небо, да посасывая трубку, я пролежал очень долго.

Три раза ярко прочерчивали небо падающие звезды: два раза ближе к краю и один – прямо надо мной.
«Красотища!» - в который раз подумал я.
Издалека глухо продолжал кричать сыч. Земля грела меня всем своим огромным покатым телом.

Однажды, приблизительно в середине лета, точнее к концу июля, я пошел в лес, чтобы срубить несколько  жердей.
Уже неделю, как жара спала, пошли грибные дожди, и шли они каждый день с утра. Вернее, начинаясь ночью, утром продолжались, а после обеда выглядывало солнышко. Каждую ночь, лежа в сенях на топчане я слышал, как после тяжкого громыхания в небе по тесовой крыше начинает барабанить дождь. Сразу становилось прохладнее – во все щели проникал сырой, пахнущий мокрыми пнями воздух. Я просыпался, выкуривал люльку и под шум дождя засыпал до утра.
Так вот, пошел я, значит, в лес за жердями или за черенками для инструмента, не помню уж точно зачем, помню только, что топорик взял с собой.

Только что закончился дождь, и вода капала еще с мокрых веток. Трава была мокрой.
Однако вскоре я вышел в место, где травы было мало. Стволы берез были голыми, покрытыми внизу лишайником, листва смыкалась высоко вверху зеленым кровом.
Я шел по мягкому настилу из бурой слежавшейся листвы, махал время от времени впереди себя веткой, чтобы освободить проход от паутины. Наиболее крупные паутины я уважительно обходил, полюбовавшись сначала сверкающими бусинами дождинок, нанизанных на крепкие нити. В центре восседал огромный, волосатый озябший паук-крестовик.

Дорога шла то под гору, то в гору, часто встречались заросли папоротника. Крепкие, вощеные лапы папоротников покачивались, сбрасывая с себя воду.
Пахло землею, мхом, берестой и дождем. Как-то тихо было в лесу. Слышалось даже, как вода с листьев капает на мягкую почву.
Тенисто, серо, голубовато и в то же время прозрачно, далеко видно меж голых стволов берез.

И вдруг я услышал какой-то тоненький, еле различимый в тишине, писк. Сначала я не обратил внимания, решив, что послышалось мне. Однако когда я останавливался и замирал, всякий раз начинал слышаться этот подозрительный, исходящий со всех сторон и откуда-то из-под земли, писк. Словно мышата пищат в норках. И норки эти повсюду, по всему лесу.
«Что еще за напасть?» - подумал я. Однако идти дальше я уже спокойно не мог. Пройду десять шагов и остановлюсь, прислушиваясь, пройду еще десять, снова остановлюсь.

Я отчетливо, нет, не отчетливо, а лучше будет сказать, явственно слышал, что писк раздается не издалека, а прямо как будто из-под носу, и как будто источник у него не один, а множество.

Да, писк был не одним. Много писков сливались в один слаженный хор. Какой-то писк тоньше, другой пониже, значит, регистром. И все это так еле-еле различимо. То есть, словно бы и нету ничего. Когда идешь – ничего не слышишь. Остановишься, уймешь дыхание, перестанешь дышать, вслушаешься, именно вслушаешься, надо не просто прислушаться, а в том-то и дело, что внимательно вслушаться, вслушаешься и слышишь: со всех сторон звучит, и слева, и  справа, откуда-то из под самых ног, настойчиво так пищит, красочным разноголосьем, требовательно, настырно даже. Пищит, словно хочет сказать: услышь меня, услышь, - а другой писк его перебивает: нет, нет, меня услышь, меня; тут и третий на подхвате: меня, меня, меня! И уже десятки, сотни тонюсеньких голосочков пищат и буквально сводят с ума. Кажется, что это внутри тебя что-то пищит, в самом мозгу, и требует выхода на свободу. Целая толпа маленьких существ пищит разноголосьем и хочет выбраться из тебя.
Иду дальше, крайне пораженный загадочным звуком.

И вдруг в одном месте писка больше не слышно. Вернее писк слышен, но не отчетливо, не так, как будто изнутри тебя пищит. Прислушиваешься, с трудом различаешь его – тот же писк, но доносится со стороны, пропадает временами, но звучит.

Идешь снова. Заходишь в папоротники, сбиваешь сапогами чистую воду с них. Останавливаешься. И снова, и уже громче, чем всегда, слышишь этот вездесущий, настырный, многоголосый, тоненький писк.

Чуть голову не сломал я тогда в догадках – что бы это могло быть? Идешь – не слышно, но знаешь, что звучит он, останавливаешься, прислушиваешься, чтобы проверить – звучит. Нет, чтоб не слушать – идти себе по своим делам, но встанешь, как осел, и слушаешь, слушаешь, терзаешь себя догадками и фантастическими предположениями. В туман какой-то постепенно погружаешься от этого звука, в омут какой-то, и заморачиваешься постепенно.
 Хорошо, что встретил в тот момент я Любаню.
Она с утра ушла по грибы и сейчас возвращалась с полным кузовом груздей, обабков, белых и просто сыроежек всяких.

- Ты чавой-то тут шатаешься? – спросила меня супруга.
Я стою, застывший, прислушиваюсь и машу на неё рукой:
- Тихо! Тихо, ты! – шепчу и продолжаю прислушиваться.
- Чего тихо-то? – оглушительно звонко спрашивает она.
Вся какая-то простая, обыкновенная, уставшая, подмоченная недавним дождем, но счастливая, в платке, темной, мокрой снизу, длинной юбке, вся из реального скучного мира.

- Тихо, - говорю я ей. И потом загадочно: - Прислушайся-ка, писк какой-то везде, – и скашиваю глаза, вытягивая в сторону шею.
- Какой писк? – грубо спрашивает она.
- Писк стоит какой-то.
- А, писк! Так это грибы лезут, - чем-то безмерно довольная говорит она и хлопает меня по плечу. - Взял бы лукошко, да пособирал бы, пока пора.
- Грибы лезут? – удивляюсь я.
- Ну да, - отвечает она. – Грибы лезут – писк стоит. Ты что ни разу не слышал? Я по этому писку завсегда отмечаю места, где их вылезет много. Белые тише всех пищат, глухо. Зато синявки, краснявки, ох и горазды горло драть, будь они не ладны. А подосиновики деликатно пищат, музыкально, значит. Маслята полезут – так и верещат, так и верещат, словно детки малые. Я их так и зову – детки, значит, дитяточки. Пищат, все пищат, лезут и пищат.
- То есть, как это пищат? – всё еще не понимаю я.
- Ну вот так, обыкновенно. Дождь пройдет, грибы лезут – лес писком полон. Не все, правда, слышут.

«Как же так? Неужели, действительно, грибы лезут? Почему же раньше я никогда этого не слышал?» - думаю я.
И потом, идучи до дома рядом с рассказывающей мне что-то Любаней, я молчу, погруженный в какое-то глубокое мысленное оцепенение, не слушая о чем она говорит. Будто бы задумался о чем-то своем, а сам лишь испытываю не выразимую словами благодарность всему сущему.
 Настало время спросить, чем же закончилась наша история? Чем закончилась наша жизнь? Совместная жизнь в лесу в избушке старой колдуньи Красавы? Только ты почему-то молчишь и ни о чем не спрашиваешь».
- Чем все закончилось? – мигая сонными глазами, спросил я.
Иваныч неторопливо вставил в наборный мундштук сигаретку, подкурил, выпустил облачко дыма и ответил:
 - Ничем не закончилось. Чем заканчивается человеческая жизнь? Текли годы. Чем дальше, тем быстрее, один на один похожие, как близнецы. Сыночек наш, Игнат, подрос до шестилетнего возраста. Об этом сыночке, будь он неладен, можно рассказать отдельную длинную историю.
 «Начать с того, что я никогда не слышал, пока он был младенцем, чтоб он кричал, как это принято у всех нормальных младенцев. Зловещая тишина раздавалась из-за синей шторки, где стояла люлька с этим странным ребенком.
Один раз я не удержался и заглянул туда. Отодвинул полог – в кроватке вместо ребенка лежит в размер полена глиняная кукла. Вместо головы гладкий шар из красной глины, в нем две дырки, проделанные палкой – глаза, значит. Уголек вместо носа, и рот – прорезь, сделанная ножом – во рту палочки – зубы, значит. Вместо волос – кусок пеньки. Тельце, не знаю, из глины оно было или нет, плотно замотано куском ткани и перевязано веревочкой крест на крест. Думается, вместо тельца, чурка деревянная была.

«Вот так Игнат! Вот так сыночек!» - думаю я. А он смотрит на меня бессмысленными черными дырками и скалится. «Вот, чертовка, Любаня, подменила ребенка! Оставила куклу, а живого ребенка в другое место спрятала», - подумал я.

Мыслей, что Любаня, страдая бредом материнства и переживая из-за своего быстрого старения и бездетства, повредилась рассудком и завела себе куклу с глиняной головой, чтобы ухаживать за ней, как за настоящим ребенком, я не допускал. А потому прямо спросил её в тот же день:
- Это что за чучело лежит в кроватке на месте ребенка?
- Ты посмел полезть к ребенку?! – завопила она. Честное слово, вид у неё был такой, как будто придушить меня готова.
- Чучело там, а не ребенок.
- Чучело?!
И вдруг она умолкла. Поникла головой и ушла за печку. Там притихла. Целый месяц со мной не разговаривала. Отгородилась от меня в горнице ширмами да занавесочками.
Как рос ребенок, я так и не видел. Однажды он вырос и словно бы сразу стал шестилетним мальчиком. Сразу из грудничков и на ноги. По-моему, не прошло и трех лет с его рождения. Обычный, вполне живой на вид мальчик. Правда, не похож ни на меня, ни на Любаню. Волос жесткий, цвета стружки, лицо землистое, глаза черные и неподвижные, рот всегда крепко сжат, нос четкий, словно отрубленный.

Странный мальчик, подумал я, как только увидел его. Он подошел ко мне, без выражения посмотрел, постоял, как-то очень прямо, сказал по слогам: «Иг-нат», - развернулся и ушел.
С тех пор я его видел очень редко. И совсем не слышал.
Он не носился, подобно всем нормальным детям его возраста, по двору, никуда не залазил, ничего не ломал, не шумел, не кричал, вообще не подавал голоса. Обычно стоял где-нибудь за шторкой целый день. Никто его не видел. Ни я, ни Любаня. Есть не просил. Вопросов не задавал, под ногами не путался. Обычно я сталкивался раз в два дня с ним где-нибудь в неожиданном месте.
Иду, например, вокруг дома, а он стоит за углом.
- Ты чего здесь стоишь? – спрашиваю. Молчит. Глаза стеклянные, губы крепко сжаты. Я махаю ладонью перед его лицом – никакой реакции, будто спит с открытыми глазами. Голова у Игната формой, как будто немножко квадратная.
«Не-е-ет, не мой это сын. Сроду в нашем роду таких не бывало», - думаю я и иду дальше.

Или в доме где-нибудь за печкой на него наткнусь. Стоит там целый день, аки столбик какой, и всё, ничего не делает, ничего не просит, ну и Бог с ним. Не мешает и ладно.

Однако больше всего он любил стоять в углу за шторкой, куда одежа вешалась. Летом шубы оттуда убраны в сундук. Угол пустой. Вот он туда встанет с утра лицом в угол и стоит целый день, не шелохнувшись. В другой раз в сенях стоит. Мне иногда даже жутко делалось. Иду куда-нибудь за какой-нибудь вещью, в чулан, например, надо заглянуть, и ловлю себя на мысли: «Не стоит ли там Игнат? Как бы не наткнуться на него в темноте».

Начнешь рукой шарить и нащупаешь его квадратную голову с жесткими волосами. А он и голоса не подаст, так и будет стоять. Или укусит, не дай Бог.
- Игнат-то у нас какой-то не такой, - говорю я однажды Любане.
- Весь в тебя, - невозмутимо отвечает Любаня.
- Да нет. Я не об этом. Он, он… иногда мне кажется, на человека-то не похож.
- Кажется – креститься надо, - бросает Любаня и уходит от разговора.
Материнская любовь слепа. Я бы сказал, осознанно слепа. Любаня в нашем сыночке души не чаяла. А я, как ни старался, не мог отыскать в себе ни капли отцовского чувства. Я вообще не мог относиться к Игнату, как к живому человеку. И укорял себя за это. Считал себя бесчувственным. Мучился от угрызений совести.
 Дни летели один за другим, складываясь в месяцы. Месяцы составляли годы, а вместе с годами проходила жизнь.
Жена моя стремительно старела.
Каждый день на лице её появлялись новые морщины. Я как-то запутался в течении времени. Дни походили один на другой, как близнецы. Так же и годы. Глядя на увядание Любани, год жизни я принимал за пять, а иногда за десять лет. Игнат же оставался неизменно в своем, шестилетнем возрасте. Он не взрослел. И со мной практически не разговаривал. Любаня быстро старела, Игнат не взрослел, я терял чувство реального времени.
«Если Любаня стареет, то почему же тогда я остаюсь молодым?» -  часто спрашивал я себя. Возникало желание оставлять на опорном столбе зарубки, отмечая прохождение лет. Ведь календаря у нас не было. Нашу странную семью с полным правом можно было назвать семьей Робинзонов, жителей необитаемого острова.

Любаня, казалось, смирилась со своей судьбой и с неизбежностью увядания. Стала тиха и ласкова. Наверное, все счастье свое она находила теперь в созерцании тихого и малоподвижного своего сыночка Игната, который с возрастом совершенно не менялся. Все также и оставался маленьким сыночком.
 Иногда я думаю, что если б Игнат повзрослел, когда подошел бы к тому срок, он покинул бы наш лесной уголок. Ушел бы к людям на «большую землю», чтобы там, вдали от нас, начать взрослую самостоятельную жизнь. Но он не взрослел.
Наверное, все-таки он был дебилом.

Любаня, как я уже сказал, снова стала ласковой, мирной, тихо удовлетворенной жизнью. Я же, напротив, начал бунтовать. Что-то мне все стало казаться в нашей жизни странным. Странным и непонятным.
Частенько я смотрел по целым часам в свое отражение в заводи ручья и не мог понять, почему я не старею. Время течет и, не смотря на то, что похоже, будто не прошло и пяти лет, промчались уже десятилетия. Не было в нашей жизни ничего нового. Поэтому и казалось, что годы застыли в неподвижности. Ничего не менялось, летом все то же: жара, работа, заготовка пищи на зиму, осенью: желтые листья на деревьях, всегда одни и те же, каждую осень. Зимой снег и всегда такой же - белый, весной – журчание ручьев. Год за годом течет однообразная жизнь, всегда одинаковая. Единственное изменение, по которому я замечал течение времени – это старение своей супруги. Игнат не взрослел, я почему-то не старел, очень легко было прийти к обманчивому выводу, что старения, а, значит, и смерти нет. Там, в миру, среди людей - есть, а здесь у нас, в глухом лесу – нету.

Однажды утром я проснулся и обнаружил, что рядом со мной лежит древняя старуха. Темная, морщинистая кожа, жидкие грязно-седые волосы, крючковатый нос с бородавкой, впавшие в беззубый рот, чмокающие губы и запах прогорклого масла, исходящий от старухи, побудили меня вскочить с супружеского ложа и тревожно оглянуться. Какой-то проблеск истины появился у меня в голове.
Я стою посреди горницы, утреннее солнце яркими лучами сквозь окошко освещает печку, стол, всю нашу убогую избу, включая жалкие домотканые коврики на бревенчатых стенах. На высоком топчане сопит старуха.

«Господи, Боже мой! Что я здесь делаю? - вдруг подумал я. - Неужели это моя жизнь? Неужели вот эта вот старуха, похожая на ведьму, есть моя жена? Неужто жизнь уже прошла? Ничего не вернуть, не изменить? И во всю жизнь я ничего не видел, кроме этого неизменного леса вокруг, печки, бревенчатых стен и дурацких ковриков на них. И в чем был смысл этой жизни? В чем цель? Не в том ли, чтобы родить и воспитать сына, который похож не на человека, а на полено? Ведь ясно, как день, что сын у нас получился калекой, что он не развивается, не взрослеет, что он никогда не вырастет и не станет нормальным человеком».
Жизнь вошла в  свой завершающий этап. Жена моя превратилась в старуху, сын, как был чурбаном, так и остался, а я…

Но почему же я не чувствую себя стариком? Мало того, в теле своем я наблюдаю необычайный расцвет сил. И кожа моя не сморщена, и живот не дряблый. Даже зубы во рту все целы. Сколько же мне на самом деле лет?
И тут  с холодком  по спине я осознал, что не знаю точно, сколько мне лет. Как-то не принято было в нашей семье отмечать дни рождения. Некогда, да и гостей некого приглашать. Сколько же мне лет? Двадцать? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? А может быть, я уже старик и сам этого не хочу признавать? А телесная сила – только кажущееся явление?

С другой стороны, мужчина при хорошей наследственности и благоприятных условиях жизни и в пятьдесят лет может выглядеть молодцом. Вон на кровати лежит моя жена – совершенная старуха. А ведь мы с ней, когда сошлись, были примерно одинакового возраста. Она даже младше меня была немного. А сейчас…
«Нет, что-то тут не то», - подумал я и глянул на старуху, лежащую на топчане.
Старуха сладко потянулась. Лучик солнца упал на её веко. Веко задрожало. Лоскутное одеяло сползло с плеча старухи. Она перевернулась со спины на бок. Груди её – сморщенные пустые мешочки – плюхнулись под серой ночной сорочкой. Грязно-седые волосы были сваляны во влажный блин, прикрывающий розовые залысины. Старуха причмокнула беззубым ртом и открыла глаза. Я как зачарованный смотрел на её лицо. Стоял посреди горницы в старых семейных трусах и обвисшей майке и не мог отвести взгляда от своей старой жены, просыпающейся в кровати. Вид у меня, вероятно, был очень удрученным.
Старуха, то есть моя жена, видимо, еще толком не проснувшись, уставилась на меня своими мутными выцветшими глазками. Да это была Любаня, без всяких сомнений. В темных мешках под глазами, в сморщенных и обвисших щеках, в старушечьих упрямо сжатых губах я узнавал некогда прекрасное лицо своей любимой. Она пристально, не скрывая привычной злобы, смотрела  на меня. И я знал, что эти маленькие без ресниц глазки, не имеющие никакого цвета, были когда-то яркими, карими, и в них играли искры. А сейчас - холодный пепел и больше ничего. Но там за этими угасшими глазами еще теплится душа, душа той Любани, которую я помню, в которую я без памяти был влюблен. Как же так случилось, что я не заметил, как пролетела жизнь? Неужели все люди так неожиданно натыкаются на старость, ударяются, словно о внезапно вставшую на пути стену?

Старуха молчала. Понимала ли она все мое смятение? Догадывалась ли о том, что я вопреки всем здравым доводам рассудка, упрямо продолжаю ощущать себя молодым? И что мне противно будет теперь ложиться с ней в одну кровать, когда увидел, в какую развалину она превратилась? Но не обманываю ли я себя? Что если в реальности я такой же старый человек, как и она? С какого момента начался этот удручающий разлад со временем? Кто же я на самом деле: полный сил молодой мужчина, или дряхлый, трясущийся старик, не желающий признавать своей дряхлости? Кто мне даст ответ?

Глядя на старуху и улавливая в её облике черты когда-то молодой и красивой женщины, я испытал острый приступ жалости, не только к ней, но и к себе. А так же вообще ко всем людям, которым по какому-то роковому, жестокому и неизбежному закону приходится превращаться из молодых и красивых людей в дряхлых и убогих стариков. На смену жалости пришло смирение. И, смиряясь с каждой минутой, я испытывал в себе удивительную метаморфозу чувств по отношению к старухе, лежащей на кровати.

«Да, она больше не та сильная и красивая женщина, что была раньше. Но ведь это она. Я хорошо узнаю её. Это она, Любаня. За дряблой кожей и выцветшими глазами невозможно спрятать её суть, её индивидуальность. И пока она живет, она будет продолжать оставаться тем человеком, которого я когда-то полюбил. Она помнит все мысли, чувства и прекрасные мгновения молодости, она помнит меня молодого и продолжает оставаться внутри себя за старой оболочкой все тем же дорогим мне человеком».

Слезы набежали мне в глаза.
Любаня, наверное, поняла, о чем я думаю, потому как в её старых глазах тоже появились слезы.
- Что же, это… Любаня… Мы постарели? – с трудом выговорил я. Слеза сорвалась и побежала по щеке.
- Нет, Алеша. Нет, - так же, как и я, с трудом промолвила она. – Мы стали старше».

Иваныч, вспомнив все чувства того утра в лесной избушке, вдруг замолчал. В глазах его появились слезы. Он заново пережил все, что было когда-то давно. Вдруг ему стало трудно говорить. Возможно, он стеснялся передо мной своих слез, а возможно просто устал так долго рассказывать.
 Ночь дышала прохладой. Высоко в небе сияли звезды. Ночные крылатые насекомые продолжали с шуршанием биться в лампу над крыльцом. В огороде трещал кузнечик. В сарае периодически фыркал конь.

 Я вытащил из пачки сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Иваныч, последовав моему примеру, закурил тоже. В лицо ему я не смотрел. Не тактично - пялиться в лицо человека, сдерживающего слезы.

Последние несколько фраз его рассказа оживили во мне воспоминания об одном одиноком старике. Когда я учился на третьем курсе, это было около пяти лет назад, да, примерно тогда, я переехал жить из общежития в квартиру родственников, уехавших на время в Германию. Самую обычную двухкомнатную квартиру – родственники были людьми среднего достатка. Им надо было кого-то оставить в своей квартире, чтобы хотя бы цветы не завяли. И тут подвернулся я. Студент. Смирный. Примерный. Они знали, что такой студент, как я, вряд ли превратит их жилище в притон. Я и не превращал. Несколько раз с друзьями мы устраивали чисто студенческие попойки в этой квартире. Но как-то все обходилось без крупных поломок и крушений. На утро я все приводил в порядок. В принципе мне понравились те полгода, что я провел в квартире родственников, уехавших в Германию. С общагой, конечно, не сравнить. Телевизор, отдельная ванная и туалет, кухня с четырехконфорочной плитой на природном газе, мягкая мебель, множество цветов.

Всем моим подружкам нравилось по утру поливать цветы из специальной леечки. Не знаю почему, но каждая из них, встав рано утром, первым делом принималась за поливку цветов. Я даже попробовал увязать как-то их странное поведение по утрам с особенностями секса со мной ночью. На первый взгляд никакой связи. Да и на второй тоже. Зеленых насаждений в горшках, в кадушках и бочонках имелось действительно много. Они занимали все подоконники, тумбочки и свободные углы. Свисали гирляндами со стен. Заползали на потолок. Прямо оранжерея какая-то, а не квартира. Девушки бросались их поливать сразу же, как только появлялась свободная минута. Вечером мы пили вино или водку, ели, общались, танцевали, а ночью занимались сексом. Просто невозможно было найти свободной минутки, чтобы полить цветы. А утром, вот, - время выдалось. Ведь цветов так много, и они наверняка жаждут влаги. А я, вероятно, принимаемый всеми моими подружками за крайне безалаберного человека, конечно же, по их мнению, цветы не поливал. Вот они на утро после секса и не давали погибнуть бедным растениям. Таким образом, мне не составляло особого труда следить за сохранностью зеленых насаждений, оставленных на мое попечительство родственниками, уехавшими в Германию.
Последние слова Иваныча заставили меня вспомнить тот период моей жизни, а конкретно одного старика, жившего в том же подъезде, что и я. Когда Иваныч вдруг замолчал, когда я увидел, как дернулся его кадык и как судорожно сжались губы, я отвернулся, закурил сигарету и вспомнил того печального старика.
Не то, чтобы Иваныч своим видом напомнил его, а как бы все вместе взятое: его рассказ, ночь, смородинная настойка, стрекот кузнечика из огорода и внезапное молчание. Больше всего – молчание. Он рассказывал долго, увлеченно, конца и края повествованию не предвиделось, и внезапно замолчал. Вероятно, он и сам не ожидал, что к его горлу вдруг подкатит комок. Иваныч понял, что у его истории нет конца.

Прежде чем столкнуться  с печальным стариком в подъезде, я несколько раз от своих гостей, друзей и подруг, слышал о нем.
«Какой-то жилец странный живет в вашем доме. На бомжа похож. Все время бормочет что-то себе под нос, когда проходит мимо. Сколько раз попадался в подъезде и всегда бормочет что-то», - говорили они.
 «Ни разу не видел», - отвечал я.
Одна девушка, которая две недели была моей любовницей и две недели поливала цветы, сказала:
- Щас подымаюсь к тебе – старик какой-то навстречу идет. Потрепанный такой старикашка, сильно опустившийся с виду. Ну я задерживаю дыхание, чтоб проскочить быстро мимо, а он вдруг начинает разговаривать сам с собой. Я кошу глазом на него и продолжаю идти. Он, низко склонив голову, быстро пытается пройти – стыдится, наверно, своего вида. И что-то говорит при этом. Вроде что-то о погоде. Антициклон какой-то, говорит, идет. Зима, говорит, будет холодная. Потом, что-то про звезды сказал. А дальше я уже не разобрала. Странный старик, подумала я. Говорит сам с собой.

Девушка, закончив свою речь, уставилась мне в глаза, ожидая реакции – понравилась мне эта небольшая история или нет. Я отвечаю:
- Помешанный, наверное. Некоторые люди в глубокой старости немного повреждаются умом. Начинают разговаривать сами с собой. Это в основном от одиночества, от покинутости. Другие держат кошек и собак, таких же запущенных, как и они сами,  и разговаривают с ними, как с людьми. А запущенность их от бедности и безнадежности. Поняла? Когда я буду таким несчастным  стариком, ты придешь ко мне поговорить?
- Приду, если захочешь. Но ведь я тоже буду дряхлой бабкой. Занудливой и противной. Моя грудь уже не будет такой, как сейчас, - говорит девушка, слегка отводя назад плечи.
У неё большие немного навыкате голубые глаза, белые волосы и высокая, прямо смотрящая вперёд грудь.
Другая девушка, худенькая брюнетка, тоже рассказала мне о странном старике:
- Дед у вас в подъезде живет. Полностью заброшенный. Из ума от старости выжил, это очевидно. Почему его не отдадут в психиатрическую больницу или в дом престарелых? Разговаривает сам с собой. Явно не в себе. И выглядит так, что сразу видно - никто за ним не ухаживает. Должны же быть какие-то социальные службы, выявляющие таких стариков и определяющие их в надлежащие места?
- Он что мешает тебе? – спрашиваю я.
- Да хотя бы и так. Душевнобольной человек должен жить среди себе подобных, а не среди здоровых. А недееспособных надо помещать в специальные социальные учреждения, где за ними будет производиться соответствующий уход.
- Но чем он помешал тебе? – искренне не понимаю я.
- Он ведь дом спалить может. Если он живет без присмотра, а это сразу видно - одиноких стариков сразу видно, то кто знает, что у него творится в квартире. Он уже ухаживать за собой не способен. И я более чем уверена, что он пьет каждый день. Ну кто, скажи мне, из чужих людей, добровольно, руководствуясь исключительно гуманистическими соображениями, будет присматривать и ухаживать за таким стариком? Однажды он забудет выключить газ и спалит не только свою квартиру, но и весь ваш подъезд. Вот ты согласишься ухаживать за ним? Готовить ему пищу, стирать, убираться в квартире, разговаривать с ним. Согласишься? Просто так, без всякой оплаты? Нет? Никто не согласится. Возможно, у него нет близких родственников, которые морально обязаны заботиться о нем. Возможно, родственники есть, но они просто забыли о нем. Вот он и ходит, как тень, и бормочет еще что-то под нос. Одежда грязная и рваная. Не брит. Не мыт. Дурно пахнет. Ужас. И ты говоришь, что таких стариков надо оставить как есть, без присмотра. Нет, я уверена, их надо помещать в специальные приюты. Или в больницу. А иначе он взорвет полдома. Он еще и заразу разносит. Туберкулез ведь передается воздушно-капельным путем? Возможно, я уже хлебнула от него зараженного воздуха.

- Наверное, ты права, - нехотя соглашаюсь я.
У этой черноглазой и чернобровой девушки грудь меньше размером, чем у голубоглазой, но также упруга. Крупные твердые соски выделяются сквозь ткань топа. Она никогда не носит лифчик. И учится на архитектурно-строительном факультете.
Третья девушка - рыжая. Она - будущий филолог. Как ни странно, она тоже повстречалась в подъезде со стариком и не преминула сообщить мне об этой встрече. Все-таки это необычное и интересное явление, разговаривающий сам  собой старик – о нем стоит поговорить.
- Позавчера, когда уходила от тебя, с одним стариком в подъезде столкнулась, - сообщает она, переступив порог квартиры. Я помогаю ей снять куртку.
- Который разговаривает сам с собой?
- Да, именно. Видел его?
- Нет. Но мне о нем уже рассказывали.
- Так необычно. Иду мимо. Спускаюсь по лестнице. Он впереди, останавливается на лестничной площадке, чтобы пропустить меня. И вдруг начинает что-то говорить. Я сначала испугалась, посмотрела на него. Он стоит, жалкий такой, голову опустил. И молчит. Я пошла дальше. Он снова заговорил. Я подумала, что старик немного того, не в себе. Мне так смешно стало… Ну, то есть… что я испугалась… Чуть не рассмеялась, – девушка улыбается, вспоминая забавную встречу.
- Что ты о нем думаешь? – спрашиваю я.
- О ком? О старике? – вскидывает и без того высоко вздернутые брови девушка.
- Да.
- Ничего не думаю. Маразм у старика. Что тут думать.
- Он, по-твоему, не опасен для остальных жильцов?
- Нет, не опасен. А ты что боишься встретить его в темном подъезде? – девушка веселеет. – Боишься? Не бойся, сенильные старики не опасны.

Рыжая девушка нравилась мне больше всех. Она была свободна от всяких предрассудков. Обладала завидным чувством юмора. По степени страстности в постели, если можно так выразиться, она превосходила всех девушек вместе взятых, с которыми я имел в те полгода романы. Это была самая лучшая девушка из всех утренних поливальщиц цветов. Она была внутренне раскрепощена, отдавалась страсти целиком, теряла голову и меня заставляла терять голову. В постели с ней мы вытворяли настоящие безумства. Я желал продлить с ней отношения. Но для этого требовались более крепкие чувства, чем простое сексуальное влечение. Дружеского расположения, секса, умственного интереса явно  было недостаточно для сохранения длительных отношений. С моей стороны я готов был к переходу к более серьезным отношениям. Мне она нравилась. По-настоящему нравилась. И в сексе она была лучше всех. Однако с её стороны – она не верила в любовь, не желала сердечных привязанностей, не верила в них и часто меняла партнеров. Пришло время, она поменяла и меня.

Я хотел рассказать о старике, вспомнившемся мне, после того, как Иваныч внезапно замолчал. И вот начал рассказывать о девушках того периода, когда я жил на квартире родственников, временно уехавших в Германию. Их было много. Утренние поливальщицы цветов. Все разные – белокурые, брюнетки, высокие, низкие, полноватые и худые. Но рыжая была одна.

Я уверен в том, что столь частая смена партнерш того периода являлась для меня не симптомом эротомании, а чистой страстью к объективности. Каждая девушка сталкивалась в подъезде с помешанным стариком, все девушки по-своему относились к этой встрече и к самому старику. Они эмоционально выражали свое отношение к нему. Порой кричали, жестикулировали, что-то пытаясь доказать мне. Но я не мог с ними полноценно спорить. Пусть кричат, пусть говорят, что хотят, мне-то, в сущности, без разницы: я-то старика почему-то ни разу не встречал. Может, он специально от меня прятался?

Кто-то утверждал, что его надо поместить в дом престарелых. Кто-то пугался старика. Одна смеялась над нелепой встречей, другая – над самим стариком. Одна испытывала чувство брезгливости, другая оставалась равнодушна. Многие жалели старика. Ведь по их словам, он выглядел очень печально. Нищий, худой, сутулый, стесняющейся своей убогости.

Рыжая девушка, с которой я хотел продлить отношения, сказала под конец разговора: «Если б Ван Гог дожил до старости и умирал бы где-нибудь в нищете, никем не признанный, забытый и больной, этот старик очень походил бы на него». «Почему ты так думаешь?» - спросил я. «Не знаю. Может, потому что у него берет был». «Берет? У кого? У старика?» «Да, старый такой берет на голове. Полинялый, выцветший, видно, раньше сиреневый был, и петелька на макушке».
Много разных девушек выражали много разных мнений о старике. Я слушал всех с одинаковым интересом. Так разные газеты по-разному освещают то или иное событие. Только в совокупности всех мнений мы можем нащупать нить, ведущую к истине.

Девушки не были тенденциозны. В принципе, по большому счету, по отношению к старику они выступали сторонними наблюдательницами. Поэтому каждая в меру своей субъективности старалась быть объективной. А я складывал и сопоставлял все их мнения. Я жаждал объективности. И только поэтому у меня было так много девушек в тот период. Я  с ними не только спал, но и разговаривал. Лучше всего понимаешь ту девушку, с которой уже переспал. В этом смысле все мои партнерши – это идеальные информаторы о мире объектов. Вообще о мире. С другой стороны, способ поддержания объективного взгляда на мир, мною избранный, очень приятен. Но и приятен он только потому, что позволяет получать информацию в чистом виде из первых рук, чуть ли без помощи слов, посредством полного невербального взаимодействия и взаимопроникновения.

Составление портрета печального старика превратилось для меня в увлекательную игру. Я все чаще и чаще менял партнерш, наращивая темп сексуальной гонки. И последних девушек я приводил в свою квартиру-оранжерею с почти осознанным желанием того, чтобы они встретилась однажды в подъезде со стариком по пути ко мне или уходя от меня. Встретившись, доложили мне об этой встрече. Выдали свою долю субъективности.

Через несколько дней после того, как девушка докладывала мне об этой встрече, то есть выполняла свою задачу, я обычно расставался с ней. Либо же, что на первый взгляд кажется необъяснимым, она сама больше не приходила ко мне. Та, которая сама не приходила, вероятно, догадывалась, что функцию свою выполнила – не дала цветам завянуть и доложила о старике – и оставаться со мной больше не имеет смысла.

Кто знает, чем бы все закончилось, не повстречай я одним прекрасным утром старика персонально. Я неизбежно должен был его повстречать. Необходимо, как требует теория вероятности. Вот и повстречал.

Старик медленно перешагивал со ступеньки на ступеньку, когда я  шел вниз по лестнице. Ничего удивительного, я встретил его в подъезде, так же, как и все, кто рассказывал мне о нем. Я сразу понял – это он. На нем поверх грязного красного свитера был надет старый пиджак с кожаными заплатами на локтях, серые штаны, заправленные в давно отслужившие свой век ботинки без шнурков. Точнее на одном ботинке вместо шнурка была проволока. Старик был худ, сутул и невероятно жалок.

Заслышав мои шаги сверху, он загодя остановился на площадке меж лестничными проемами, чтобы пропустить меня. Остановился, склонился подобострастно вперед и стал делать вид, будто что-то ищет в карманах пиджака. На одном его запястье висел мятый пластиковый пакет, внутри которого, видимо, лежали пустые бутылки. Щетина, бывшая когда-то рыжей, а сейчас пепельная, покрывала его щеки и подбородок. Жидкие, грязно-бурые с проседью волосы выбивались из-под старого берета. На указательном пальце одной руки был прилеплен почерневший от грязи лейкопластырь. На лацкане пиджака висел значок в виде капли крови – «почетный донор». Были времена, когда этот  жалкий человек сдавал кровь большими порциями. За это ему выдавали талоны на питание, молочные продукты и шоколад. А потом, когда количество сданной им крови достигло необходимого предела, вручили значок – «почетный донор». Дает ли подобный значок право на какие-то льготы, бесплатный проезд в общественном транспорте, право на бесплатный отдых в санатории или еще что-нибудь тому подобное, мне неизвестно. Скорее всего, нет.

«Бедный старик, - подумал я, проходя мимо него, - никому-то ты не нужен. А ведь, когда-то твоя кровь спасла жизнь не одному человеку».
Я неторопливо шел, рассматривая его. Почему-то мне захотелось, чтоб его образ глубоко врезался в мою память.
И вдруг старик заговорил.

Он продолжал, склонившись вперед, что-то искать во внутреннем кармане пиджака, голова опущена – на меня даже ни разу не взглянет. И в таком положении  что-то начал говорить. Поначалу я даже не вслушивался в его речь. Слабый дребезжащий голос – но слова вполне различимы, если прислушиваться. Создавалось впечатление, что он действительно что-то бормочет себе под нос; потерял кошелек, остановился, начал обшаривать все карманы и ругается сам для себя вполголоса. Так иногда поступают и вполне нормальные люди. Но вряд ли старик потерял кошелек. Он произносил слова в воздух, его речь явно не была направлена ко мне. Он даже не смотрел на меня. Во мне благодаря многочисленным рассказам сложился определенный стереотип о нем. Да, это полувыживший из ума бедолага, разговаривающий сам с собой. Тут я услышал, о чем конкретно он говорит:
- Прохладно на улице. Дожди скоро пойдут. Осень сухая будет. А зима холодная.
Я остановился, обернув к нему лицо и, побуждаемый осенившей меня догадкой, сказал:
- Да, прохладно. Второй день уже. Хорошо, что не жарко.
Старик, продолжая шарить рукой в своем кармане, и кротко исподлобья взглянув на меня, произнес:
- Да, не жарко. Это хорошо. Но дожди обязательно затянут. Весь август дождливый будет.
Глаза у него были светло-светло серыми, почти белыми - печальные глаза человека давно находящегося в беспросветном отчаянии, в болоте горестных дум, печали и одиночества.
- В прошлом году август сухим был и жарким. Зато с сентября начало поливать, - сказал я.
- Да. В прошлом году и зима была теплой. Строго говоря, самая теплая зима за последние двадцать лет. В шестьдесят седьмом или в шестьдесят восьмом году, помню, зимой вообще снега не было. Уже в марте травка первая полезла. Потом, правда, ударили заморозки опять. Все ростки померзли. А в последние годы наблюдаются какие-то удивительные аномалии с погодой. Давно уже холодных зим не бывало. Не больше пятнадцати градусов за всю зиму. Ну где это видано, чтоб у нас такие зимы были? Никогда раньше такого не было. Это все аномалии. Глобальное потепление. Выбросы в атмосферу, - старик вынул руку из внутреннего кармана и неторопливо поместил её в боковой. Однако он все еще боялся прямо взглянуть на меня. Бросал робкие взгляды из-под кустистых бровей. И стоял, все так же склонившись передо мной, как человек низшего сорта, перед человеком высшего.
- Озоновая дыра расширяется, - сказал я, внимательно глядя на него.
- Да, расширяется. Экология никуда. Куда все катится? Неизвестно. Но, говорят, ученые что-то придумали уже. Установку какую-то. Финансов только не хватает, чтоб построить её и запустить.
- Да, как всегда не хватает финансов, – улыбнулся я. – Вот когда земля начнет поджариваться, тогда сразу финансы найдутся.
- Конечно, найдутся. Хотя богатые-то всегда смогут укрыться где-нибудь в убежищах. Первыми начнут поджариваться простые люди, такие как мы.
Старик не улыбался.
- Да, - согласился я, - всегда так было. И будет, наверно. Первыми начинают поджариваться простые люди.
Мы еще поболтали пару минут и разошлись. Как обычные граждане, ждущие на остановке троллейбуса или стоящие в одной очереди в каком-нибудь учреждении. Поболтали о погоде, о политике, о еще чем-то самом общем и разошлись. Доброжелательные простые граждане.

Старик давно уже ни с кем не разговаривал. Он всё хотел продолжить эту случайную беседу. Начал рассказывать о том, как он верил в коммунизм, и как трудно ему было принять новую жизнь. Сказал кое-что о Хрущеве. Как будто тот был позапрошлым президентом. Поругал Ельцина. О Путине высказался неопределенно. Еще раз сообщил, что зима будет нынче холодной. Всё продолжал, продолжал говорить, когда я уже отвернулся от него и пошел своей дорогой.
Старик действительно был очень одинок. Каждый раз, встретившись со случайным прохожим в подъезде или рядом с подъездом, он пытался начать разговор. Заговаривал о погоде. Как это принято вообще у всех людей.

Много лет назад, когда он еще не был таким дряхлым и бедным, на его слова откликались, охотно беседовали о погоде и прочих вещах. Но год за годом разговаривали всё меньше и меньше. Старая одежда износилась, а на новую не хватало денег. Неизвестно почему он был одинок. Но он желал, как и все нормальные люди, хотя бы минимального общения. Поэтому и заговаривал на улице с незнакомыми людьми. Чтобы просто не сойти с ума. Потом обнаружил, что многие люди, достаточно благополучные с виду, морщат нос, проходя мимо него. Такие люди шарахались от него, когда он пытался завязать с ними разговор. От старости и какой-то удручающей подавленности, скорее всего вызванной осознанием беспросветности своего будущего, он сделался слабосильным. Но все равно старался ухаживать за собой, чинить десятки раз латаную-перелатаную одежду, бриться, чтобы прилично выглядеть на улице. Сил становилось с каждым днем все меньше, а отчаяния все больше. Он понимал, что мир вытесняет его из себя, что он не нужен больше миру. Однако, возможно, уже просто по инерции, он продолжал безуспешные попытки завязать беседу с посторонними людьми. Он уже знал, что никто не ответит, поскольку его просто уже не слышат. Увидев его на пути, все быстро хотят пройти мимо, стараются не смотреть и даже не дышать. Будто он способен заразить их своей несчастностью.

Вот так он и заговаривал всегда, не поднимая головы, словно сам с собой, отделенный от мира благополучных людей толстой стеклянной стеной. Заговаривая, он не обращался конкретно к человеку, его слова были адресованы пустоте. И люди приняли его за помешанного старика, разговаривающего с самим собой.
Он вытолкнулся из их жизни и окуклился в своем непробиваемом одиночестве. Постепенно перестал следить за собой, мылся редко – жизнь его приобрела свой индивидуальный ритм, редкими праздниками в котором являлась еженедельная покупка бутылки дешевого пива в близлежащем гастрономе. Каждую субботу он покупал эту бутылочку и, обняв её, бережно нес до своей халупы, где усевшись перед черно-белым телевизором, принимающим два канала, медленно выпивал, вкушая жалкие крохи когда-то необычайно богатого и разнообразного мира ощущений.

Однажды он не донесет эту субботнюю бутылку до дома, выронит случайно на асфальт, присядет и заплачет над шипящими в пене осколками стекла. И прохожие с брезгливостью будут обходить этого нищего, полупомешанного старика, плачущего над разбитой бутылкой пива. «Старый алкоголик», - подумают они и презрительно подожмут губы.

Теперь я с уверенностью могу сказать, что всем этим благополучным, чистым, сытым, ухоженным, образованным, имеющим работу, отношения, любовь и ненависть, пользующимся многими красивыми вещами, богатым и не очень, живущим относительно полной жизнью, имеющим по сравнению с одиноким стариком практически всё, красивым, молодым или зрелым, умным и просто сообразительным, вполне довольным своей жизнью, добрым и злым людям не хватает в жизни одного – объективности. Люди отнюдь не жестоки, а   многие милосердны. Одна девушка даже попыталась всунуть старику в руку десятку, хотя он совершенно её не просил об этом. Он просто по привычке желал поговорить с очередным прохожим, каким она была, о погоде. Даже очень добрые люди считали, что старик помешан, поскольку разговаривает сам с собой. И в этом нет их вины. Ведь старик обращался не к ним, а к стеклянной стене, отделяющей его от мира. Он потерял навык говорить так, чтобы его услышали. Люди каким-то образом чувствуют, что заговоривший обращается именно к ним. И говорящий как бы видит свои слова, вылетающие изо рта и проникающие в уши потенциального собеседника. Старик больше не видел ни ушей человека, ни слов своих. Он просто говорил, зная, что никто его не услышит.

Иваныч продолжал молчать. Его молчание явно затянулось. Конец истории повис в пустоте.
 Я подумал, что он не может больше продолжать рассказывать, поэтому вздохнул и спросил:
- Чем же все закончилось?
Иваныч ответил не сразу. Он долго смотрел в пустоту, распростершуюся перед его мысленным взором. Потом вздрогнул, словно очнувшись от чего-то, покряхтел и сказал:
- Ничем не закончилось. Так всё и осталось.
Я подумал, что он шутит. Но Иваныч не шутил. Он говорил устало, серьезно, даже чуточку обреченно.
- Как вы вернулись в свою родную деревню? – спросил я.
- А я и не вернулся. Я так и остался там, с Любаней, в лесной избушке рядом с мертвыми Малыми Ключами.
- То есть, как это остались там? – не понял я.
- Вот так, вот. Остался.
- А сейчас вы где? Тоже там?
- Да, там, как ни тяжко это осознавать.
- Вы это серьезно? А с кем же я сейчас в таком случае разговариваю?
- Не знаю с кем, - выдохнул Иваныч и как-то весь понурился, словно от стыда.
Я все никак не мог уразуметь, что же Иваныч имеет в виду.
- А как же тогда…
- Я всегда хотел вернуться домой. Но не мог победить мороки. Я же говорил тебе о мороках? Вот это и есть мороки, - отвечал Иваныч. - Всю жизнь я хотел вырваться из них, как из болота. Но сейчас вот только понял, что я до сих пор там. Победила меня Красава, привязала к себе и заставила прожить чужую, убогую жизнь. Хотя, спору нет, и радости в ней имелись. От неизбежности волей-неволей научишься радоваться простым вещам. Не мог я уйти в Мельниково, ну и Бог с ним, природой начал любоваться. Не смог построить жизнь, о которой мечтал смолоду, и смирился. Полюбил семью свою малочисленную, какая была. Там в лесу, кроме Любани и Игната, у меня никого ведь не было. Хочешь не хочешь, привяжешься к ним. С другой стороны, я понимаю, что эта жизнь навязана мне, что она не моя, чужая. И Любаня – вовсе не моя жена, и Игнат – не мой сын. И не должен я был всю жизнь прожить на лесной заимке. Быть может, меня совсем другая судьба ждала. Быть может, я вообще должен был жить в Москве. Однако, Красава, ведьма, каких еще поискать, зачаровала так, что…
- А что Красава…
- Да, Красава это и есть Любаня. Старая ведьма. Она и была с самого начала со мной. Вообще-то её и зовут так по-настоящему: Люба, Любовь, – Иваныч совсем опустил плечи.
Мне захотелось каким-то образом помочь ему, поддержать его.
Я спросил:
- А что если наведаться к Красаве и попросить её отпустить вас? Что если кто-нибудь сходит к ней? Возможно такое?
- Не знаю. Боюсь, что уже слишком поздно. Слишком поздно.
 






   IV


Лежа на топчане в веранде, я слушал стрекот кузнечика, доносящийся из огорода. Звук походил на ритмичные встряхивания маракасов. Маракасы – это такой смешной музыкальный инструмент. Смешной потому, что его трудно назвать музыкальным инструментом. Маракасы – это обыкновенные погремушки с удобными ручками.
Я представлял себе кузнечика. Мне было известно, как примерно он может выглядеть – большой, похожий на саранчу, светло-зеленый с головы до ног. Сидит на кусте смородины и всю ночь трясет свои маракасы. Сверчки издают совершенно другой звук – сочный, звонкий, похожий на музыку, созданную высококачественным японским звуковым процессором. Невозможно представить, какими органами сверчок издает подобный звук. Поэтизируя его образ, сверчка представляют грустным музыкантом во фраке, пиликающим на скрипке. Но скрипка не способна издавать такой чистый, сочный, гулко отдающийся в ночи звук. Разве что скрипка Страдивари. Еще говорят, что сверчок поет. Этому тоже сложно поверить – разве у него есть голосовой аппарат, как, например, у того же соловья? Соловей да, бесспорно, поет, заливается по утру. А сверчок… Я, вообще-то говоря, в детстве, когда слушал пение сверчка у бабушки в деревне, воображал его себе загадочным, почему-то способным светиться в темноте красным волшебным светом существом. Сверчок – это такое существо, которое никто никогда не видел, все только слышали его, думал я. Это очень загадочное существо. Сверчок приносит счастье в дом, где появляется. Я немного путал сверчка с домовым. И действительно считал его невидимым сказочным существом. И, естественно, очень хотел поймать его, чтобы узнать, как он выглядит. Лазил под печку, открывал подпол. Когда увидел случайно в бане и узнал, что это именно сверчок, то ужаснулся. Это было мерзкое, бурого цвета насекомое, чем-то напоминающее крупного кузнечика. На конце брюшка у сверчка торчали два шипа, как у двухвостки. Сверчок выглядел отвратительней двухвостки. Я никогда не осмелился бы взять его в  руки.

Потом мне приснился сон. Во сне я открываю холодильник и обнаруживаю в нем большую кисть спелого черного винограда. Красивые, крупные ягоды, словно покрытые инеем, манят к себе. Я протягиваю руку, чтобы взять виноград, уже чувствую сладость его сока во рту и вдруг вижу, что на винограде сидит большой, страшный сверчок. Это был сверчок-мутант: непонятно было, где  у него верх, а где низ, где живот, а где спина – стоящее вертикально прямо на винограде насекомое опиралось на четыре ножки, как у кузнечика, а сверху торчали два острых шипа. Сверчок-мутант угрожающе застрекотал, при  этом его коленчатые ножки завибрировали, я отдернул руку и закрыл холодильник.
Большой зеленый кузнечик, играющий на маракасах в огороде, тоже выглядит не очень привлекательно – брюшко у него оканчивается длинной острой саблей. Но его не так противно взять в руки, как сверчка или ту же двухвостку. Зато нет ничего прекраснее тихой песни сверчка в ночи.

Надо сказать, я так до конца и не поверил, что мерзкое с шипами на брюшке насекомое и есть исполнитель этой песни. Я продолжаю представлять сверчка сказочным существом, никогда не показывающимся людям на глаза, похожим на светодиод, светящийся в темноте красным светом.

Свежий прохладный воздух наполнял веранду. Несколько ватных матрасов подо мной, большое пуховое одеяло и две пуховые подушки мягко окутывали меня и убаюкивали. Иваныч предложил мне второе одеяло, лоскутное, но я сказал, что одного будет  вполне достаточно. Я лежал, слушая звуки ночи, постепенно засыпая.

 Известно, что на свежем воздухе и аппетит лучше, и сон. Я лишний раз в этом убедился. Дощатые стены веранды не препятствовали свободному передвижению ночного воздуха. Пахло деревом и деревней. Откуда-то издалека доносился слабо слышимый монотонный гул.

Вдруг я услышал какой-то странный шум со стороны сарая. Словно бы чихнуло какое-то крупное животное. Я прислушался. Послышались глухие стуки. Потом животное еще раз фыркнуло. Кузнечик в огороде продолжал трещать. И гул издалека не прекращался. Это был как бы гул самой ночи, далекий и всеобъемлющий. Как будто вся земля стонала. На самом деле, понятно, что это гудел город. Возможно, какая-то фабрика или завод. Завод беспрерывно гудел и днем, и ночью.

Животное в сарае снова фыркнуло и переступило с ноги на ногу.
«А вдруг Иваныч всю историю выдумал? Бывают такие рассказчики… Их хлебом не корми, дай небылицу рассказать…» - подумал я.
Я знал одного такого в своем родном поселке, где у меня родители живут. «Нет, такую историю нельзя выдумать. Все, что он мне рассказал – правда. Он на самом деле остался в лесу со старой ведьмой…» - мысли текли через голову плавно. Они сами текли, если можно так выразиться, я их не думал. Они самостоятельно появлялись и исчезали.

Мне захотелось в туалет по-маленькому, но вылазить из-под теплой перины не хотелось. Я полежал немного, собирая в себе тепло, потом откинул одеяло, встал тихонько – половица скрипнула – надел туфли на босу ногу, взял зажигалку, и, как был, в одних трусах, начал пробираться из веранды в сени, а оттуда - под навесом в сторону сарая. Перед входом в сарай – откуда дохнуло влажным теплом - я остановился.

«Где же у них тут будка туалета? Плохо, если таковой нет, и туалет расположен в доме, как во всех современных жилищах», - подумал я.
 Все же было прохладно. Руки мои с наружной стороны и бедра спереди покрылись гусиной кожей. Конец августа, ничего не скажешь. Я нашел туалет рядом с забором огорода. Как и положено, дощатый, деревенский сортир с дыркой в полу. Посветив предусмотрительно захваченной зажигалкой, я прицелился и с удовольствием облегчился. Сразу стало немного теплее.

Возвращаясь на веранду, я снова остановился у входа в сарай – пахнущее сеном и конским навозом тепло, исходящее из темного нутра сарая, по контрасту с прохладой отчетливо ощущалось всей кожей. Звезд на небе было очень много. Они мерцали, сияли, шептались, но их яркий свет доходил до земли сильно разбавленным. А луны почему-то не было.

 В этот момент из глубины сарая донесся тихий шепот. Я явственно услышал: «Иди сюда». А потом сразу же громкое отфыркивание крупного животного. Я решил, что шепот мне послышался, а отфыркивание, наверное, принадлежит коню.

 Я ступил в теплую темноту сарая, щелкнул зажигалкой и сориентировался. Сарай был большим и пустым. Я почти сразу же вышел из него. И пошел направо, под навес, пристроенный к сараю. Там и стоял привязанный к кормушке большой черный конь. Даже в свете звезд я видел, как лоснится его круп. Навес был отгорожен от двора досками. В бревенчатой стене сарая, к которой примыкал навес, имелся оконный проем. В этот проем конь зачем-то просунул голову и громко время от времени фыркал. Поэтому казалось, что фырканье доносится из глубины сарая. Когда я подошел к коню, он вынул голову из проема и косо посмотрел на меня. Я подумал, что это очень хитрый и веселый конь, любящий всяческие шутки и розыгрыши. Я сразу же проникся к нему симпатией. Улыбнулся, потрепав его по холке. Конь мотнул головой. Сразу было видно, что это еще молодое животное, стройное и поджарое, и, наверное, породистое. Скорее всего – это орловский рысак. Породу я определил наобум. С таким же успехом я мог назвать коня ахалтекинцем. Конь вращал в темноте крупными черными глазами. Глаза поблескивали.

«Ах ты, коняга, орловский рысак», - ласково вполголоса сказал я коню. Тот зашевелил ушами, повернул ко мне голову. Я погладил его морду промеж глаз, почесал гриву. От всего крепкого и большого тела коня исходило живое тепло. Кони благотворно влияют на здоровье людей, психическое и физическое. Справедливость данного утверждения я ощущал всеми своими фибрами, стоя рядом с живым настоящим конем. Даже запах его мне нравился. Мягкий, естественный запах. Автомобили, сменившие лошадей, не могут лечить человека.

 Как же мне хотелось иметь своего коня, породистого, умного, дерзкого! Но где бы я его держал? В квартире на пятом этаже? Или в подъезде? А может, в бетонном гараже? Нет, я не мечтал о возвращении старины, мое время мне вполне нравится. Я считаю, что наше время, время в котором мы живем, это одно из лучших времен. Так же, как и каждая эпоха для своих современников. Но как же мне хотелось ездить по улицам города не на троллейбусах и автомобилях, а на коне.

Я еще немного постоял рядом с конем, нахваливая его вполголоса, и вернулся в постель, которая за время моего отсутствия успела остыть. Но я быстро её согрел.

Во сне я мчался галопом на черном рысаке по длинной аллее прозрачных тополей. Свернул в поле, поскакал по траве. Вдали на фоне голубого неба виднелся большой дом с балкончиком и террасой; дом имел сложную многоскатную крышу из красной черепицы.
 
Спустя две недели, я узнал, что все хозяйство Иваныча, дом, баня и все постройки сгорели в пожаре, который начался ночью, а к утру от всего хозяйства остались только головешки, да голые печки с трубами, жалобно смотрящими в небо.
Конь Иваныча, вороной рысак, действительно орловской породы, погиб в огне. Сам хозяин с женой в эту ночь дома не ночевали. Они находились в гостях у родственников в селе Юрятино. Пожарная машина приехала через 15 минут после начала пожара, но тушить было уже нечего. Конь, запертый в эту ночь в сарае, оборвал привязь, заметался, но сломать дверь не успел, задохнулся в дыму и упал. Если б он был привязан под навесом, как обычно, он возможно бы спасся. Но коня закрыли в сарае, вероятно, опасаясь цыган.
Хороший был конь, умный и породистый.


               












V


Почему-то мне не нравится день первое сентября. Особенно если в этот день стоит ясная солнечная погода. Голубое небо высоко, солнышко светит радостно. По улицам толпами ходят нарядные школьники, первоклашки с георгинами, ошалелые от радости абитуриенты и студенты с пивом. В воздухе витает атмосфера праздника. Мне же вся эта сверкающая в лучах яркого солнышка, праздничная канитель кажется фальшивой. Букеты цветов, новенькие костюмы и разноцветные ранцы, гирлянды шаров, полотняные растяжки на улицах, бодрая музыка, торжественная, искусственно раздутая готовность молодых людей приступить к учебе, гордая радость в глазах родителей, вся эта мишура очень напоминает фальшивые праздники советских времен. Солидарность трудящихся, с радостью и благодарностью в глазах несущих транспаранты под лживые лозунги из мегафона. Как-то все фальшиво выглядит, ненастояще.

Я уверен, что не дети придумали сделать первый день учебы праздником. Вообще, взрослые слишком много чего навязывают детям, внушая, чему следует радоваться, а чему нет.

 Идеалом праздника для меня является бразильский карнавал. Никто сверху не насаждал этот замечательный праздник бразильскому народу специально. Карнавал сам возник, стихийно и очень давно. Люди захотели праздника, и сами сделали его. Так же, как и Новый год.

Я не люблю фальшивые утренние праздники. И никто меня не заставить присутствовать на них, глупо улыбаясь под ярким осенним солнышком. Я люблю ночные маскарады с фейерверками, жареным на вертелах мясом и вином, льющимся рекой из бочонков. Я уважаю продажных женщин и старых морских волков.
Так я пытался объяснить для себя собственное нежелание появляться 1-го сентября в институте и перед главным корпусом института, где намечался традиционный ежегодный праздник «Посвящение в студенты», с концертом, представлениями и вечерней дискотекой. Уже за неделю до 1-го сентября я твердил себе, как сильно я не хочу на этот праздник. Словно меня кто-то заставлял туда идти. Да и в университет на занятия, честно говоря, мне идти не больно хотелось.

 А двадцать седьмого августа мной овладела паника. Настоящая паника, граничащая с истерикой. Вызвана она была размышлениями о сути наших взаимоотношений с Дарьей Понтолыковой, которая должна была приехать послезавтра. Я всегда помнил, что Даша должна приехать 29 августа. И вот, день её приезда приблизился вплотную, и осознание этого почему-то ставило меня в тупик. Я сам себя загонял в тупик ненужными размышлениями.

 Так рассуждать, как я рассуждал в тот день, мог, наверное, только полный псих.
«Послезавтра она приедет. Что же мне делать?» - думал я. Глаза мои бегали из стороны в сторону, руки хватали различные предметы: компакт-диски для музыкального центра, ножницы, маркер… Я брался за какое-нибудь дело и бросал его, не в силах сосредоточиться. Читать я не мог, смотреть в потолок не мог, собирать пазлы не мог… Необходимость каким-то образом прореагировать на приезд Даши вставала передо мной неразрешимой задачей.
Существовало несколько вариантов действий:

- позвонить ей 29 августа, поприветствовать и поздравить с началом нового учебного года, а там, дальше, по ходу разговора видно будет.
- расположиться с утра 29 августа перед подъездом её дома с большим букетом цветов, гроздью воздушных шаров и красочным транспарантом, гласящим: «Даша! Добро пожаловать обратно! Как хорошо, что ты приехала!»
- до её приезда созвониться с Машей, её подругой, и вместе с ней что-нибудь придумать, приуроченное к её возвращению.
- затаиться в кустах возле её дома и ждать. Дождаться, когда она приедет, пронаблюдать, как она войдет в подъезд. После чего незаметно покинуть пост наблюдения и вернуться домой. Дома до самой ночи обдумывать одну мысль: «Она приехала».

- ничего не предпринимать. В конце концов, я имею на это полное право. Заниматься своими делами, а о том, что 29 августа должна приехать Дарья Понтолыкова, забыть. Впоследствии забыть и саму Дарью Понтолыкову.
Ни один из вариантов не казался подходящим. Ни одно решение не удовлетворяло меня. Но задачу надо было решить, во что бы то ни стало. И я сходил с ума, метаясь по квартире: «Что же мне делать, что же мне делать? Послезавтра она приедет!»

 Причем я вполне отдавал себе отчет в том, что веду себя, как ненормальный. Даже смеялся над собой. Садился на кровать, опустив руки, и смеялся. Но что я  мог поделать? Не зря я опасался связывать себя чувством по отношению к какому-нибудь человеку. А особенно любовью. Я всегда подозревал, что, влюбляясь, человек становится безумным. И безумие влюбленного отнюдь не прекрасно, вопреки мнению отдельных романтиков. Безумие – это и есть безумие – совершенная неспособность думать головой. Безумие человека безобразно. И обезумевший от любви становится не менее безобразным, чем обезумевший по какой-либо другой причине. И отталкивает предмет своей любви. И не может понять, почему она его чурается, поскольку совсем отупел от любви к ней.
На следующий день я несколько успокоился. Выпил холодного чаю и решил, что пока еще рано считать наши с Дашей отношения чем-то большим, чем обыкновенное приятельство. Мы просто друзья.  И это хорошо. Потому что Даша хороший человек, впрочем, так же, как и Маша, да и я сам тоже, наверное, не плохой.
 Однако еще неизвестно, как Даша на самом деле ко мне относится. Что если она тайно презирает меня? Вдруг у неё парень появился за лето? Какой-нибудь новосибирец, или даже здешний.

Как бы там ни было, не следует прерывать дружеских отношений с Дашей. И с Машей тоже. Не надо сходить с ума. Хотя я вполне теперь признаю, что я влюблен в Дашу.
 Я облегченно вздохнул.


Вот и подошло лето к концу. Я так и не нашел работы, если не считать рисование абстракционистских портретов возле Торгового центра. Но никто не смог бы убедить меня в том, что, рисуя портреты, я работал. Все же это больше близко к развлечению, чем к труду. Заниматься этим странным делом я, наверное, больше не смогу. Лето почти кончилось. Надо морально подготовиться к учебе.
 В этот день я решил съездить к Торговому центру, чтобы попрощаться со стариком-художником, с  которым я сидел рядом, который давал мне советы и делился своими мыслями касательно жизни.

Перед тем, как выйти из дома, я тщательно начистил свои черные с острыми носами туфли. Для этого я использовал крем на основе воска. Сначала я нанес на кожу поролоновой губкой достаточное количество крема, равномерно распределив его по всей поверхности. Подождал немного, позволив крему впитаться, а потом отполировал туфли деревянной щеткой с мягким ворсом. Результатом я вполне остался доволен. Туфли блестели, как зеркало. Приведя в порядок обувь, я подумал, что неплохо было бы принять душ и побриться.

После душа, освежив выбритый подбородок лосьоном, я надел свежую рубашку в клетку с коротким рукавом, синие джинсы, а сверху рубашки легкую полотняную куртку светло-серого цвета. Застегнул на запястье тяжелые в латунном корпусе часы, поместил в карманы курточки пачку сигарет, зажигалку, ключи, деньги и присел на дорожку. К выходу из дома я почувствовал себя подготовленным. Оставалось взять солнечные очки, надеть сверкающие туфли и покинуть квартиру. Коротко стриженая голова благоухала свежестью, чисто выбритые щеки и подбородок источали легкий терпкий аромат лосьона.

 На улице было светло, чуть-чуть ветрено и приятно-прохладно. Я прошелся немного по пешеходной дорожке, преодолев несколько троллейбусных остановок. Потом выкурил сигарету, дожидаясь нужного мне номера троллейбуса, троллейбус подошел, я сел в него и поехал. Глаза мои прятались за черными массивными солнечными очками.

Старик-художник сидел на том же месте, что и всегда. Он затачивал скальпелем карандаши, в ожидании очередного клиента. Я здесь не присутствовал несколько дней и потому, увидев ящики пустой тары, приспособленные под сидения и подставку, служившие оборудованием моего рабочего места, испытал легкую ностальгию. Пустые ящики стояли на своих местах, смиренно дожидаясь моего возвращения. И вот я вернулся, но я не буду больше рисовать, я пришел попрощаться. Ящики, вы отслужили свое и больше мне не понадобитесь.

- Где ж ты пропадал? – поприветствовав меня, спросил старик. – Сейчас самый сезон начался. Клиент косяком идет. Студенты в основном. Учебный год начинается. Иногородние студенты приезжают и сразу - в Торговый центр.
- Я не буду больше рисовать, - сказал я, присаживаясь на один из ящиков.
- А что так? – поинтересовался старик.
Он был в пестрой куртке: красные, зеленые и синие пятна, перемежаясь, веселили глаз. Но в целом, конечно, куртка была нелепой. На голове у старика находился не менее нелепый треух.

- Учеба начинается. Последний курс - самый ответственный. Тут уж не до рисования.
- А ты на кого учишься? – спросил старик, подкуривая папиросу.
- На инженера-радиоэлектронщика.
- Сложно, наверное?
- Да не так уж.
Мы немного помолчали, разглядывая широкую, красиво расцвеченную уже осенним солнцем перспективу: берег реки, выложенный красным гранитом, дальние многоэтажки, бликующие стеклами окон, кудрявую зелень деревьев, маленьких людей, переходящих реку по мосту, старинный автомобиль, заглохший на дороге.
- Тебе бы в художественное училище, - неуверенно промолвил старик.

- Зачем? – спросил я.
- Способности у тебя есть.
- Может, и есть. Только они очень глубоко зарыты.
- Тебе виднее, - согласился старик.
- Я вот в последнее время очень много думал и не мог понять. Зачем люди живут? – спросил я.
- В чем смысл жизни что ли? – усмехнулся старик.
- Да нет. Мне просто интересно, ради чего люди живут. Точнее не спросишь, именно ради чего они живут. Каждый человек, конкретно, ради чего-то ведь живет? Вроде простой вопрос. Назначение всего человечества в целом мне не интересно. Я хочу понять, ради чего живет какой-нибудь отдельный средний человек.

- Ну все по-разному. Это индивидуально у каждого человека надо спрашивать. Я вот, например, живу ради… А фиг его знает ради чего. Живу и всё. Пока жив. В жизни много приятного. Но и неприятностей, конечно, хватает. А так… Мне вот нравится то, чем я занимаюсь. Нравится смотреть на людей и рисовать их лица. А ради чего я живу… наверное, ради этого и живу. А ты ради чего живешь?
Я задумался. В последние дни я почти физически ощущал в себе желание узнать у как можно большего количества разных людей, ради чего они живут. Мне хотелось провести своеобразный соцопрос, содержащий данный единственный вопрос. Не знаю, что именно пробудило во мне подобный интерес. Наверное, лето получилось, как всегда, пустым и грустным. Возможно, и знакомства странные повлияли на возникновение подобного любопытства. А скорее всего, основная причина – я уже давно не смотрел телевизор и не занимался сексом.

Не последнюю роль сыграла скоропостижно скончавшаяся баба Инга, колдунья, всучившая мне несгораемую «Отвратительную грамоту несчастья».

По поводу её несгораемости я больше сильно не загонялся. Мало ли какие современные материалы сейчас присутствуют в нашей жизни. К этой бумаге я стал относиться не как к какому-то чуду природы или сверхъестественному явлению, а как к незнакомому  мне материалу, похожему на высокопрочный асбест. Асбест ведь тоже не горит в огне. И, несмотря на это, нет ничего банальнее асбеста. Вот и материал «Отвратительной грамоты несчастья» - это тоже что-то типа асбеста. Правда, конечно, более редкое. Я уверен, что Виталик Шварц, оставь я ему эту грамоту, через пару дней, позвонив мне, сообщил бы, что это за материал и откуда он взялся. В несмываемости чернил тоже, если рассуждать здраво, нет ничего необычного. Чернила, глубоко впитавшись между волокнами материала, застряли в  нем, как татуировка в коже. Тоже самое с отпечатанной рамкой.

Короче говоря, грамота перестала меня волновать, как в начале. Она лежала дома в ящике стола, придавленная толстым справочником по элементам полосковой техники. Я почти позабыл о ней. Однако, забегая вперед, скажу, что после того, как я узнал о пожаре, уничтожившем дом Иваныча, мне вновь пришлось достать эту злосчастную грамоту. После пожара я снова стал думать о ней. Но пока что я  думал о совсем других вещах: ждал приезда Даши Понтолыковой и задавался вопросом, ради чего люди живут.

- Мне в последнее время стали очень любопытны… разные интересные вещи. Живопись, лица людей, паранормальные явления… Вот ради удовлетворения этого любопытства в данный отрезок времени я, наверно, и живу. Мое любопытство расширилось с начала лета. В него включилось желание задать некоторые вопросы самым разным людям, знакомым и незнакомым, женщинам и мужчинам, богатым и бедным. Например, у меня есть пара приятелей, о которых, мне казалось, я знаю всё, что необходимо. Они были для меня определенными людьми со своими интересами и заботами. Это хорошие люди. Мне они симпатичны. Но у меня не возникало как-то необходимости общения с ними. Мне было достаточно того, что они есть. И вот недавно я понял, что совершенно не представляю, ради чего в каждый конкретный момент времени они живут…, - я прервался и замолчал, понимая, что говорю много ненужных слов. Самое главное уже сказано: я хочу задать несколько вопросов нескольким людям,  а все остальное – лишнее.
Старик как-то странно посмотрел на меня, затушил папиросу и поправил нелепый треух на голове.

- Когда ты последний раз сексом занимался? – серьезно спросил он.
- В начале лета, - ответил я.
- Нельзя так запускать себя, - наставительно произнес он.

От троллейбусной остановки по одиночке, парами и кучками шли люди. Они направлялись в сторону Торгового центра и проходили мимо нас. Среди них было много молодых людей, девушек и юношей. Девушек было больше. Все они, модно одетые и радостные, громко разговаривали, шутили, смеялись. Я узнавал в них студентов. Конечно, это были не только студенты. Многие останавливались перед нами, рассматривая выставленные на стенде работы старика: портреты красивых неизвестных людей. Спрашивали, сколько стоит работа. Но старик, убрав стульчик, объявил перерыв. Он выставил бумажную табличку с крупной надписью: ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРЕРЫВ.

Перерыв требовался для того, чтобы привести в порядок инвентарь, то есть заточить карандаши. Конечно, это была уловка – специальный перерыв для заточки карандашей не нужен. Старик просто устраивал себе таким образом отдых. Поток клиентов действительно увеличился с тех дней, когда я рисовал здесь. Во всяком случае, в то время таблички с надписью технический перерыв у старика не имелось.

- Деньги, наверно, рекой текут? – спросил я.
- Точно, рекой. Всегда бы так, - ответил старик. – Но я, как видишь, не перенапрягаюсь. Больших денег тут все равно не заработаешь. Так чего ради напрягаться?

Старик достал из папки мои работы, оставленные ему на сохранение – несколько невостребованных абстрактных портретов. Мне самому они очень нравились. Я рад был, что клиенты, одновременно позировавшие старику, не захотели их взять. Видимо, ничего не понимали в абстрактном искусстве. Старик полюбовался ими и протянул мне:
- Вот твои рисунки, в целости и сохранности.
- Оставьте их себе. Зачем они мне теперь?
- На память хотя бы.
- Я и так все запомню.
- Ладно, спасибо, оставлю себе. Если не возражаешь, я их подарю кому-нибудь из своих знакомых.
- Не возражаю.
Мы опять замолчали. Уходить не хотелось. Да и куда мне  было идти? Целый день впереди. Возвращаться в квартиру не хочется. В гости идти – никто не приглашал. Как провести день? Разве только опять слоняться по городу.
- И все же, ради чего вы живете? – спросил я.
- Вот пристал, как репей, - беззлобно проворчал старик. - Сказано же тебе, ради всего, что есть в моей жизни. Ради того, чтобы сидеть вот здесь и рисовать дешевые портреты. Чтобы пить пиво по вечерам в кабачке возле дома. Пить пиво и разговаривать со слесарями, токарями, грузчиками и монтажниками. Я больше слушаю их, чем сам говорю. Ничего особо умного они не говорят – в основном перемывают косточки различным публичным людям или о футболе разговаривают. Иногда находится оригинал, который, как и ты, заводит философскую тему. Все охотно начинают умничать. Спорят до хрипоты. Я иногда посмеиваюсь про себя над такими разговорами. Каких только глупостей не услышишь! Но что с них взять? Простые рабочие люди, не больно образованные. Самое главное – они сами понимают про себя, что не способны сказать ничего умного и всё равно говорят. В таких пивнушках люди умеют получать удовольствие от бессмысленных разговоров, от кружки пива, от воблы. Они общаются и отдыхают. Для многих из них, часы, которые они проводят в этой прокуренной пивнушке, – лучшие моменты в жизни, которые им еще остались.

На заводе - станок, начальство; дома – вечно чем-то недовольная жена. И так изо дня в день. И где жизнь-то? Где свобода мысли, красота момента и радость от сознания собственного существования?

В пивнушке. Или еще на рыбалке. Зимней особенно. Или перед телевизором, по которому идет футбольный матч. Ты смотришь этот матч, весь захваченный игрой, и знаешь, что завтра вечером в пивнушке обсудишь с приятелями этот матч, который они тоже сейчас смотрят. Вот и вся жизнь. Нет, не вся. Есть еще какая-то смутная мечта. Ты понимаешь вполне, что лучшие годы жизни позади, и впереди, по всей видимости, уже ничего особо прекрасного не предвидится, но всё равно ждешь, надеешься, плохо осознавая, чего именно ждешь.

Может, мечтаешь, что однажды вечером рядом с тобой, возвращающимся с работы, остановится большой белый мерседес. Темное стекло опустится. Из автомобиля тебя холеным пальчиком поманит София Ротару и спросит низким с хрипотцой голосом: «Не подскажешь, как проехать на улицу Комарова?»

И ты, запинаясь от волнения, сбивчиво начнешь объяснять ей, как проехать на эту улицу. А она откроет дверцу и пригласит тебя в салон, чтобы ты сопроводил её лично к искомой улице. И ты станешь показывать шоферу, совершенно черному негру, куда ехать. Внутри салона мягко, уютно, волшебно и пахнет жасмином, а снаружи осталась жизнь грязных подъездов, разбитых дорог, замусоренных тротуаров и прокуренных пивнушек. Внутри мерседеса – совсем иная жизнь. Рядом сидит София Ротару. Она предложить тебе выпить с ней коньяку. И ты расскажешь ей, как живешь. Похвалишься своей квалификацией токаря или сварщика шестого разряда, расскажешь, как ценит тебя начальство, как любит жена, и как уважают дети. И София Ротару растрогается от твоего рассказа. Она нальет еще коньяку. И вдруг ты увидишь, что по щекам  её текут слезы.
Ты спросишь её: «София, что случилось? Ты несчастна?»
 А она прильнет к твоему плечу и ответит: «Да, я несчастна».
 «Почему?» - наивно спросишь ты, млея от прикосновения звезды.
«Я всегда любила тебя, Петрович», - скажет она.

 И ты… обнимешь её и поцелуешь. И она затрепещет от твоего поцелуя. А темнокожий шофер будет везти вас куда-то по ночной автостраде. Улица Комарова осталась далеко позади, так же, как и вечер, когда ты возвращался домой с работы, грязные подъезды, толстая старая жена на кухне двухкомнатной квартиры, неблагодарные дети, внук-матершинник, бригадир – злыдень…
И вдруг перед глазами встают лица твоих друзей, как бы плавающие в дыму пивнушки. Они кричат тебе, разевая рты с редкими желтыми зубами: «Локомотив продул! Локомотив продул! Локомотив продул!»
И тебе нестерпимо захочется крикнуть им в ответ: «Будет реванш. И они выиграют! Ставлю пиво».

Потянешься к темнокожему водителю, чтоб попросить его остановить машину. Но в этот момент София Ротару притянет тебя к себе и станет долго нежно целовать, заставляя позабыть обо всем на свете.

 В самой глубине головы приятели будут продолжать скандировать: «Локомотив продул! Локомотив продул! Локомотив продул!» Не давая сосредоточиться на нежных губах Софии Ротару. А плюгавенький старичок, обсасывающий хвост воблы, ехидно скажет: «Петрович, а ведь ты – предатель».
И вновь ничего, кроме умопомрачительных губ Софии, её одуряющего аромата, блестящих шелковистых волос. Из глаз твоих внезапно побегут слезы. Слезы замочат лицо Софии Ротару.

 Она оторвется от твоих губ и скажет: «Не плачь, Петрович, я ведь все понимаю. Реальную свою жизнь нельзя предать в угоду смутной мечте. Но и без мечты нельзя. Проведи со мной одну ночь, всего лишь одну только ночь. И ты сможешь потом весь остаток жизни рассказывать своим старым приятелям в кабачке, что однажды ты повстречался с мечтой. И еще ты будешь знать, что в жизни все возможно, жизнь всегда открыта чудесам, и никогда не следует отчаиваться. Ты проведешь со мною всего лишь одну ночь и поймешь, о каких чудесах я говорю. А на утро я подарю тебе пятьсот тысяч рублей, для того, чтобы ты знал, что я не приснилась тебе. Всего одну ночь, Петрович. Ну, давай, не ломайся».
 «Я согласен, София, только денег не надо, иначе я буду чувствовать себя проституткой», - скажешь ты.

Понимаешь, о чем я? Я хочу сказать, что я не больно-то отличаюсь от тех постаревших слесарей и грузчиков, заседающих ежевечерне в пивнушке. И живу я ради… Нет, не получается у меня четко одной фразой сформулировать, ради чего я живу.

- Я, кажется, начинаю понимать, что человеку трудно в нескольких словах выразить то, ради чего он живет. Поэтому легче всего сказать - я живу ради самой жизни. А жизнь у меня состоит из следующих вещей, и перечислить эти вещи. Чем длиннее список, тем жизнь полнее, - задумчиво сказал я.
- У меня идея, давай-ка сходим в гости к одному моему другу, товарищу Убейволка. Попьем у него чаю, побеседуем. Он – художник. Ручаюсь, что таких оригинальных людей, как товарищ Убейволка, ты никогда в жизни не встречал. Как? Есть у тебя время? Убейволка как раз любит беседовать на такие темы, какую ты начал. Он – подпольный философ. К тому же еще – смотритель часов.
- А как же клиенты?
- На сегодня хватит. И так план перевыполнил уже.
Старик собрал все вещи, сложил стульчик, уложил рисунки в папку. Я отнес ненужные мне больше ящики пустой тары к кафе, в то место, откуда они и были позаимствованы. Мы постояли немного, полюбовавшись перспективой, и дружным шагом пошли к остановке.

Я снова надел на глаза массивные солнечные очки. Мы долго ехали на троллейбусе, потом долго искали свежие баранки к чаю. Товарищ Убейволка очень любил пить чай со свежими баранками. Так повелось, что в  гости к нему непременно надо было приходить со связкой баранок. Старик-художник знал много булочных, гастрономов, кулинарий и маленьких магазинчиков, где могли продаваться эти баранки. Он водил меня из магазина в магазин и очень расстраивался из-за того, что баранок нигде нет.

- А может быть, просто пряников купить? – спрашивал я.
- Нет, не пойдет, - хмуро отвечал старик, и мы шли в следующий магазин.
- А торт? Медовые торты очень хороши с чаем, - говорил я.
- Нет, надо обязательно баранки. К товарищу Убейволка без баранок нельзя. Традиция такая, иначе разговор не завяжется.

Наконец, в одной булочной, расположенной в подвале мы нашли именно те баранки, которые искали. Классические, свежие, желтые, с красноватым румянцем, с маком, баранки были нанизаны на бумажную веревку. Это были, если можно так выразиться, идеальные баранки. При взгляде на них сразу же возникало желание выпить чаю. Мы купили две связки и радостные направились в мастерскую товарища Убейволка, которая располагалась на втором этаже большого мрачного из бурого кирпича дома.

Дом, по всей видимости, не являлся жилым, в том смысле, что в нем не имелось обычных гражданских квартир. Трудно сказать, для каких целей был спроектирован этот монстр. Широкие темные стены казались абсолютно глухими, хотя и пронизывались в некоторых местах маленькими, в случайном порядке расположенными окошками. Дом напоминал огромных размеров трансформаторную будку. И в самом деле, из его нутра, если прислушаться, доносилось какое-то гудение. Справа и слева к дому примыкали недавно отстроенные, современные здания, одно – желто-песочного цвета, другое – насыщенного розового. Бурый уродливый дом в центре явно портил весь ландшафт. Но его невозможно было снести. Поскольку он был крепким, то есть далеко не ветхим. А сносить целое здание только из-за эстетической непривлекательности – это расточительство. Грубые мрачные стены почти не имели окон, а вход в здание, так мне, по крайней мере, показалось, был один.

Мощная железная дверь тяжко со скрипом отворилась, и мы оказались в прохладной темноте коридора. Поднимаясь в  полумраке по железной лестнице, я пытался предположить, что же еще, помимо мастерской товарища Убейволка, нашло себе пристанище в этом крепком, массивном доме без окон. Никаких дельных предположений  в голову не приходило. Однако на последней ступеньке я подумал, что здесь неплохо могла бы разместиться какая-нибудь небольшая фабрика. Например, комбинат по пошиву военной обуви.

 Мы остановились перед дверью из листовой стали. Старик три раза нажал на кнопку звонка. Ни при одном нажатии из-за двери не послышалось даже намека на звонок. «Возможно, у товарища Убейволка установлен в мастерской не звуковой звонок, а световой. При нажатии  кнопки начинает ярко мигать красная лампочка», - подумал я.

Дверь бесшумно отворилась. Сначала в щель высунулся  только нос хозяина, потом щель расширилась, и показался владелец носа – человек неопределенного возраста, оригинальной, если не сказать странной, наружности. Возраст его действительно невозможно было определить. Ему могло быть и тридцать лет, и сорок, и пятьдесят, и даже шестьдесят. Одно могу сказать точно, он был старше двадцати пяти лет.

Однако ростом товарищ Убейволка был невелик – от силы метр шестьдесят пять. Что отчасти объяснялось наличием у него на спине большого горба. Из-за горба казалось, что товарищ Убейволка все время сутулится и заглядывает к вам в лицо из-под низу. Он действительно все время как бы заглядывал в лицо снизу вверх и при этом лукаво щурился.

Еще одной отличительной  чертой товарища Убейволка был внушительный, красиво загнутый вниз нос. Нос, можно сказать, был гордостью этого необычного человека, являясь замечательной компенсацией малого роста и горба. Он сверкал, светился на лице идеальной белизной. Ни единого прыщика, ни единой щербинки не наблюдалось на красивом носу товарища Убейволка. Еще товарищ Убейволка был лыс, по-простому, самым банальным образом лыс. Он не сбривал остатки рыжеватых волос на висках и затылке, поэтому его лысина походила на скучную лысину мелкого советского чиновника.

Характерны глаза товарища Убейволка. Цветом они светло-серые, в чем нет ничего необычного. Светло-серый цвет глаз, как и лысина, являются принадлежностью тысяч ординарных людей нашего города. Примечательно другое. А именно: выражение глаз товарища Убейволка. Они выражали крайнюю степень безмятежности.
При разговоре товарищ Убейволка часто совершенно в неподходящих местах начинал загадочно улыбаться. Он растягивал в улыбке свои змеистые губы, щурился и вроде бы еле слышно смеялся, поскольку из его горла исходило шипение. В такие моменты он очень напоминал знаменитого актера Армена Джигарханяна, только лысого.

Мы вошли в мастерскую. Я чуть на пол не сел от восторга, настолько меня поразило открывшееся зрелище. По всему пространству мастерской, которая занимала достаточно большое помещение (как я впоследствии узнал, несколько комнат были соединены в одну) стояли большие и маленькие картины, если их позволительно так назвать. Несомненно, это были произведения искусства. Искусства кристаллографии, как называл его художник – товарищ Убейволка.
 Каждая композиция представляла собою стекло, покрытое узорами инея, вставленное в раму из красного дерева или пластика. Стекло подсвечивалось с задней стороны светильником. Голубой, зеленоватый, красноватый либо же составленный из разных цветов узор искрился, просвечиваемый белым светом светильника. Создавалось впечатление, что художник собрал все самые красивые морозные узоры в разных домах в разные зимы и вместе с окнами принес в свою мастерскую, в которой своих окон вообще-то не было. Только почему узоры, состоящие из кружев инея, не растаяли? А в этом и содержался секрет художника. Собственно, узоры не состояли из кристаллизовавшейся от холода воды. Товарищ Убейволка придумал состав, оставляющий на стекле при высыхании кристаллические узоры.

 Принцип был тот же, что и у природы, рисующей зимой на окнах узоры. Художник непосредственно не выводил каждый узор; состав, в который, вероятно, входила соль, высыхал неравномерно - в каждом случае получались уникальные узоры. Кристаллы вещества, похожего на соль (а может быть, это и была соль, на вкус попробовать я не осмелился) укладывались на стекле в волшебные цветы, фонтаны, концентрические ажурные кружева, хвосты ледяных павлинов. На вид это были те же узоры инея на зимних стеклах, только более чистые, ясные, цветастые, совершенные. Искусно установленные светильники заставляли их сверкать, подобно самоцветам. Свет, проходящий через кристаллические картины, преломлялся причудливым образом и мягко освещал всю мастерскую. На стенах тоже были такие картины, и они тоже светились. Если б не стоящие отдельно картины, я бы подумал, что на стенах натуральные окна, а за ними почему-то зима. Далее я бы решил, что попал в мастерскую искривления времени, в которой можно сделать произвольный сезон.

Все-таки художник как-то воздействовал на рост кристаллических структур на своих волшебных стеклах. Вероятно, каждую картину он создавал не сразу, а постепенно, поэтапно нанося кистью раствор на разные участки стекла, добиваясь потрясающего эффекта. Своего секрета он никому не раскрывал. И вообще не считал данное занятие искусством. «Я занимаюсь кристаллографией», - просто говорил он.

Но, конечно же, это было чудом. Морозные окна под конец лета - в просторной темной мастерской. Общего освещения не имелось. Оно только испортило бы весь эффект, как включенный верхний свет убивает очарование сверкающей разноцветными огнями рождественской елки. Надо сказать, что узоры на стеклах только слегка были голубыми, зелеными и красными. Так же, как и натуральный иней – он так же порой играет золотистым светом, холодно-голубым или розовым. Ярко выраженный цвет привнес бы лишнюю искусственность в картины. А так создавалась полная иллюзия, что перед нами натуральные ледяные и снежные узоры. Узоры различались по прозрачности – одни действительно были чисто ледяными, другие являлись пушистыми, как снег.

Как завороженный я смотрел на эти картины. Свет от них падал на мое лицо прохладными пятнами. Видимо, я что-то шептал про себя от восторга, поскольку старик подошел ко мне, внимательно посмотрел мне в лицо и спросил:
- Ты как? С тобой все в порядке?
- Это потрясающе, - прошептал я, не отрываясь от полупрозрачного, блистающего каждым своим кристалликом сплетения кружев.
Кроме окон, застывших в вечной зиме, в мастерской имелись сухие ветви деревьев, покрытые белым пушистым инеем. Ветви стояли  в вазах из тонкого вишневого стекла. В дальней от входа стене была оборудована ниша, освещённая отдельным, мягким и уютным светом. Там находилась электрическая плита, стальной электрический чайник, разная посуда и прочая кухонная и околокухонная утварь. Рядом стоял большой крепкий деревянный стол прямоугольной формы. На столе лежала белая в виде большой снежинки нитяная салфетка. На салфетке стояла ваза с конфетами.

Не очень высокий потолок мастерской подпирался в нескольких местах деревянными восьмигранными столбами. Настоящих окон, как я уже сказал, не было. Ко всему перечисленному в мастерской находились разные стулья, большой кожаный диван, кресло-качалка, камин из необработанных камней, который, будучи самым настоящим камином, своим грубым и совершенно не парадным видом позорил все племя каминов, комод, универсальный музыкальный проигрыватель с несколькими колонками и еще несколько разных вещей,  о которых обычно упоминают по мере необходимости. Телевизора не было. Зато имелся холодильник.

 Я познакомился с товарищем Убейволка, вернее, это старик-художник представил меня ему и в нескольких словах, прозвучавших для меня неожиданно лестно, отрекомендовал. Я сказал несколько слов, чтобы показать хозяину, что не немой и вновь почти помимо воли отодвинулся к снежным и ледяным картинам.
Старик и товарищ Убейволка стали о чем-то разговаривать своем, мне не известном, да я и не слушал их больше. Я любовался, нет, не любовался, а проникался светом, испускаемым узорными стеклами. Не знаю, чем они меня так заворожили. Ведь натуральными оконными узорами, когда случалось зимой их увидеть, я никогда так долго не любовался. Разве что только один раз в детстве. Тогда на узор инея падали лучи белого солнца, и кристаллы сверкали. Я смотрел на них, погружаясь в какое-то ледяное царство снежной королевы – на следующий день ожидался Новый Год.

Да, бесспорно, при определенном луче света оконные узоры способны волшебно сверкать. Это красиво. Но не только это зачаровало меня в них. В самом принципе роста кристаллических узоров было для меня что-то магическое, ведь никто специально не рисует узор таким, какой появляется на стекле. Он сам как-то появился непонятно отчего. Нет, так-то понятно: кристаллы растут вдоль своих граней, все дело в молекулярной структуре, позволяющей кристаллам укладываться определенным образом. Непонятно, кто творец этих узоров. Каждый отдельный кристалл растет так, как ему удобно. Все кристаллы растут сами по себе, их заботит только свое собственное движение и существование. Фигурально выражаясь, кристаллы даже понятия не имеют об общей картине, которую они совместно образуют. Получается, что у узоров, растущих на стекле, нет творца и нет никакого замысла. Кристаллы не желали ничего создавать в своей совокупности. Они просто такие, какие есть. И, однако же, возникла картина. Никто её не создавал, как будто, она сама возникла. Но ведь так не может быть! У любого художественного произведения должен быть творец. И, однако же, вот она есть, искрится, преломляя свет. Наверное, вот этот парадокс меня больше всего потряс в кристаллографических картинах. Но тогда я этого ещё не осознавал в полной мере, только смутно чувствовал, что в них, помимо простых узоров, есть еще что-то такое важное, чудесное, возможно, даже философское. Если уж совсем быть пафосным, то в тех картинах я увидел ясную, отчетливую постановку вопроса: есть ли Бог или нет? А верно поставленный вопрос – это уже половина ответа.

Товарищ Убейволка со стариком-художником суетились над приготовлением чая. Звенели чашки, шумел закипающий чайник. Из колонок проигрывателя доносилась тихая классическая музыка, органный концерт Генделя. Мягкий свет из ниши падал на ослепительно белую салфетку, лежащую на полированной поверхности стола.
 Кристаллографические картины ослепили меня. Когда я присел к столу, в глазах все еще стоял их ледяной свет. Он впечатался в сетчатку ажурными узорами. По сравнению с этим светом кухонный свет, падающий из ниши, казался очень теплым. Он омывал мои оледеневшие глаза, и они постепенно оттаивали. Товарищ Убейволка налил три большие чашки чаю. На стол были помещены баранки в большой тарелке, сахар в белой сахарнице, какое-то варенье, сливочное масло, нарезанный ломтиками сыр, ветчина и печенье. Большие белые чашки исходили медленно поднимающимися, белыми в желтом свете, заворачивающимися в спирали лентами пара. Старик-художник, прежде чем усесться за стол, вынул из папки и показал товарищу Убейволка мои несколько рисунков. Тот стал внимательно рассматривать их, время от времени взглядывая на меня. Лицо мое продолжало оставаться бесстрастным – глаза, замороженные кристаллографией, еще не оттаяли.
- Это портреты, - сказал старик-художник, - он рисовал их вместе со мной у Торгового центра. И при этом утверждает, что никогда не учился рисованию.
Товарищ Убейволка улыбнулся и сказал, показывая один из рисунков:
- Вот этого человека я где-то уже видел.

Из горла его послышалось прерывистое шипение, он повесил перед собой руки, слегка сотрясаясь всем корпусом, и сделался очень похожим на Армена Джигарханяна, только лысого. Мы поняли, что он пошутил, и дружно улыбнулись.
Подошло время приступить непосредственно к чаепитию. Отхлебывая из своей чашки горячий со сливками чай, я обнаружил, что совершенно позабыл, какое время суток сейчас снаружи. Вполне могло оказаться, что на дворе уже ночь.
Товарищ Убейволка и старик вели интересную беседу. Я же в основном отмалчивался. Видно, все-таки ледяные картины и вся атмосфера мастерской сильно на меня подействовали, слегка нарушив привычный ход мышления, поскольку периодически в голове начинала звучать навязчивая и нелепая фраза: «Я – собака. Я – собака».
«Я – собака», - говорил я про себя, абсолютно не понимая, зачем это говорю, и что значит эта фраза.

Я сосредоточился, пытаясь вернуть свой рассудок в нормальное состояние, проговорил мысленно фразу: «Однако чай очень вкусен», - откусил баранку, сделал глоток чаю. В этот момент глаза мои совсем оттаяли. Из уголка правого глаза скатилась прохладная слезинка и упала в чай. Ни товарищ Убейволка, ни старик-художник этого не могли заметить, поскольку я сидел, низко склонив голову над чашкой. Я не подносил чашку к губам, а просто наклонял голову, припадая к краю губами. Таким способом я часто пил чай в детстве; когда так пьешь чай, весь обзор закрывается краем чашки, и кроме, собственно, чая больше ничего не видишь. И можно даже фантазировать, глядя на чай, что ты плывешь в океане или находишься в большом резервуаре с чаем, который надо выпить.
Я очень замучился бороться с навязчивым утверждением «я – собака», периодически всплывающим в голове. И, в конце концов, чтобы покончить с этим наваждением я, подняв голову от чашки, громко спросил у товарища Убейволка:
- Ради чего вы живете?
Он сразу понял, что вопрос обращен именно к нему, поскольку я смотрел в его глаза. Мой неожиданный вопрос перебил беседу между ним и стариком-художником, и поэтому на пару секунд над столом повисло неловкое замешательство. Внезапно мне стало стыдно. Я понял, что допустил бестактность. Безусловно, такими вопросами ни с того ни с сего в обществе бросаться не принято. Ощутив стыд, я с облегчением почувствовал, что фраза «я – собака» оставила меня.
Товарищ Убейволка согнулся и опять с шипением рассмеялся, напомнив всем своим видом лысого Армена Джигарханяна.

- В данную минуту я живу ради того, чтобы попить чаю с баранками и побеседовать с хорошими людьми, - ответил он отсмеявшись.
- А потом? – тут же спросил я.
- Домой пойду, - не задумываясь, ответил товарищ Убейволка.
- А раньше? – не отставал я.
- Насколько раньше?
- На день.
- Вчера я проверял часы. На площади Революции. Удалил пыль из механизма, зачистил контакты, отполировал стрелки. Это моя работа. Я слежу за главными часами города.
- А откуда у вас такая странная фамилия? – позабыв про всякие приличия, спросил я.
- От дедушки и от прадедушки. Нормальная украинская фамилия.
- У нас в университете преподаватель физхимии – Забейворота. Вы с ним случайно не знакомы?
- Нет, не знаком. Но фамилию такую слышал. А ты в каком университете учишься?
Я сообщил ему, в каком университете и на кого учусь. Тот обрадовался и сказал, что первого сентября собирается как раз в наш университет.
- Там первого сентября будет праздник. Соберется много народу. Очень удобное место. Там у вас недавно несколько верхних этажей пристроили и шпиль, такой, как у МГУ. Вообще теперь ваш университет на МГУ стал очень похож.
- А зачем вы в наш университет пойдете? – спросил я.
- Я, кажется, догадываюсь зачем, - сказал старик-художник, разламывая баранку надвое.
- Эксперимент один надо провести. Если хочешь, пойдем со мной. Кое-что интересное увидишь.
- А когда?
- К трем часам подходи к главному входу. Там я тебя встречу. А рисунки у тебя интересные. Давно рисуешь?
- Нет, вообще-то. Только в это лето начал.
- А ты покажи ему свои схемы-то. По-моему, в них есть кое-что общее с этими рисунками, - сказал старик-художник товарищу Убейволка.

Товарищ Убейволка извлек из шкафа стопочку форматов плотной бумаги. Это были действительно какие-то схемы, нанесенные на бумагу графитовым карандашом. Много плавных линий, кривых окружностей, пересекаясь, заполняли пространство каждого листа, образуя иногда симметричные иногда нет узоры. Схемы чем-то напоминали геометрию рисунка искусственного инея на стеклах. То есть они все были разные, но общий стиль сохранялся. Еще можно было подумать, что художник обозначил на бумаге силовые линии различных сложной конфигурации электромагнитных полей. Я так и подумал сначала. Но потом, рассмотрев большую часть рисунков, решил, что если это поля, то вряд ли электромагнитные. Рисунков было около пятидесяти штук, и на многих, кроме частых изогнутых линий, имелись четко отрисованные прямоугольники, квадраты и разные значки, вроде крестиков, треугольников и звездочек. Также имелись очертания из замкнутых волнистых линий, напоминающие облака. На нескольких схемах расположение прямоугольников и квадратов было одинаковым. Но линии  полей везде были разные. Они огибали эти квадраты, увеличиваясь вблизи них в количестве. Внизу в уголке каждого формата стояла дата: год, месяц и число.
- Что это такое? – спросил я.
- С помощью этих схем, как и с помощью вообще всех своих экспериментов, я хочу отыскать общие закономерности в развитии и движении некоего метакосмического и транспространственного континуума, называемого мною зумм, - торжественно произнес товарищ Убейволка, согнулся, опустив руки, растянул губы в  извилистой улыбке, затрясся и зашипел. Никогда я в своей жизни не встречал, чтобы человек так смеялся. Даже Армен Джигарханян при всем его большом актерском таланте не смог бы изобразить такого смеха.

- Транспространственного и метакосмического? – растерянно переспросил я.
Вдруг раздался громкий заразительный хохот старика-художника. До него словно бы только что дошел смысл заковыристой шутки, заставившей его так громко и внезапно рассмеяться. Я растерянно улыбался. Мне показалось, что я почти понимаю все, что происходит в мастерской этого странного рисовальщика схем; я делал последнее усилие в надежде, что истина вот-вот откроется мне, я предчувствовал её, почти видел; из-за черты невидимого она уже бросала  свои алые отсветы мне на лоб, не хватало одного мельчайшего шага, одного движения ума, я замирал в оцепенении задумчивости и в последнюю секунду понимал, что не в силах совершить этот шаг.

Я в задумчивости наклонился к чашке чая, намереваясь сделать глоток, и обнаружил, что чашка пуста, чай весь выпит.

Товарищ Убейволка поднялся и мигом наполнил мою чашку свежим горячим чаем.
- Со сливками? – спросил он.
- Что? – задумчиво спросил я.
- Чай со сливками?
- Что? – не понимал я.
В голове снова крутилась навязчивая фраза, но теперь это были не слова «я – собака», а фраза, состоящая из единственного слова: «Сингулярность».

Значения слова сингулярность я не понимал, и до сих пор не понимаю. А услышал я его однажды от нашего преподавателя «Антенн», доктора технических наук Амура Хашимовича Бариева.
Амур Хашимович преподавал нам два курса: «Методы математического моделирования» на третьем курсе и «Проектирование антенн и устройств СВЧ» на четвертом и пятом.

Однажды на зачете по «Методам математического моделирования», который я сдал только раза с четвертого (большинство лекций как обычно было мною пропущено), Амур Хашимович сказал: «Использование вашего алгоритма для решения иррациональных уравнений некорректно. Здесь нужен метод Ньютона. Самое начало лекций. Вы позанимайтесь еще, конспекты почитайте… чтобы не возникало подобных сингулярностей. И приходите осенью».

Меня смутило слово сингулярность. Я молча собрался и пошёл домой.
С тех пор оно иногда всплывает у меня в голове в совершенно разных ситуациях. Я даже иногда шепчу его себе под нос: «Сингулярность». Увижу, как бабки ругаются на рынке и шепчу: «Сингулярность. Вот в чем всё дело. В сингулярности».

- Я примерно догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, - прервал мои размышления товарищ Убейволка.
Я вынырнул из глубины раздумий на поверхность и не без удивления обнаружил, что все еще сижу в мастерской товарища Убейволка за столом вместе с ним и со стариком-художником; мы все еще пьем чай, и баранки не кончаются. Из колонок льется умиротворяющий органный концерт Генделя.
- Ну это твоя любимая тема, - сказал старик-художник, обращаясь к товарищу Убейволка.
- О чем? – спросил я, хлопая словно только что прорезавшимися глазами.
- О черных дырах, - ответил он.
- Почему вы решили, что я думаю о черных дырах?
- О чем же еще может думать человек, так глубоко задумавшийся? Еще бы чуть-чуть и твоя материальная оболочка перенеслась бы вслед за сознанием в другое измерение, - улыбаясь, ответил товарищ Убейволка.   





  VI

На следующий день, то есть 29 августа, я встал ровно в 10 часов утра. Я не заставлял себя вставать, хотя лег достаточно поздно. Я проснулся от яркого света в глазах – лучи солнца, пробиваясь через окно, били прямо в закрытые глаза. Я поднялся – спать мне больше не хотелось.

Прошел в ванную, залез под прохладный душ  и долго стоял под струями воды неподвижно. Не покидая душа, побрился одноразовым станком, почистил зубы и вполголоса пропел один куплет из песни С. Бабкина. Я вытерся свежим большим махровым полотенцем. На полотенце во весь рост была изображена красивая длинноволосая девушка в купальнике на фоне неестественно синего моря.
Побрызгав на подбородок лосьоном, я заправил постель, и подумал, что неплохо было бы сделать в квартире генеральную уборку. Оставив эту мысль для тщательного обдумывания на потом, я бодрым шагом отправился на кухню.
Вся кухня была заполнена лучами солнечного света. Я широко раскрыл окно, зажег плиту и поставил на огонь полный чайник воды. Пока закипал чайник, я опорожнил полную окурков пепельницу в ведро, вытер стол, достал из холодильника большой кусок шахматного кекса, сливки в картонной упаковке, сливочное масло в пластмассовой масленке, булочку и половину очищенной луковицы. Почитал еженедельник «Аргументы и факты» за прошлую неделю. Вымыл тарелку и ложку, лежащие в раковине со вчерашнего дня. Ополоснул кружку. Освободил заварочный чайник от старой заварки и засыпал в неё новую. Чайник закипел, я заварил чай и накрыл чайник вафельным полотенцем. Посмотрел в окно.
Кроны тополей шелестели. Красочная детская площадка пустовала. По дороге прошла женщина в юбке и кофте. Она несла в одной руке большую клетчатую хозяйственную сумку.

Я отошел от окна, налил в кружку свежий, крепкий чай, добавил в него сливок, которые красиво заклубились в красном напитке, преобразуя цвет его в цвет свежезаваренного чая со сливками. Установил кружку с чаем на стол, освободил от полиэтилена шахматный кекс, открыл масленку, положил рядом с ней нож, отодвинул к стенке сахарницу.

«Ну, вроде бы все готово», - подумал я, полюбовавшись получившимся натюрмортом, и аккуратно присел на шаткий стул.
Стул был старым, поэтому шатался. Однако скрепленный болтами, он держался крепко, и мне можно было не опасаться, что он развалится подо мной. Я сам видел, когда заселялся, как хозяйка, обладающая внушительной комплекцией, уверенно сидела на нем. Я еще спросил, до того как она села на него: «А у вас нет другого стула, а то этот скоро развалится».

«Не развалится. Подо мной не развалился, а под тобой развалится?» - сказала она. И продемонстрировала, как уверенно сидит на нём.
Я успокоился. Но стул все равно качался. Имелся еще один стул и табурет, но они находились в комнате. Табурет я время от времени приносил в кухню. Иногда у меня появлялась мысль, а не купить ли мне новый стул? Но это были бытовые мечты. Все лишние деньги я тратил на музыкальные диски или другие далекие от практической пользы предметы.

Стул закачался подо мной, но я  был уверен, что он не сломается.
Я еще раз проверил, все ли на местах: чайная ложечка, чистый нож, кекс, булочка, масло, сливки.
«А луковицу-то зачем я достал?» - подумал я и убрал луковицу обратно в холодильник. После чего обнаружил еще одно важное упущение – я забыл включить музыку. Пройдя в зал, я включил музыкальный центр, выбрал диск – один из альбомов Астора Пьяццоллы, настроил громкость, так, чтобы было слышно на кухне и, подтанцовывая, вернулся к чаю.
Теперь все было вроде в порядке. Можно приступать к самому главному, к чаепитию.

Выпив полкружки чаю и съев половину кекса, я почувствовал в сердце легкий толчок и спустя мгновение, потребовавшееся, чтобы кровь от сердца дошла до мозга, мысленно проговорил самому себе: «Даша приехала». Можно сказать, что я почувствовал это сердцем.
Я допил чай, причем в задумчивости съел весь кекс, налил еще полкружки чаю и большими глотками выпил его.

После чаепития, я уже не мог слушать Астора Пьяццоллу. Выключив музыкальный центр, я начал в каком-то стремительно нарастающим беспокойстве ходить из угла в угол комнаты. Необъяснимое волнение охватывало меня, я сопротивлялся этому волнению, уверяя себя, что нет ничего глупее, начинать день с необъяснимых волнений.

В конце концов я вспомнил какой-то старый анекдот, хмыкнул и вернулся на кухню, чтобы выкурить сигарету.
Весь день я принуждал себя думать только о том, чем в каждый конкретный момент времени занимаюсь. Затягиваясь сигаретой, я внимательно наблюдал, как тлеет бумага на её кончике, как растет пепел, тщательно тушил сигарету в пепельнице и думал о том, как сминается её тлеющий кончик, раздавливаемый о стеклянное дно пепельницы. Затеяв уборку, я подробно обдумал каждое свое действие, от мытья полов до протирки окон и очистки ванны.

Выполняя каждый пункт мысленно составленного плана, я старался целиком сосредоточиться на работе. В результате вся уборка завершилась быстро и незаметно, что несколько меня разочаровало. Мне надо было занять себя чем-то самым скучным и монотонным, занять свой мозг, руки, чтобы не думать ни о чем.
После уборки я принялся варить обед. Решил приготовить себе настоящий украинский борщ. (Не рассчитав объема, сварил целую большую кастрюлю. Потом ел это борщ всю неделю).

«А может, она позвонит? - вдруг подумал я. – Возьмет и сама позвонит. Она вполне может. Даша такая непосредственная девушка, что если что-то хочет сделать не запрещенное законом, то сразу делает это. В ней нет лишней щепетильности и всяких сомнений. Так что она вполне может позвонить».
Я сел возле телефона и стал ждать звонка. Я взял в  руки первый том «Человека без свойств» Музиля, который все еще читал. Раскрыл его на закладке- лотерейном билете с надписью «Открой здесь и выиграешь» и стал медленно водить глазами по строкам.
«Зачем я читаю эту муть?» - задавался вопросом я, стараясь сосредоточиться на чтении.

Сосредоточиться однако получалось плохо. Я проговаривал в уме все предложения, но смысла слов не понимал. Я просто не вникал в то, что читаю, делая это автоматически. Раз за разом я возвращался назад к тому месту, с которого начал.
«Но почему она должна мне позвонить? Вдруг она вовсе забыла обо мне. Вполне имеет право, ведь я же забыл тогда прийти к ней на свидание. И, вообще, мы, перед тем, как она уехала в Новосибирск, договорились встретиться через десять лет. Конечно, это была шутка. Но теперь кто-то из нас должен первым изъявить желание встретиться. И, в принципе, сделать это должен я, поскольку так принято в нашем обществе. Женщина ждет, а мужчина изъявляет желание. Мужчина добивается, а женщина сомневается…» - размышлял я, автоматически бегая глазами по строчкам книги.

Эту книгу я должен был сдать в библиотеку до 15 июля, но почему-то не сдал. Меня ожидали за это штрафные санкции: денежный штраф либо же лишение права пользования библиотекой на какой-то строк. Правда, в художественном отделе библиотекари помягче – они почти никогда не прибегают к наказанию. Наверное, понимают, что студенту некогда читать, но он все равно хочет дочитать книгу до конца, поэтому нарушает все сроки.
«Сейчас возьму и сам ей позвоню!» - с какой-то злостью подумал я.
За окнами вдруг стало темно. Солнце скрылось за плотными тучами. В открытое окно потянуло прохладой.

В этот момент телефон оглушительно громко затрезвонил. Я подпрыгнул на стуле, выронив книгу, в окно ворвался порыв ветра – страницы книги зашелестели, перелистываясь. Я осторожно снял трубку и, задержав дыхание, поднес её к уху.
- Да, - тихо сказал я в трубку.
- Алло, здравствуйте. Кто со мной говорит? – раздался в ответ мягкий мужской голос.
Мне показалось, что голос имеет легкий эстонский акцент. Возможно, не обязательно эстонский, но западный.
- А кто вам нужен?
- Мне нужен Никита Гордюк.
- Вы с ним и говорите.
«Кто бы это мог быть?» - немного удивленный думал я. Мне редко кто звонил, поскольку я мало кому давал свой номер телефона.
- Никита, это вы? Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Это Александр Замятин вас беспокоит. Вы помните меня?
Я начал вспоминать. Может, это преподаватель какой-нибудь?
- Художник. Из галереи. Вы дали мне адрес женщины, у которой находилась картина вашего друга, Иннокентия Брауни. Помните?
После этих слов я сразу вспомнил тихого, незаметного художника из картинной галереи №1. Я действительно дал ему адрес соседки пропавшего Иннокентия. И загадочную картину, найденную в квартире Иннокентия, я вспомнил очень ясно, словно бы воочию увидев её. «Дарья Понтолыкова в образе ведьмы, сжигаемой на костре…»
- Да, да, помню. Извините, что не узнал вас, - сказал я.
- Ничего страшного. Мне нужно с вами поговорить о той картине. Вы помните, что на ней было изображено?
- Да, конечно, помню. Девушка на костре.
- Никита, мне срочно нужно с вами встретиться, – голос художника был крайне серьезен и даже немного напряжен.
- А что случилось? – спросил я, перенимая серьезность его интонации.
- По телефону объяснить трудно. Я нашел ту женщину, и она разрешила взять мне картину в аренду на некоторое время. Дело в том, что девушка, изображенная на картине мне знакома. Она…
- Знакома? – удивился я. – Вы знаете Дарью Понтолыкову?
- Какую Дарью Понтолыкову? Эта девушка была когда-то давно близка мне, как… Но это еще не все. В картине скрыта какая-то загадка. Поэтому я и звоню вам. Я хочу разыскать автора этой картины. Понимаете, он… он… создал нечто… фантастическое. Я даже представить себе не могу, что это такое, и как он это сделал. Картина…
- Где вы находитесь?
- Приходите в ту же самую галерею, галерею №1. Сейчас здесь другая экспозиция, но мне оставили угол. В нем я выставил картину, и люди, уверяю вас…
- Все, лечу. Никуда не уходите. Я буду через 30-ть минут.
- Да еще, Никита, захватите тот рисунок на листочке. Я хочу еще раз на него взглянуть.
- Хорошо.

Чрезвычайно взволнованный сообщением живописца Александра Замятина о том, что он когда-то был близок с Дашей или с девушкой, очень похожей на неё, я стал носиться по квартире, одеваясь и собираясь к выходу.
На улице лучи солнца нашли прореху в тучах и всем скопом стали сливаться в неё. Я надел серую полотняную курточку и выбежал из дома.
До галереи, воспользовавшись троллейбусом 19-маршрута, я добрался за 20-ть минут. Перед самым входом в неё с неба крупными каплями посыпался дождь.
Выставка была бесплатной. Я поднялся по широкой лестнице на второй этаж и вошел в выставочный зал. Дождь барабанил по шестиугольным окнам на потолке. Вода, просачиваясь, капала на пол.

Картины разных художников подсвечивались индивидуальными светильниками. Я не рассматривал картины, но заметил, что в основном они посвящены морской тематике: море во всех видах, закаты, песчаные и каменистые пляжи, парусники. В выставочном зале никого не было. Абсолютная пустота. Стук дождя о верхние окна то затихал, то усиливался. Крупные капли с треском разбивались о пол. Я подошел к углу, в котором стоял небольшой дощатый стол и простой деревянный стул. Здесь, по всей видимости, и сидел все время Александр Замятин. Но куда же он делся?

Рядом со столом, подсвеченная двумя лампочками на штативах, на стене находилась картина Иннокентия Брауни. Обнаженная девушка, привязанная к столбу, а внизу под её ногами разгорается костер. Оранжево-синие острые языки, белые ленточки дыма. Черные капюшоны инквизиторов на фоне огня. Выше занимается красное зарево заката. Девушка – это была Дарья Понтолыкова – измученными, но ясными глазами пытается кого-то высмотреть в толпе перед собой. Кажется, что она смотрит за пределы картины в выставочный зал. Картина оказалась гораздо большей размером, чем показалось мне в квартире соседки Иннокентия. Может быть, потому что там она стояла на полу, прислоненная к стене, а здесь висит в уровень взглядам зрителей. Позолоченная рама блистала завитушками, и само полотно светилось теплым желто-красным светом.

Глаза Даши казались настолько живыми, что мне привиделось в них мое отражение. Они, как прозрачные капсулы просвечивались с боков предзакатным светом.
 Вязанки хвороста охвачены огнем почти полностью. В прошлый раз они только занимались слабыми розовыми языками. Сейчас огонь уже касается кончиков пальцев ног сжигаемой.

Девушка еще не чувствует боли, но уже понимает, что приговор неизбежен, её уже не снимут со столба. Еще чуть-чуть, огонь разгорится, и никто не сможет приблизиться к ней, чтобы хотя бы удушить её, спасая от мук, выкрикни она вдруг, что отрекается от ереси, раскаивается, просит прощения и предсмертного благословения. Раскайся она во всех грехах и пожелай возвратиться в лоно церкви, инквизиция даровала бы ей помилование, заключающееся в том, что перед сожжением палач удушил бы её веревкой. Теперь уже поздно. Дарья не признает себя виновной, она не раскается, а потому сгорит заживо.

За несколько минут до смерти особенно хорошо видно, насколько она молода – почти девочка. Её глаза чисты, словно глаза ангела. В них нет неверия, хотя все её предали, отреклись от неё из-за страха перед псами Господними. Она сама просила близких отречься от неё. На допросе же ей говорили, что она предала Господа нашего Иисуса Христа, но она никого не предавала, она всегда любила Христа. Не бесы ли сами - эти ревнители богобоязненности и чистоты помыслов людских, служители церкви – не оборотни ли они, надевшие на себя сутану?
Из подсобной комнаты в противоположном конце выставочного зала вышел темный человек. Он вынес несколько тазов, чтобы поместить их под капающую с потолка воду. Капли стали звонко ударятся о дно тазов. Человек направился в мою сторону и оказался художником Александром Замятиным. Я сделал два шага ему навстречу. Он подошел. Мы пожали друг другу руки.
- Дождь вот начался. Все никак не могут привести окна в порядок, каплет каждый раз на пол, - пожаловался Александр Замятин.

Он, как и при первой нашей встрече, выглядел очень робко и скромно. Небольшой рост, сутулые плечи, темно-синие джинсы, мятый темно-серый пиджак, клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы, галстук отсутствует. Короткие прямые светло-русые волосы на шишковатом черепе  - где шишки, там волосы топорщатся; светло-голубые, близко посаженные глаза, окруженные сеткой морщин, на вид ему можно было дать лет 50-55-ть. А. Замятин, как и раньше, напоминал какого-то вахтера или гардеробщика, на художника он никак не походил.
- Та женщина ни в какую не хотела давать картину. Еле уговорил.
Мы повернулись к картине и некоторое время помолчали.
 Вдруг А. Замятин снялся с места и куда-то пошел. Он дошел до стены, где стоял стул с мягкой красной обивкой, принес его, поставил к столику и сказал: «Присаживайтесь».

Я присел к столу. Художник тоже. Он какое-то время молчал, выискивая подходящие слова для начала разговора. Я вежливо ждал. Вдруг он снова встал и со словами «сейчас чайник принесу», куда-то ушел.
Я понял, что художнику трудно начать разговор – случилось действительно что-то чрезвычайное, связанное с картиной. Я искоса взглянул на неё. Кожа девушки отсвечивала позолотой. Языки пламени, казалось, шевелились.

 Неожиданно быстро художник принес два стакана в железных подстаканниках и горячий медный чайник с изогнутым, как лебединая шея, носиком. Ручка чайника была обложена деревом. Медь его потемнела от времени.
На столе уже имелась белая пузатая фаянсовая сахарница, заполненная комковым сахаром, а чай в чайнике был уже с заваркой. Насыщенно-красная горячая жидкость полилась в стаканы, алюминиевые ложечки в них звякнули. Разливая чай, А. Замятин начал говорить:
- Потрясающая картина. Когда я впервые её увидел, я весьма удивился. Дело в том, что девушка, нарисованная на ней, это не просто какой-то человек, это – коллективный прототип, образ бессознательного. Но в тоже время – это конкретный человек.
Он поставил чайник и открыл сахарницу. Я взял из неё два твердых кубика сахару и опустил их в чай. Мелкие пузырьки понеслись к поверхности.
- Но начнем по порядку. Сначала я подумал, что автор был знаком с Анной, что она позировала ему. В этом нет ничего удивительного. Она позировала многим художникам, в том числе и мне.
- Какой Анной?
- Девушку, которую я знал, и которую обнаружил на этой картине, звали Анной.
- Но ведь это Даша. Я её знаю лично. Она сегодня должна приехать из Новосибирска.
- Да. Я не спорю. Это в том числе и Даша, и Анна, и многие другие девушки. Она имеет много имен. Но кого именно рисовал автор, мы не узнаем, пока не найдем его самого.
- Погодите… погодите… что-то я не пойму.
- Никита, я предупредил вас по телефону, что мы столкнулись с чем-то необыкновенным. Но выслушайте меня сначала. Потом расскажете, что увидели вы, - А. Замятин помешал ложечкой в стакане. Он смотрел на меня прямо и твердо. В светло-голубых его глазах не было ни растерянности, ни суеверного страха, а только решимость творца погрузиться в неведомое, чтобы найти ответ.
- Кто вам была Анна? – спросил я.
- Я любил её. Она была моей музой. Это было тридцать лет назад. Теперь вы понимаете, что Иннокентий Брауни не мог её нарисовать – краска свежая, последний мазок на ней оставлен максимум три месяца назад. Но ведь на картине именно Анна. Я же это вижу. Вот это-то меня и поразило больше всего в картине. Анна умерла тридцать лет назад. Если б не это, мы бы до сих пор были вместе. Анна была моей женщиной. То есть второй моей половиной, – художник замолчал.
Не вставая со стульев, мы повернулись к картине.
Капель звонко падала в тазы. Дождь не прекращался.

- Как она умерла? – тихо спросил я.
- От сердца. Сказать, что я любил её, это значит - ничего не сказать. После её смерти я перестал рисовать женщин с натуры. Просто не мог и все. Прошло пять лет. Жизнь взяла свое. Я встретил хорошую женщину, женился, до сих пор живем в любви и согласии. У нас внуки. Я ведь думал, что забыл о той любви к Анне; думал, что рана затянулась. И вот вдруг увидел её, как наяву, на этой картине. И сюжет такой, что… мне трудно было сдержать слезы, неудобно как-то перед незнакомой женщиной. Но я смотрел на эту картину, в глаза Анны – художник гениален  – он каким-то образом сумел передать то её выражение глаз, когда она смотрела на меня в последний раз. Нет, то есть не в последний раз, а в тот раз, когда я ушел от неё. Я её предал. Мне было двадцать лет. Я с головой был погружен в искусство. Ни о чем не думал, кроме живописи. И любил Анну самой возвышенной, самой поэтичной любовью, какая только может быть на свете. Вы, наверное, представляете себе, что такое любовь поэта? Безумная страсть, ревность. Ведь она, кроме меня, позировала еще нескольким художникам, среди которых имелось несколько довольно известных. А я думал, что всю жизнь буду бедным, непризнанным гением. Я говорил Анне: «Ты не сможешь жить с таким безумцем, как я. Если б были деньги, то нашу совместную жизнь можно было как-то устроить. Но ведь я же нищий, и никакой надежды нет». Потом я мучил её приступами ревности. Кричал на неё, чтоб уходила к своему обласканному властью портретисту, полной бездарности. Она не уходила. А однажды ушла. Не выдержала, наверно. Вернее, это я от неё уехал. Я уехал в Ленинград, когда поссорился с ней в очередной раз.

«А меня ты с собой не возьмешь?» - спросила она перед разлукой и посмотрела вот этим самым, затравленным что ли, взглядом, какой запечатлен на картине. Я не взял её с собой. А потом узнал, что  неделю спустя она скоропостижно скончалась от сердечной недостаточности. Перестала есть, спать, потеряла сильно в весе, а потом сердце… Словно в огне сгорела. Я оправдывал себя всячески, пытаясь доказать себе, что не виновен в её смерти, что не мог её взять в Ленинград, не мог обречь на нищету. Отрекся любя, как говорится. Ужасное заблуждение, что со знаменитым, но нелюбимым человеком, ей было бы лучше. Наверное, я боялся, что возьми я её с собой, со временем, устав от бесконечной неустроенности, от моей психопатичности, она возненавидела бы меня, но было бы уже поздно.

Почему-то мне казалось, что она готова пойти за мной только из-за слепой веры в мой будущий успех. И, естественно, рисовал себе картину, как она скажет однажды, не дождавшись моего успеха: «Ах, как я ошибалась! Ты полное ничтожество. И больше ничего. Ты погубил мою жизнь. А ведь я могла выйти замуж за того по твоим словам бездаря, который сейчас каждую свою картину продает за тысячи долларов». И я не нашел в себе сил рискнуть, взяв все-таки её с собой. Я полагал, что жертвую самым ценным в своей жизни, любовью, ради искусства или же самого духа жертвенности. Наверное, желал испытать самую высокую жертву. А на самом деле просто предал её. Предал, любя. Она верила в меня действительно, но не как в художника, а как в человека. Не пережив предательства, умерла.
Я не сумел сдержать слез, там в той квартире у незнакомой женщины. Увидев слезы, она растрогалась и согласилась отдать мне на некоторое время  картину. Я принес её сюда. Повесил нас стену… прикрепил под неё табличку.

Я посмотрел на картину и обнаружил под ней ранее не замеченную небольшую табличку: «Девушка на костре. Масло. Работа неизвестного художника».
 - Договорился с организаторами выставки, - продолжал художник. - Нет, это ведь действительно гениальное полотно. Я просто решил показать его людям. Ничего экстраординарного я не ожидал. И все же предчувствовал, какой необычайный эффект окажет она на отдельных зрителей.

А. Замятин отпил чай из стакана. Я молча посмотрел на него, потом вновь на картину. Тревога вкрадчиво охватывала меня, я  постепенно начал догадываться.
- Поймите, Никита, мне очень не просто было вывесить картину на обозрение людям. На ней изображена Анна и не просто очень реалистично, а как бы это сказать, в самую точку. Художник попал, не целясь, в самую сердцевину моей души, в эпицентр моей боли. Он не просто нарисовал Анну, он изобразил её последний взгляд, взгляд жертвы самого ужасного предательства. Так дитё смотрит на мать, поднявшую на него руку. В этом взгляде нет укора, осуждения, только растерянность, непонимание – в следующую секунду она все поймет, но не возненавидит, не возжелает мести, она простит. Разве может быть иначе? Такая любовь способна простить предательство любимого.

Очень тяжело мне выставлять на всеобщее обозрение свою вину. Люди подходили, любовались, хвалили картину, желали выразить благодарность неизвестному автору. Поскольку я сидел рядом, делились впечатлениями со мной. Я внимательно всех выслушивал. Некоторые знатоки искусства говорили, что тема банальна, затерта и уже неинтересна, хотя реализовано все превосходно – филигранная работа. Очень сожалели, что имя художника неизвестно и что нельзя посмотреть на другие его работы. Я не спорил, соглашаясь со всеми. Я ждал особого посетителя. Я не ведал, что он скажет, но чувствовал, что это будут какие-то особенные, важные для меня слова. Быть может, я получу зацепку, нить, ведущую к автору картины? – думал я. Вдруг в галерею зайдет человек, знакомый с Иннокентием Брауни? Потом уже я решился позвонить вам. Ведь вы же  разговаривали с ним?
- Да, разговаривал. Он говорил мне, что собирается написать большую картину.
- Значит, это именно её он написал. Сначала я сомневался, что какой-то неизвестный мне художник мог такое создать. Был уверен, что это кто-то из современных, знавший меня, Анну и нашу историю раньше. Взялся, было, за телефон, чтобы обзвонить всех своих знакомых художников… Даже подумал, что это кто-то решил подшутить так надо мной. Или не подшутить, но напомнить... об Анне, о том, что я любил её. И что она… В общем, вывесив картину на стену, я принялся чего-то ждать. Именно поэтому уселся здесь рядом, за столиком. Тут вполне комфортно. У меня всегда есть горячий чай. Жена раз в день приносит обед. Я кушаю прямо здесь за столиком. Я оставил всю свою деятельность, преподавание, работу в мастерской, только чтобы с утра до вечера находиться рядом с картиной. Я боялся пропустить того самого посетителя, который мог дать мне зацепку. Теперь уже не боюсь. Я уже начал кое-что понимать. Но еще не совсем ясно, что это такое, откуда оно взялось и для чего предназначено. Мои студенты, узнав, из-за чего я прервал преподавание, однажды пришли сюда толпой и остро, саркастически раскритиковали всю картину. Места живого на ней не оставили. Но я их не виню, они же не знают, кто изображен на картине.

 Один студент, Петр, мой любимый и самый талантливый ученик, сказал, когда все ушли:
- Не огорчайтесь, Александр Сергеевич. Вы же знаете, что гиперболичность ума молодых художников временна. Я не думаю, что эта картина плоха. Напротив. Никто из нас, таких умных и грамотных, никогда не сможет так написать.
Я ответил:
- Боюсь, что я и сам не смогу так написать. Самое печальное, что автор этой работы пропал. Я очень хотел бы поговорить с ним.
- Мне кажется, - продолжал Петр, - что никому из нашей группы не доводилось еще в жизни любить. Потому мы и не смогли понять этой картины.
- Но вы-то, Петр, мне кажется, понимаете её?
- Нет, я хочу что-то или, вернее, кого-то разглядеть в этой девушке. Какое-то лицо на краткие мгновения проступает, я вроде узнаю её, но потом понимаю, что я никогда не видел её раньше, хотя и узнаю. Лицо исчезает. Ведь я тоже еще по-настоящему не любил.
- Не думаете ли вы, что настоящая любовь всегда связана с потерей?
- Скорее всего, с жертвой. Вот эта жертва и написана на полотне.
- Что же это, она жертвует собой, ради спасения любимого человека? – спросил я.
- Наверное. Либо же человек, жертвует своей любовью ради чего-то, что впоследствии никогда не сможет оправдать этой жертвы.
- Петр, прошу вас, поговорите со своими  друзьями, скажите им, что… Я боюсь, они просто не разглядели картину, не поняли.
- Вряд ли они меня поймут.

Петр стал первой ласточкой. Я не знал, сколько мне еще сидеть рядом с картиной, ожидая неизвестно чего. Петр, мой лучший студент, сам того не ведая, придал мне новой решимости в ожидании. В итоге, мои ожидания не обманули меня.
Появился человек средних лет, сразу видно, из тех, кто редко посещает галереи, не относит себя к знатокам живописи, но, глубоко чувствуя каждое полотно, искренне любит её. По виду - какой-то инженер, быть может, архитектор. Прежде чем приблизиться к моему углу, он долго, спокойно рассматривал каждую картину.
 Мне дороги такие посетители. Не считая себя знатоками искусства, они ходят в галереи не столько ради самих картин, сколько ради того, чтобы побыть в одиночестве, в  тишине, и перед картинами, поразмыслить о том, о чем обычно не удается поразмыслить в остальной жизни. Это неплохой отдых.

 Остановка бессмысленно бегущего времени. Можно просто глядеть на картину и думать о чем-то своем – живопись никогда ничего тебе не навязывает. Это крайне пассивный в отношении своих потребителей вид искусства. Можно на самом деле просто стоять перед картиной столько времени, сколько нужно, и приводить свои мысли в  порядок. Вот ради таких, взрослых и немного уставших людей я по большому счету и пишу. Я не хочу что-то там ниспровергающее и высоко заявляющее вкладывать в свои картины. Я не желаю, чтобы моя картина визгливо кричала со стены: «Поглядите на меня! Поглядите на меня! Я переверну всю вашу душу!» Замотанный современным темпом жизни инженер или преподаватель не желает, чтобы переворачивали его душу. Он хочет остановиться перед спокойной красивой картиной и просто отдохнуть.

 Видя, что человек от картины к картине приближается к моему углу, я быстро доел суп, который принесла мне жена, и убрал тарелки в сумку. Смахнул со стола крошки, налил  в стакан чаю. Человек тем временем подошел к Анне и буквально впился в неё взглядом. Он покраснел, на лбу его выступили капельки пота, руки мелко задрожали. Он крепко сцепил их перед собой. Мне он ничего не говорил. Он вообще сначала не заметил моего присутствия, хотя я и сидел у него под боком. И поэтому, когда я спросил его: «Что вы думаете об этой картине?», вздрогнул, обернулся ко мне, виновато улыбнулся, словно желая извиниться за то, что так сильно разволновался, заставив меня стать невольным свидетелем его волнения, и спросил:
- Вы не подскажете, где мне найти художника этой картины?
- К сожалению, мне это неизвестно, я сам бы желал его отыскать.
- А вы кто? Вы здесь работаете? – вытирая платочком пот со лба, спросил человек.
- Недавно здесь была моя выставка. А сейчас я представляю вот эту вот единственную картину, поскольку сам автор по некоторому стечению обстоятельств не может этого сделать.
- А вы знакомы с ним?
- Нет, но хотел бы. Я нашел эту картину случайно. И посчитал нужным открыть её людям.
- Вы сами художник?
- Да. Моя фамилия Замятин. Возможно, вы видели мои работы, недавно здесь была выставка.
- Нет, к сожалению. Я не часто хожу по выставкам. Сегодня вот случайно забрел.
Человек снова повернулся к картине. Я видел, как сильно она на него действует.
- Это просто невероятно, - говорил человек, - она будто живая. Больше десяти лет прошло.
- Кто живая? – обратившись весь во внимание, спросил я.
- Таня… её звали Татьяной. Но она никогда никому не позировала. Откуда могла появиться эта картина?
- Татьяной? А по фамилии? – я весь подобрался.
- Боброва. Татьяна Боброва… Это просто удивительно, - человек не сводил взгляда с Анны.

Костер под её ногами, казалось, потрескивал. Треск гулко разносился по всей галерее. Кроме нас двоих в зале присутствовал еще один человек – пожилая женщина с белоснежно-седыми кудрявыми волосами и в пиджаке вишневого цвета. Она стояла в дальнем от нас конце галереи перед большой картиной, изображающей море в шторм.

У Анны была фамилия Коростелева. «Вот это и есть тот долгожданный посетитель», - подумал я. Я решился сразу задать наиболее важные вопросы.
- Вы не знаете человека по имени Иннокентий Брауни?
- Нет, - подумав некоторое время, ответил человек, - не припоминаю. А кто это?
- Это предполагаемый автор данной картины.
- Но откуда же я могу его…. – закусив губу, человек умолк, в глазах его заискрилась быстрая работа мысли. Он словно что-то вспоминал давнее, забытое, перечисляя в уме факты, события, имена и фамилии.
- Да, конечно, - нерешительно промолвил он, - логичнее всего посчитать, что мне известен этот художник. Но ведь он мог написать эту картину по фотографии? Ведь мог?
- То есть нарисовать Татьяну Боброву, вашу знакомую?
- Она была моей первой женой. Боброва – её девичья фамилия. А по моей фамилии – Харитонова.
- Вы развелись?
- Она погибла.
- Извините.
Человек этот говорил чистую правду. Подобные ему люди редко врут. Я как профессиональный художник научился неплохо разбираться в лицах. Самое главное – ему абсолютно не для чего было врать.
- Когда это случилось? – уже зная, что услышу что-то невероятное, спросил я. И затаил дыхание.
- Ровно одиннадцать лет назад. Мистика какая-то. В этот день и сегодня тоже я всегда стараюсь побыть один. Ухожу куда-нибудь. И вот… Эта картина.
Одиннадцать лет назад. Анна Коростелева умерла тридцать лет назад. Очевидно, что Татьяна, первая жена посетителя и Анна, моя любовь, - два разных человека. А может быть, все-таки один? Предположив это, я испытал суеверный ужас и быстро отмел эту мысль, как дурную фантазию. Да, Татьяна и Анна не могли быть одним и тем же человеком. Они, наверное, и по возрасту различались. Скорее всего, дело в том, что по невероятному совпадению Татьяна и Анна были в  свои двадцать лет очень похожими друг на друга девушками. Анне на картине примерно 20 лет. Умерла она в неполные 21.
- Сколько ей было лет? – спросил я.
- Двадцать два. Она погибла в автокатастрофе. Недавно получила права… На перекрёстке выехал грузовик и… Салон весь смяло. Бензин из бака вылился и вспыхнул. В общем, она… она… сгорела. Её зажало в салоне, как в ловушке. Врачи говорили, что она была без сознания, когда вспыхнул огонь.. Но ведь она была еще жива. Жива! Понимаете? Она сгорела заживо… По моей вине… Я не уберег её… сам дал ей ключи от машины.
- Да, да, понимаю. Присядьте вот сюда, не волнуйтесь, - я усадил разволновавшегося мужчину на стул. Налил ему чаю.
- Извините меня. Нервы ни к черту. Эта картина… Вспомнилось все, словно вчера было. Так ярко, такое странное совпадение. Одиннадцать лет прошло… - человек пил мелкими глоточками чай и понемногу успокаивался.

Я подумал о том, что такие совпадения случаются очень редко: две разные девушки, похожие так, что и я, и этот мужчина приняли их за одну. Однако девушек должно быть три: кого-то ведь автор рисовал? Ни Анну, ни Татьяну он рисовать не мог, потому что не был знаком ни с одной из них.
- Да. Но… ведь это…
- Подождите, Никита. Дело в том, что сегодня с утра появился второй посетитель, узнавший на этой картине еще одну девушку. Вот тут я растерялся. И позвонил вам. Дело оказывается не в посетителях, а в самой картине. Да на ней изображена Анна, этот факт отменить нельзя. Но вот как она нарисована? Какая требуется техника живописи, чтобы разные люди узнавали в одной и той же  нарисованной женщине совершенно не похожих друг на друга женщин? Человек этот, пожилой профессор, пенсионер, точно так же, как и первый человек, прежде чем подойти в мой угол, осмотрел все картины. Потом остановился перед девушкой на столбе и … остолбенел. Он узнал в ней свою жену, погибшую в Великую отечественную войну при  бомбежке.

«Не может быть! - поражался я – Третья девушка! Разве возможно, чтобы три девушки, жившие в разные времена, отличающиеся по возрасту, образованию, социальному положению были похожи одна на другую, как сестры-близнецы?»
 Я разговорился с профессором и узнал, что жена его, изображенная на картине, была еврейкой. У неё были черные волосы! Понимаете? Что самое потрясающее, профессор на этой картине видел её черноволосой. Но ведь Анна – блондинка! У неё светлые, чуть желтоватые волосы, опускающиеся до плеч. А профессор видел на картине девушку с длинными черными волосами! Он видел полураспущенную косу, перекинутую через плечо на грудь. Но, вы посмотрите на картину, у девушки нет никакой косы, у неё светлые, почти белые волосы до плеч!

Я взглянул на картину. Даша по-прежнему смотрела куда-то за спины капюшонов. Темно-каштановые её волосы, как и в жизни, были острижены коротко, как у мальчика, челка свисала на лоб сосульками. Холодок пробежал по спине.
- И глаза у неё, обратите внимание, небесно-голубые, а у жены профессора, – черные. Скажите мне Никита, разве такое бывает? Что это за картина? Кто привязан к столбу? Под кем зажжен костер? Кажется, что картина как-то меняет сознание людей. Соответственно и восприятие.

- А почему вы уверены, что на картине нарисована Анна? – спросил я.
- А потому, что все остальные зрители, в том числе и женщины, глядя на картину, описывали мне именно её. Светлые волосы до плеч, голубые глаза. После ухода профессора, я специально интересовался у каждого человека, зашедшего в галерею, какую девушку он видит на картине: черноглазую брюнетку с косой через плечо или блондинку. Посетителей было мало, я каждого, взяв за руку, подводил к картине, и все отвечали, что видят блондинку. И не какую-то блондинку, а именно ту же самую, что и я, то есть Анну. И еще до профессора несколько человек поражались, какие  у неё ясные голубые глаза. Голубые!
У Даши глаза были иногда серо-голубыми, иногда темно-серыми, иссиня. На картине её глаза можно было назвать голубыми. Но не светло- а, скорее всего, они были сапфировыми. Глаза светились изнутри необычайным светом. Но Даша определенно являлась шатенкой.

- Вот здесь, приглядитесь, возле пупка у неё нет никакого пятна? Родинки? – встав со стула и подойдя к картине, спросил я.
Художник тоже встал, приблизился к картине, внимательно посмотрел и ответил:
- Нет, ничего нет.
- Значит, я тоже… вижу в картине не то, что есть на самом деле, - медленно, тщательно выговаривая каждое слово, произнес я.
- Кого вы видите?
- Дарью Понтолыкову, – в моем ответе могла послышаться скорбь. Но никакой скорби я не испытывал. Это была крайняя озадаченность.
- Вы уверены? – заглядывая в мое лицо, спросил А. Замятин.
- Да. У неё короткие каштановые волосы, и вот здесь - коричневая родинка величиной с пятак, которую вы не видите. Хотя я не уверен, что Брауни рисовал Дашу. Я не знаю, есть ли у неё на самом деле эта родинка или нет.
- Поразительно, – прошептал А. Замятин, присаживаясь на стул.
- Я, кажется, догадываюсь, кого он рисовал.
- Кого? – таинственным тоном спросил А. Замятин.
- Свою невесту, которая навсегда уехала в Германию.
- Почему вы так думаете?
- Не знаю. Я только предполагаю.
- Но как же тогда посетители, которых я опрашивал?
- Не знаю. Возможно, невеста Иннокентия тоже была блондинкой с голубыми глазами. И они описывали именно её.
- Что-то я совсем запутался.
- Надо подробно выяснить, что видят объективные зрители. Надо нарисовать словесный портрет. Или… попробовать сфотографировать картину.
- Да, надо опросить еще нескольких посетителей, желательно женщин.
- Почему женщин? – спросил я.
- Как? Вы разве не поняли? Все мы, тот мужчина и профессор, вы и я видим в сжигаемой на костре девушке свою потерянную любовь. То есть, у кого была в жизни настоящая потеря, тот каким-то образом проецирует её на эту девушку. Картина запускает в бессознательном некий механизм… возможно, глубокой вины, горя, которое нельзя пережить. Мы, понеся ужасные и в своих условиях сходные между собой потери, закупорили их в своих душах, как джинна в бутылке. Но потеря жива в нас. Это, я думаю, не просто потеря вообще, а конкретная утрата, до жути полно выраженная Иннокентием Брауни в девушке, сжигаемой на костре. Все дело в её взгляде. Хотя, наверное, каждый из нас видит особенный взгляд. Но всегда, во всех случаях, мы видим сожжение на костре молодой женщины, обвиненной в том, чего она не совершала. Ведь, вообще, это ужаснейшая трагедия человечества – средневековая охота на ведьм. Ведь не зря же художник выбрал именно этот сюжет. И не зря наше подсознание откликается именно на него. Что случилось с вашей возлюбленной? Кто она?
- Она студентка. Но почему с ней должно было что-то случиться?... - я оборвал фразу и замолчал, вдруг подумав о том, что Даше может что-то угрожать. Эта внезапная мысль испугала меня. А. Замятин логически был прав, предполагая, что и я потерял свою любовь.
- Откуда здесь можно позвонить? – изменившимся голосом спросил я.
- В фойе есть телефон. Но… куда вы, Никита? Вы же никуда не уйдете?
Я бежал к лестнице, ничего уже не слыша. Сердце мое бешено колотилось. Записная книжка, слава богу, находилась  в кармане. Когда я листал её, я почему-то не учитывал того, что знаю Дашин телефон наизусть. Когда я набирал номер, мне казалось, что меня, совершенно неподготовленного, так как должно подготавливать космонавтов перед полетом, запускают в ракете в космос. Ужасные перегрузки – сосудики в глазах лопаются, еще несколько секунд, и кровь хлынет носом. «Успокойся, успокойся, всё будет хорошо», - шептал я себе, прижимая трубку к уху.

- Але, - после третьего гудка какая-то девушка взяла трубку. Это была Маша. Сначала я не узнал её голоса, поскольку она была простужена, говорила в нос и сипло.
- Кто это? – спросил я.
- А кого надо? – жестко спросила Маша.
- Дарью Понтолыкову. Она…
- Никита? Ты что ли? – мгновенно сменив тон на обрадованный и доброжелательный, спросила Маша.
- Да. А это Маша? Привет, не узнал.
- Привет. Как дела? Ты куда потерялся-то? Не звонишь, не появляешься. Забыл что ли? Зазнался совсем.
- С чего бы это зазнаваться? Просто… как-то некогда было, - начал оправдываться я, замечая, как стремительно прихожу в себя. Удивительно, но Маша всегда действовала на меня отрезвляюще.
- Некогда… Скажешь тоже. Ты хоть в городе находился?
- Ну да, в общем-то.
- Работал?
- Как тебе сказать…
- Как есть, так и говори.
- Рисовал портреты перед Торговым центром.
- Да ты че! Серьезно? А сейчас рисуешь?
- Нет уже. К учебе готовлюсь.
- Не знала, что ты рисовать умеешь. Нарисуешь меня?
- Нарисую, как-нибудь. А у тебя как дела?
- Да так, болею, простудилась вот где-то. Сижу дома. Пилюли глотаю и мед килограммами жру. Книжку читаю, телек смотрю.
- А что читаешь?
- Мураками. Модно сейчас, говорят. Дэнс, дэнс, дэнс… Так, ничего, интересно. Читал?
- Нет.
- Почитай как-нибудь, довольно интересно.
- А Даша приехала? – задал я главный свой вопрос.
- Приехала. Сегодня. О тебе спрашивала, - Маша заговорщицки понизила голос. Я почти видел, как она ехидно улыбается на том конце провода, – приехала и сразу умотала куда-то. В театр, что ли, свой? В университет еще. Со мной даже толком не поговорила, говорит, вечером, всё вечером. Бросила меня одну, слабую и умирающую, на произвол судьбы.
Я улыбнулся.

- Ну ты там не сильно-то болей, скоро в школу.
- Ага, в школу, - шмыгнула носом Маша. – Ты на посвящение студентов пойдешь?
- Ну так-то пойду. Но… в общем, по делу пойду. На празднике вряд ли буду.
- Че-то ты какой-то стал загадочный, дела какие-то… Мы с Дашкой вот думаем: идти, не идти. Я говорю ей, пойдем, весело будет. А она говорит, че мы там вдвоем, как дуры будем. Я говорю, почему вдвоем – с группой. Она с группой не хочет. Но, наверное, все-таки пойдем.
- Я, может, увижу вас.
- Может. Хоть бы в гости приехал. Сижу тут одна, как кукушка.
- Почему, как кукушка?
- Ну, так, к слову. Кукую, в общем.
- Кукуешь?
- Ну да, ку-ку.
- Не знаю. Сегодня, наверное, не смогу.
- Ну, смотри… Оставили меня тут все, бедненькую. А вообще, хорошо, что позвонил. Ты же знал, что Даша сегодня приезжает, поэтому и позвонил? Я права?
- Ну не только.
- Да ладно тебе. Слушай, Никита, ты Бартона давно видел?
- Давно. Последний раз еще весной.
- Я тоже… - голос её чуть-чуть погрустнел. - Ну, если увидишь, то передавай привет… от меня.
- Ты же его в университете, наверно, встретишь.
- Не, не встречу, он в «академ» ушел.
- Зачем? Заболел?
- Не знаю, с работой что-то.
- Понятно. Ну ладно, Маша, потом поговорим, сейчас некогда, выздоравливай, привет Даше. Скажи ей, скажи что… Нет, ничего не говори.
- Хорошо, ничего не скажу. Ну, ты это, Никита, не пропадай… В общем, понимаешь.
- Да.
- Заезжай в гости, просто, по-дружески. В «Олень» сгоняем опять. Помнишь?
- Угу. Ладно, пока. Увидимся.
- Пока.

Маша положила трубку первой. Я облегченно вздохнул – Даша жива. Приехала сегодня, как я и чувствовал.
Вернувшись в выставочный зал к А. Замятину, я снова рассмотрел картину и посвежевшим после разговора с Машей умом подумал: «Нет, на картине действительно Даша. Мне это не кажется. А то, что она на костре, в этом еще надо разобраться».

А.Замятин за время моего отсутствия подогрел чайник. Он заполнил стаканы горячим напитком. Мы уселись на стулья и сосредоточенно в полном молчании стали отхлебывать из стаканов чай.
- Все-таки я думаю, что это Дарья Понтолыкова. В крайнем случае, девушка очень похожая на неё, - сказал я, глядя на картину.
- А мне кажется, что это Анна, - сказал А. Замятин.
               





VII


Возвращаясь из галереи домой, я стучал каблуками о мокрую брусчатку мостовой.
Я шел по улице Кирова, из которой вот уже два года как власти города сделали пешеходную улицу. Перекрыли чугунными столбиками дорогу на въезде и выезде, наняли азербайджанцев, которые замостили всю улицу серой и розовой брусчаткой. Они замостили не только улицу Кирова, но и всю площадь Революции и большую часть проспекта Ленина. Сделали это как-то в мгновение ока – горожане однажды утром обнаружили в центре города большие штабеля серых и розовых кирпичиков, горы щебня, желтого песка и кучу суетливых строителей-азербайджанцев, освобождающих землю от асфальта и укладывающих на подушку из щебня один к одному кирпичики. Поверх выложенной части разбрасывался желтый песок. А утром следующего дня весь центр города сверкал новенькой европейского вида брусчаткой.

Таким образом, центр нашего города стал немного походить на европейские города. А улицу Кирова вообще стали называть местным Арбатом. Спустя какое-то время, на ней появились литые из чугуна статуи сапожника, нищего, городового и еще кого-то. Без статуй, впрочем, можно было обойтись. А вот присутствие на Арбате, раз уж его стали называть Арбатом, уличных художников, музыкантов, скоморохов можно было и разрешить. Мне кажется, всех этих вольных художников просто не пустили на Арбат, дабы они не портили  своим непрезентабельным видом современный вид фасадов новых банков и дорогих магазинов, расположенных на нем. Галерея, впрочем, в старом, местами облупленном здании тоже находилась здесь.

С неба капать перестало. Вода крупными каплями висела на редкой листве небольших, ровных деревьев с черной корой, обложенных в брусчатке квадратами. Небо смотрело хмуро. Люди попадались редко. Я желал где-нибудь остановиться, присесть, чтобы обдумать все произошедшее в галерее, но все лавочки были сырыми, а на китайский ресторанчик, тоже находящийся на улице Кирова, у меня не было денег.
Дешевых кафешек поблизости не имелось - центр города, а в центре города всё должно быть дорого, солидно, престижно. Я замедлил свой шаг, достал из кармана сигарету и закурил.
«Я слишком много курю», - подумал я, затягиваясь.
Я начал думать о галерее, которую покинул, об оставленном в ней в одиночестве художнике А. Замятине.

«Галерея пуста, просторна, уютной её назвать трудно, - размышлял я, медленно продвигаясь с сигаретой в зубах к выходу с ул. Кирова. - В углу галереи сидит скромный тихий человек, просто серая фигура. Он все время сидит рядом с картиной, на которой изображено сожжение молодой девушки на костре. Боится отойти от неё на шаг, словно бы охраняет. Ему кажется, что на картине – Анна, трагическая любовь его молодости. Человек знает, что это только ему кажется, а кто в действительности изображен на картине, ему неизвестно. Как одиноко этому тихому, мучаемому сомнениями человеку в просторном неуютном зале».
 Редко с потолка в таз падает крупная капля воды – остатки недавнего дождя. Никто не приходит смотреть на картины, но человек не расстраивается из-за этого, ведь это не его картины. Он знает, что они плохи – моря слишком много, оно холодно. Человек знает, что нет ничего проще, чем нарисовать море, поскольку оно всеобъемлюще. Он сам художник, и на его выставку, недавно проходившую здесь, приходило гораздо больше людей. Но тогда не было картины сожжения на костре девушки. А ему очень хотелось бы, чтобы на неё посмотрело как можно больше народу. Он посидит еще несколько дней, бесплодных, как и все предыдущие, снимет аккуратно со стены картину, упакует её в мешковину и отнесет обратно хозяйке, толстой женщине, пахнущей топленым молоком и барбарисом. А потом… Что он будет делать потом? Вернется к работе, к своим студентам? Или откажется на время от преподавания и всех остальных дел, чтобы, запершись на полгода у себя в мастерской, написать нечто, чего он никогда раньше не писал? Это будет прощание с Анной. Тогда, тридцать лет назад он не успел с ней попрощаться, и она сама пришла к нему на картине.
 С другой стороны, вполне возможно, человек, после того как расстанется с картиной, придет домой, сядет на кухне, нальет себе чаю и долго молча будет пить его, всё думая и думая о чем-то тяжелом, мрачном. Жена спросит его: «Что случилось? Ты уже три часа здесь сидишь и ни слова не говоришь».
Он ответит не сразу. Но жена терпеливо будет ждать ответа. Она сядет напротив и внимательно, добрыми и все понимающими глазами будет смотреть на него.
«Мне кажется, - после долгой паузы ответит он, - я  немного переутомился. Мне надо сходить в  больницу, обследоваться, и, если что, подлечиться немного».
«А что случилось? - встревоженно спросит жена. – Опять сердце?»
«Нет. Я начал видеть то, чего нет на самом деле. Но иногда некоторые люди видят то же самое, что и я. Или же я невнимательно их слушал. Другие люди говорят совершенно противоположное. В общем, сомнения меня замучили. Я перестал верить своим глазам. Наверное, от переутомления».
«Да, конечно, надо показаться врачу. Что ж ты раньше молчал? Конечно, это от переутомления. Отдохнешь, полежишь немного  в больнице, и все пройдет. Ты же сам знаешь, что такое случается с людьми твоей профессии. Полечишься, и все будет в порядке».
«Что, я опять стану верить своим глазам?»

«Ну, конечно. А сейчас пойдем спать», – жена ласково погладит его по руке.
Художник на следующий день с утра позвонит своему давнему приятелю – доктору, а потом поедет и ляжет в хорошую уютную клинику. Спустя недели три он выйдет из больницы посвежевшим, помолодевшим, окрепшим, больше ни в чем не сомневающимся. А об Анне и странной картине и думать забудет. Точнее запретит себе по настоянию доктора вспоминать о них.
«Все будет хорошо», - вполголоса промолвил я, завершая беспокойные раздумья о галерее и художнике А. Замятине.

Впереди меня показалась необычная парочка: высокая девушка в сапожках на длинном и чрезвычайно тонком каблуке и… сначала я засомневался – молодой ли это человек? Они шли навстречу, поэтому вскоре мне удалось рассмотреть их с близкого расстояния.
Я даже остановился от удивления.

Девушка, высоко и гордо подняв голову, шла прогулочным шагом. Рядом, полусогнувшись, опираясь на палочку и по-старчески семеня ногами, двигался молодой человек 19-ти – 20-ти лет. Он был одет очень хорошо и дорого: черный, длиннополый кожаный пиджак, брюки в продольную серебристую полоску, остроносые туфли. Палочка его тоже, видимо, была не из дешевых, однако опирался он на неё совершенно по-старчески. Спина не разгибалась, ноги, полусогнутые в коленях, шаркали по брусчатке; если бы не его молодое, живое лицо, светлые, остриженные ежиком волосы и одежда, дорогая и современная, юношу вполне можно было бы принять за 80-летнего старца.

Девушка, молодая и красивая, иногда склонялась к этому юноше-старику, чтобы разобрать, о чём он говорит. Он неуклюже задирал голову, что-то мямлил и продолжал целеустремленно шаркать вперед.

Они прошли мимо меня. Я не хотел оглядываться сразу, выждал какое-то время и потом обернулся. Мне подумалось, что юноша специально, ради хохмы, изображает из себя старика: быть может, он студент театрального института и тренируется перевоплощениям в уличных условиях, попутно развлекая свою подругу? Однако сколько я не смотрел на их удаляющиеся силуэты, юноша ни разу не разогнул свою спину, не сделал ни шагу нормальной, здоровой, упруго подпрыгивающей походкой. И все же его старческая полусогнутость выглядела настолько типично, настолько ярко и выпукло, что казалась наигранной, театральной. Однако не может же он так долго играть? В конце концов, спина устанет. И я подумал, что молодой человек болен какой-то болезнью позвоночника или особой формой ДЦП.
Мне ничего не оставалось сделать, как посочувствовать ему и продолжить свой путь.

               





VIII



На следующий день я случайно попал на «Фестиваль циников». Так я обозвал церемонию выдвижения и награждения «человека года», проходившую в большом зале кинокомплекса «Киномакс-Победа».

Я отправился туда, как это всегда со мной бывает, повинуясь мимолетному побуждению, взял билет на предвечерний сеанс, погулял по комплексу, ожидая его начала, и, когда время подошло, вошел в мягкий полутемно-синий, очерченный по стенам голубыми неоновыми трубочками зал. Ступени были обиты мягким материалом, синие кресла бесшумно вздыхали, когда на них садились зрители. В зале витала синяя, разбавленная неоново-голубым прохлада. Натуральный зал грез из будущего.

Фильм назывался «Слезы солнца». С Брюсом Уиллисом в главной роли. Неоновые огоньки погасли, зал погрузился в  глухую темноту. Слышалось, как зрители жуют попкорн – легкий шелест – осенние листья, перекатываемые ветром по асфальту.
 В это краткое мгновение темноты я ощутил чувство защищенности, подобное тому, какое испытывает человек, укрывшийся за толстыми стенами замка от подозрительных личностей, скачущих на лошадях по окрестностям. Окрестные леса кишат всякого рода разбойниками, однако стены замка для них неприступны. Я укрылся в кинокомплексе не от разбойников, а от собственных мыслей. Конечно, насколько это было возможным, ведь от мыслей, вообще говоря, сложно скрыться даже в  самых неприступных замках. А в зале грез всё же можно найти временное укрытие.

С оглушающей стереоскопичностью вспыхнула на экране заставка: молодая женщина в белых одеждах, воздевшая факел к небу – огонь в факеле превратился в солнце, лучи которого заполнили весь экран, ослепив зрителей. Выплыла надпись: «COLAMBIA». Далее из всполоха огня на черном фоне вылетела стрекоза. Она стала летать над каменной доской, засыпанной песком, взмахами крылышек сдувая песок – освобождая какую-то надпись под ним.
Начался фильм.

Огромный красный диск солнца быстро прополз от нижнего края экрана до верхнего; кроваво освещенные облака оставались неподвижны. Звучала африканская этническая музыка. Вернее, какая-то африканская (вероятно, нигерийская) народная песня: под ритм тамтамов печальным голосом пел старик.

Краткий пересказ сюжета:

В Нигерии случился государственный переворот. Народом было выбрано новое  правительство. Однако какому-то генералу не понравилась новая демократическая власть – она вроде представляла враждебную ему этническую группу. Генерал со своей армией начал устанавливать в стране военную диктатуру. В результате этнических чисток были уничтожены сотни тысяч ни в чем не повинных людей. ООН пока что не вмешивается во внутренние дела страны.
Корабли военно-морского флота США дислоцируются вблизи африканского побережья. В глубине Нигерии находится американский врач, который является членом и руководителем гуманитарной миссии. Это молодая и привлекательная женщина. Она лечит простых нигерийцев: детей, женщин, стариков, и пользуется заслуженной любовью народа. Раньше она работала вместе с мужем, пока его не расстреляли повстанцы.

Американской разведке стало известно, что в сторону лагеря миссии движется отряд повстанцев. Над жизнью десятков простых нигерийцев и американского врача нависла смертельная угроза.

Специальное подразделение армии США, возглавляемое лейтенантом Брюсом Уиллисом, получает задание вывезти из объятой огнем Нигерии американского врача, только его и никого больше.

Подразделение под покровом ночи выбрасывается из самолета на парашютах. Примерно семь бесстрашных, оснащенных современнейшим оружием, средствами спутниковой навигации и связи, коммандос, под предводительством Брюса Уиллиса входят в селение, где расположена гуманитарная миссия. Женщина-врач встречает их, но без нескольких десятков своих подопечных улетать не желает. Это антигуманно – бросать беззащитных людей, среди которых много женщин и детей, на верную гибель. Повстанцы всех убьют, поскольку это представители враждебной этнической группы.

Брюса Уиллиса охватывает внутренняя борьба между приказом и долгом человечности. Второе побеждает. Вертолеты не могут забрать всех людей. Поэтому лейтенант принимает рискованное решение вести людей через леса к границе с соседним государством, куда повстанцы не полезут. Семь американских спецназовцев охраняют и сопровождают большую группу мирных жителей, среди которых находится, как выяснилось  впоследствии, единственный уцелевший сын короля преследуемой генералом этнической группы. Именно поэтому за всеми ними устраивается настоящая охота. Генералу нужно уничтожить единственного продолжателя династии, поддерживаемой большинством простого народа. Он хочет узурпировать власть. Брюсу Уиллису необходимо спасти американского врача и мирных жителей.

Примерно в середине фильма слезы потоком побежали у меня из глаз. И вскоре я обнаружил, что не могу сдерживать рыданий.

Я плакал по-настоящему, с приступами содроганий, судорожными вздохами, и все новыми и новыми волнами слез. Стараясь не издать ни звука, я закрыл  ладонями нос и рот. Слезы текли по внешней стороне ладоней и падали на пол. Последний раз я так ревел много лет назад в глубоком детстве. Иногда на меня накатывает от излишней чувствительности слезливость: скупая слезинка нет-нет, да и скатиться порой над хорошим фильмом или еще чем-нибудь.
Но тут… я плакал, не прекращая, долго, с надрывом. Вся внешняя поверхность ладоней была омыта слезами.

Всему виною, вероятно, музыка. Пронзительно-печальная нигерийская песня.
Вы слышали когда-нибудь африканскую этническую музыку? Уже сама по себе она вызывает из самых глубин души чувство, похожее на ностальгию по навсегда утраченной Родине. Африка – прародина человечества. Примитивный быт некоторых африканских племен, законсервировавший в себе доисторические черты, наводит на мысли о том, что жизнь этих простых чернокожих людей более подлинна, чем существование горожан в цивилизованных европейских городах.


 Современные горожане оторваны от чего-то сакрального и вместе с тем незыблемого во времени. Какой-то  космический дух, задабриваемый африканскими деревенскими колдунами, обеспечивает удачную охоту, благоприятную погоду и щедрых туристов. И этот космический дух, кажется, и есть та самая глубинная основа, потерянная человеком западной цивилизации. Отсюда смятение, пустота, отсутствие смысла и, как попытки спастись, - глубинная тяга к сакральному, представленному безделушками на продажу, интерес ко всему этническому, экзотическому, исконному.

 Однако африканские деревни с застывшим в них с древних времен укладом постепенно вымирают. Либо же перерождаются в нечто похожее на селения индейских резерваций в США. И даже древняя магия не помогает. Остается печальная музыка, удары одинокого тамтама – сердца, которое вот-вот умолкнет. Не оттого ли так печален голос этого немолодого нигерийца? Дух подлинной Африки умирает. А вместе с ним - последние попытки человечества сохранить связь со своими корнями. Африка умрет, и её музыка тоже умрет. Что же остаётся нам? Слушать музыку сейчас, ведь и мы тоже умрем.

На пути нашего каравана, охраняемого американскими спецназовцами во главе с Брюсом Уиллисом, встало селение – нигерийская деревня, захваченная повстанцами.
Дальше идут кадры в своем ужасе сходные с документальными. Это прием такой в художественном кино:  вставлять якобы документальные кадры в фильм. Однако действительно документальные кадры выглядели бы во много раз кошмарнее. Всё же нельзя в художественном кино показывать реальную кровь, убийства, бесчеловечную жестокость.

В общем, звучала переворачивающая своей печалью всю душу песня, а на экране повстанцы в камуфлированной форме избивали детей, стариков, женщин и просто молодых, полуголых, безоружных и все же пытающихся сопротивляться мужчин. Они били их прикладами автоматов по головам, что-то кричали гортанно на своём языке; кадры выглядели так натуралистично, что меня вдавило в кресло от ужаса. Я испытал беспомощность, отчаяние, я не желал верить, что люди так могут поступать с людьми. Все идеалы духовности, красоты, гуманности опрокидывались вместе с бросаемыми в пыль, вопящими от боли и ужаса людьми. Зачем в кино показывать такое? Надо ли это? Вероятно, для чего-то надо. Хотя бы для того, чтобы мы в благоустроенных цивилизованных городах не забывали, что звериная сущность человека пока что никуда не делась.
Сухо и дробно звучали выстрелы – кровь на темных телах была плохо видна. Она блестела, как черный пот. Люди метались в пыли в судорогах. А солдаты деловито шли дальше; тяжелыми ботинками выбивали хлипкие двери хижин, выволакивали наружу рыдающих, молящих о пощаде женщин, стариков, детей… Опять звучали сухие выстрелы, и тела падали в пыль.

Молодой повстанец, почти ребенок, распростер на полу в хижине беременную негритянку и ножом отсёк ей груди. Женщина вопит, истекая кровью, мечется на полу. По всей деревне слышны крики ужаса и сухие выстрелы.


И вдруг все словно бы немеет. Изуродованная женщина раскрывает рот, но ничего не слышно. Мне кажется, что я оглох. Всё происходит словно в страшном немом кино. Краски пропадают, экран становится черно-белым.
Солдат, перевязанный по груди пулеметными лентами крест-накрест, ставит на колени толстую пожилую негритянку – голова её повязана куском ткани. Крупным планом показывается её некрасивое, опухшее, искаженное рыданиями лицо. Но ничего не слышно. Солдат бесшумно, наотмашь пересекает её тело автоматной очередью; она словно бы устало валится на землю.

Другие солдаты вырывают из рук матери ребенка. Что они хотят с ним сделать? И снова ничего не слышно. В конце концов, один из солдат бьет мать прикладом по голове, долго бьет, сильно. Но она не отдает свое дитя. Солдат приставляет к голове женщины пистолет и выстреливает. Голова отдергивается. Женщина клонится к земле, но руки её продолжают крепко прижимать к груди ребенка. Ребенок давно мертв.

 Снова слышится печальный голос нигерийского певца: одинокая, взывающая к древним духам-защитникам песня. Тамтамы, как удары сердца. Кровь продолжает литься. Труппы складывают в кучу. Лица истязателей намеренно не показываются. Представляется, что какая-то безликая злая сила, а не конкретные люди, творит все эти зверства.
Я больше не смотрю на экран. Я опустил лицо вниз, закрыв его ладонями. Слезы кончились, и глаза болят. Нос словно заложен свинцом. Я смотрю на свои мокрые от слез руки.
Американские спецназовцы спасли в этом селении тех, кого еще можно было спасти.
Они находят в одной из хижин беременную женщину с отрезанными грудями. Женщина-врач пытается ей помочь, она просит у спецназовцев морфий, чтобы облегчить её страдания.
«Зачем они сделали это?» - спрашивает спецназовец-переводчик у нигерийца, которого удалось спасти.
«Чтобы она никогда больше не смогла кормить своих детей», - отвечает тот.

Кино кончилось. По экрану побежали титры. Люди медленно, нехотя покидали зал. Я оставался сидеть в кресле.

В зал начали входить какие-то другие люди, а я не мог подняться на ноги. Меня никто не выгонял из зала. Я подумал, что начинается следующий сеанс, и встал, чтобы покинуть зал, однако в следующий момент сел. Входившие люди своей похожестью друг на друга – все они были одеты в торжественные костюмы: пиджаки, галстуки, строгие платья - мало напоминали обычных зрителей. Они дружно заполняли первые ряды. Еще одно отличие от зрителей – среди них было мало молодых людей – в основном, представительные  солидные граждане возраста от сорока и выше. Я из любопытства задержался, а потом постеснялся выходить.
«Начинается какое-то партийное собрание», - подумал я.

Я сидел на одном из верхних рядов. Люди всё входили и входили. Вскоре вся нижняя половина зала была заполнена. Потом появились демократично одетые, суетливые, какие-то очень подвижные люди с фотоаппаратами и блокнотами.
Экран уполз вверх, бархатные кулисы раздвинулись, и перед нами открылась сцена, на которой стояла одинокая стойка с микрофоном. Сбоку от сцены длинноволосые люди в джинсовых костюмах устанавливали на треноге телекамеру.
Важные господа в ожидании начала представления громко переговаривались, приветствовали друг друга, некоторые тянулись друг к другу через спинки сидений, чтобы поцеловаться.

Когда я увидел вошедшего в зал из какой-то потайной двери в сопровождении двоих мужчин  в черных костюмах мэра, я понял, что в зале собрался весь цвет нашего города. Мэр, помахав кому-то рукой и доброжелательно всем улыбнувшись, уселся на приготовленное для него центральное место переднего ряда. Гул голосов поднялся и спал, словно волна набежала и отступила.

Я наблюдал за всеми сверху, и мне казалось, что представители цвета нашего города являются членами одной большой дружной семьи. Все радостно приветствовали друг друга, если не поцелуями, то крепким рукопожатием или кивком головы. На дамах сверкали скромные золотые, бриллиантовые украшения. Почти у всех дам были высокие прически, что выдавало их принадлежность старшему поколению. Молодые женщины, некоторые в свитерах и джинсах смотрелись отделенными от всего солидного собрания. Они очень походили на журналистов. Как впоследствии я понял, они и являлись журналистами, так же, как и некоторые молодые люди, про которых можно было подумать, что они попали на это сборище по ошибке. За журналиста с большой натяжкой можно было принять и меня.
 Зал все заполнялся и заполнялся. Вскоре с некоторым испугом я обнаружил, что люди начинают садиться на мой ряд. Они занимали сиденья с краев, постепенно приближаясь ко мне. Так как ряд являлся предпоследним или около того, то соседями моими становились люди не такие пугающе важные и полные сознания собственного достоинства, как на первых рядах.

 Через сиденье от меня уселась девушка моего возраста в джинсах и черной водолазке; поверх водолазки на шнурке висел маленький серебристый сотовый телефон. У девушки были прямые красно-коричневые, распущенные на хипповский манер волосы, на глазах очки в квадратной роговой оправе, а в руках блокнотик и ручка. Она, усаживаясь, кратко взглянула на меня, сумев, вероятно, за один взгляд составить обо мне самое полное представление, и что-то записала в блокнотик.

В зале было светло, поскольку после окончания фильма сразу же зажглось верхнее освещение. Сцена была освещена отдельно, ярко и золотисто, чтобы всяк входящий на сцену начинал блистать золотистым светом. И всяк входящий блистал, аки солнце на небе – сверкали золотые щеки и жемчужные зубы, каменья в перстнях и отполированные ногти, глаза, лысины, дорогие оправы очков и лакированные туфли. Многие господа сверкали серебристо-снежной сединой на головах.
Когда на сцену поднялся мэр и обнажил в обаятельнейшей улыбке свои превосходные искусственные, по 5 тысяч долларов за каждый, зубы, я инстинктивно прикрыл рукою глаза. Моя соседка справа, девушка-журналистка, взглянула на меня, я опять ничего не успел прочитать в её глазах, и опять что-то записала в блокнотик. Высокая грудь её, оттягивая эластичную ткань водолазки, вздымалась и опускалась – серебристый телефончик на шнурке покачивался.

Мэр, вволю наулыбавшись, начал вступительную речь:
- Дорогие земляки, дамы и господа, в этот день…
Бурные аплодисменты заставили его прерваться. Улыбаясь, он дождался окончания рукоплесканий и продолжил:
- В этот день, как всегда, каждый год, мы собрались здесь, чтобы выбрать человека, который в течение года своим трудом, примером, просто человеческими поступками не смог оставить нас равнодушными. В каждой профессии, будь то учитель, врач, бизнесмен, за этот год отметился своими достижениями ряд людей, из которых мы сочли своим долгом выдвинуть кандидатов на соискание премии «Человек года». В этом году, как и в прошлые годы, что стало доброй традицией, мы учредили ряд премий отдельно по каждой профессии: врач года, учитель года, бизнесмен года и другие. Я думаю, что…
Журналистка строчила в блокнотике. Прядь её красно-коричневых волос свисла на лицо.

Мэр закончил свою речь, раскланялся и отправился на место. К микрофону вышел прошлогодний человек года. К какой профессии принадлежал этот пожилой высокого роста господин, я так и не понял. У него была мощная квадратная челюсть, седые волосы и несколько нелепый пиджак, плохо сходящийся на груди. Господин, видимо, от волнения покачивая рукой из стороны в сторону, произнес тяжелым басом несколько слов, которые запомнились мне почти дословно:
- Принимая год назад на этой сцене поздравления с присуждением мне титула «Человек года», я не предполагал, какая ответственность свалится на мои плечи. Поэтому сегодня, расставаясь с этим титулом, я испытываю несказанное облегчение. Очевидно, что эта церемония для чего-то нужна, раз каждый год в этот день мы с гордостью выдвигаем из своей среды наиболее достойного и заслуженного человека. Она нужна молодежи. Мы выставляем ориентиры и флажки – куда нужно стремиться нашим молодым людям. Никто не поспорит, что молодежь у нас талантлива, трудолюбива, целеустремленна. Я хотел бы передать свой титул именно молодому человеку. Церемонию выдвижения и награждения человека года объявляю открытой!

Бурные и продолжительные аплодисменты. Со средних рядов кто-то заулюлюкал. Несколько человек с третьего ряда поднялись с мест, но, видя, что никто больше не встает, опустились на место. Овация еще не кончилась, а на сцену стройными рядами вышли дети старших классов начальной школы. Они выстроились полукругом. Заиграла музыка. Зрители затихли. И звонкий детский голосок взметнулся к потолку, заиграл там, как бабочка, забился и понесся над рядами, заставляя взрослых важных людей теплеть лицами и улыбаться. К голосу солиста прибавился дружный хор. Дети пели песню:

                То березка, то рябина,
                Куст ракиты над рекой,
                Край родной, навек любимый,
                Где найдешь еще такой?

Мальчики в белых рубашечках с галстучками и черных брючках, девочки в сарафанчиках. Чисто вымытые, гладко причесанные дети.
Взрослые важные люди смотрели на них, слушали их и умилялись. Не было в зале лица, которое не расплылось бы в умилении при взгляде на этих детей. Даже девушка-журналистка, оторвавшись от своего блокнотика, замерла в теплой улыбке, глядя на сцену. Один я оставался хмурым.

Дети закончили свою песню, зал грохнул аплодисментами. Дети синхронно поклонились и цепочкой покинули сцену. Сменяя их, к микрофону вприпрыжку выбежал мальчик-зайчик в шортиках. У него были белокурые волосы и голубые ангельской чистоты глаза. Я похмурел еще сильнее. Словно бы мальчик-зайчик-ангел, тщательной промывкой мозгов подготовленный к закланию, приблизился к жертвенному алтарю – сомнамбулическое блаженство на личике, ручки вытянуты по швам – и важные дяди, заполнившие амфитеатр, облизываются в предвкушении жертвы. Все они – опытные жрецы и знают, что последует далее: к алтарю выйдет избранный жрец в золотом одеянии, умастит лоб мальчика елеем, возложит его, покорного, на алтарь и принесет в жертву всем этим толстым важным господом, взирающим из зала на сцену. Потом он будет бросать кровоточащие куски расчлененного мальчика в зал, господа с львиным рыком, вырывая куски друг у друга, будут жрать сладкое жертвенное мясо. И теплая кровь будет стекать по их сверкающим, лощеным щекам.

Мальчик-зайчик-ангел, не дожидаясь окончания аплодисментов, приблизился к микрофонной стойке и начал громко, звонко, как его учили, читать стихотворение.
Слышно было достаточно хорошо. Однако тут на сцену выбежал суетливый человек весь в  черном и согнул микрофонную стойку так, чтобы микрофон находился на уровне рта мальчика.

И тогда голос юного чтеца буквально оглушил нас. Звонкий, чистый, усиленный микрофоном голос вопил, распирая стены зала, вырываясь через щели наружу, давил на наши барабанные перепонки:

У меня растут года,
Скоро кончу школу.
И куда идти тогда?
Где учиться снова?

В колледж или институт
Мне держать экзамен?
И в какой? Хочу я тут
Обсудить всё с вами.

Мне призвание моё
Нужно не для смеха,
А чтоб дорожкою прямой
Двигаться к успеху.

Хорошо бы стать врачом
И лечить людей
Помогать им день за днём,
Чтобы не болели.

Инженером хорошо
И рабочим тоже.
Архитектором еще,
Умным и хорошим.

Много-много есть профессий
Важных и полезных.
Как своё найти мне место?
Чтоб трудиться честно?


Подскажите мне друзья,
Тётеньки и дяди,
Где дороженька моя
И в конце награда.

Стать хочу я, как и вы,
Важным человеком,
Уважение внушать
И большим и детям.

Я учебы не боюсь
И трудов великих,
Лишь бы знать, что верен путь,
Выбранный навеки.

Очень нужен ваш совет,
Укажите мудро,
Натолкните на ответ,
Я ведь очень юный.

Прям не знаю, как мне быть.
И не сплю ночами.
Выбрать надо, а не плыть
По теченью стада.

Не могу я сам понять,
Что мне в жизни надо.
Я люблю гулять, играть.
Этого ведь мало?



Это был вопль отчаяния, вопрошание к небесам, пронзительный крик, мольба о помощи. Слушатели на первых рядах натужно улыбались и потели. Все понимали, что зря человек в черном нагнул к устам мальчика микрофон. Приятные ощущения от жертвоприношения нарушились оглушительным криком жертвы.
Мальчик умолк. Зал облегченно вздохнул – словно волна отступила. Под вялые аплодисменты мальчик вприпрыжку удалился со сцены. Я подумал, что этот мальчик не умеет передвигаться по-нормальному, ровным шагом или бегом, – он всегда припрыгивает, возвращается из школы домой или идет в школу, гуляет по улицам, либо же переходит из комнаты на кухню у себя дома – он постоянно скачет. Всюду, куда бы ни упал его взгляд, он видит квадраты «классиков».
Приблизилось начало главной части церемонии. Люди в креслах тяжко заворочались, на их лицах стало проступать выражение ответственности за судьбы жителей нашего города, личная заинтересованность каждого в жизнях вообще всех людей на Земле. Настолько ответственными казались эти лица. И на всех выражение было примерно одинаковым.

В следующие два часа на сцену выходили ответственные лица различных профессий и говорили много серьезных, нужных, полезных слов. Как я понял, каждый оратор являлся передовиком в профессии, которую представлял.

               


                Врач.



- Я очень рад присутствовать на этой сцене перед самыми, не побоюсь этого слова, уважаемыми людьми нашего города, - врач слегка раскланялся. Самые уважаемые люди нашего города внимательно, почтительно слушали.
- Ни для кого не секрет, что мои коллеги, врачи городских поликлиник, хирурги и простые терапевты, сельские доктора, в своей работе совершают ежедневный будничный подвиг, они борются за жизнь и здоровье людей, не взирая на нищенскую зарплату, собственное здоровье, допотопное оборудование и нехватку лекарств. Руководство нашего города, - доктор снова слегка поклонился, - делает все возможное, чтобы наши больницы выглядели достойно. Спасибо нашему мэру за выделенные средства на модернизацию городской клинической больницы №2. Я 30 лет своей жизни отдал этой поликлинике, наблюдал её расцвет, расширение, трудные времена. Еще недавно, когда в стране происходил полный развал, и многие учреждения были обречены на вымирание, я не покинул своей родной больницы. Вместе с самыми мужественными и преданными своему делу врачами, фельдшерами, медсестрами, мы сохранили нашу поликлинику, как ни тяжело нам порой приходилось. Сейчас, слава богу, смутные времена позади. У нас - самое современное оборудование, новый корпус, превосходные палаты и кабинеты. О таком мы только мечтать могли. А еще вчера мы, кучка полуголодных врачей, в плохо отапливаемых палатах, при неработающих аппаратах искусственной вентиляции легких, с минимумом медикаментов и инструментов, проводили сложнейшие операции на брюшной полости. Мы старались не покидать хирургическое отделение, ведь это как доменная печь – один раз остановил, потом очень трудно будет зажечь снова.

Много пациентов умерло. Никогда не забуду страшную зиму девяносто третьего. Мы оперировали в шерстяных перчатках, надетых под резиновые, чтобы пальцы не замерзали. Лекарственные растворы в капельницах превращались в лед, кровь прилипала к холодным металлическим инструментам, пар вырывался через марлевые повязки. Почему же мы соглашались оперировать в столь невыносимых условиях? Иного выхода не было. Пациенты были обречены. Единственным шансом для них оставалась операция. И в других больницах ситуация была едва ли не хуже. «Такого даже в войну не было», - сказал наш санитар-ветеран Печёнкин А. А.
Чтобы хоть как-то согреться, мы пили спирт, поили им пациентов, тех, кого еще было можно, и, в общем-то, не унывали. Кто-то принес гармошку. Почти у всех пациентов имелись кипятильники. Хотя это и запрещено, мы закрывали глаза на то, что пациенты кипятят в палатах воду, чтобы заварить чай. Без горячего чая просто невозможно было выжить. На улице метель, мороз под тридцать градусов. Все дни и ночи я с группой товарищей проводил в больнице. Поскольку домой без зарплаты было стыдно возвращаться. Многим из нас жены так и сказали: без денег не приходи. И я их понимаю – надо было кормить детей. Многие врачи, надо сказать, хорошие специалисты, не выдержали, ушли в коммерцию, переместились из родной больницы в ларьки, где торговали поддельными ликерами, сигаретами, печеньями с просроченным сроком хранения; я их не осуждаю, каждому надо было кормить семью.

Хорошо в смысле морального настроя было тем семьям, в которых оба супруга работали в больнице. Тогда они оба дни и ночи напролет проводили в больнице. С ними находились и дети их. Дети, временно оставив школу, находились в больнице со своими самоотверженными родителями-врачами. Они играли с ходячими больными в мяч, а с лежачими в карты или шашки. И тоже, надо сказать, вносили ощутимый вклад в дело излечения больных; они поднимали полузамерзшим голодным больным настроение. А родители их боролись за жизнь очередного пациента в процедурных кабинетах и операционных. Однако, как я уже сказал, в целом было весело. Дети играли, гармошка звучала, спирта пока что хватало. Нам приходилось очень не просто, но мы не унывали, потому, что не имели права унывать.
 Сейчас все изменилось в лучшую сторону, но нет-нет, да и вспомнится  та холодная ночь 93-го. В такие моменты мы, кучка, можно сказать, ветеранов соберемся в физкабинете, отгородим себе ширмами уютный уголок, достанем кипятильники, а кто и бутылек со спиртом, сомкнемся поседевшими головами и начинаем вспоминать те трудные, но романтические дни. А тех, кто ушел в ларьки, я не осуждаю. Хочу только сказать, что никто из них так и не вернулся. Как бы ни трудно порой приходилось, из больницы, из своей профессии, своего предназначения, нельзя уходить, если не желаешь потерять себя.
Но я не об этом хотел поговорить. Я хотел в общих чертах рассказать, что значит - быть врачом.

Некоторые люди других профессий считают, что профессия врача – это особая профессия. Врачи как бы отделены в особой касте от людей всех остальных профессий. Да, это каста – лишь врач поймет врача – наша жизнь строится, стало быть, по несколько иным законам, чем жизнь прочих людей. Эти законы более высокие. Врачи, прошедшие испытание тех ужасных дней, когда даже хлеба не на что было купить, являются истинными врачами, то есть носителями высоких законов человеколюбия, сострадания и высшей правды. Ведь мы работаем не ради денег и, это ясно как день, не ради собственного благополучия и, сейчас, быть может, я скажу крамольную вещь, не ради высоких идеалов, которые якобы нами движут. Да, спору нет, мы живем по более высоким законам, чем остальные люди, но, что я хочу сказать, не следует их путать с романтическими идеалами, привлекающими некоторых молодых людей в нашу профессию. Законы высокие, но они далеки от романтических идеалов, как далек огонь звезд от прекрасной картины ночного неба. Огонь звезд – это страшные температуры, протуберанцы, радиоактивные излучения.

А люди, любуясь звездочками, ничего такого, конечно же, себе не представляют. Врачи обречены всюду видеть истинное положение вещей – они всюду видят ужасные температуры, протуберанцы, радиоактивные излучения. В этом мы сродни ученым. Но мы смотрим не на звезды, а на человека. Нет, наверное, на земле более трезвой и прагматичной профессии, чем хирург. Или пусть даже простой терапевт – ведь он тоже видит человека насквозь.
Прежде чем стать врачом, человеку нужно 7 лет проучиться в институте и потом, он ведь не сразу становится врачом, уже в больнице на своем рабочем месте молодой специалист несколько лет набирается опыта у своих старших коллег.
Вот я сказал, что обыкновенный человек, глядя в ночное небо, любуется звездочками, млечным путем, большой и малой медведицей и так далее. Он восхищается воображаемой красотой. А глядя на какого-нибудь человека, например, на молодую женщину, он восторгается человеческой красотой, имея самое смутное представление, чем обусловлена данная красота - он видит, опять же, не реального человека, а некую воображаемую красоту. В своей профессии он может быть прекрасным специалистом. Если он инженер, он, глядя на какой-нибудь сложный бытовой аппарат, знает, что находится внутри этого аппарата. Техника для него не представляет чуда, поскольку он знает её устройство, конфигурацию, свойства, чему его так долго учили в университете. А устройство человека ему неизвестно. Поэтому в отношении той же понравившейся ему женщины он пребывает в романтическом неведении, а иногда даже сочиняет про женщину фантастические истории, накидывая поверх её облика сотканную воображением вуаль.
Врач не может находиться в состоянии романтического неведения по отношению к человеку, как бы ему порой этого не хотелось. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

Инженер в прекрасную летнюю ночь сидит с любимой женщиной на лавочке. Влюбленная парочка любуется звездами. Они наслаждаются волшебными образами любви, переживая необычайный подъем чувств, восхищение, эйфорию.
 «Это счастье любви и молодости. Как это чудесно – сидеть с ним рядом, держать его за руку, ощущать его тепло. Это волшебство любви. Ради этого стоит жить», - думает, пребывая в некоторой экзальтации, женщина.

Для врача, хотя иногда он рад бы об этом забыть, в эйфории влюбленных нет никакого волшебства. Он знает, всему виною гормоны, эндорфины, ферромоны, тестостерон, эстрогены, физиология, сложные биохимические реакции, которыми современная наука способна объяснить практически все переживания и поступки людей. Врачи, а в особенности хирурги и нейрохирурги, больше не способны разделять иллюзии людей, далеких о медицины, то есть не посвященных, иллюзии, из которых соткана их жизнь. Общаясь с себе подобными, врачи невольно объединяются в касту, внутри которой царствуют иные законы. Признайтесь себе, что у вас бывали моменты, когда вы, окидывая взглядом общество, отмечая про себя группы людей, виды их деятельности, вы легко подгоняли каждый вид человеческой деятельности под простые стереотипы, объясняющие причины и последствия, и одна большая преимущественно белого цвета группа вводила вас в затруднение – это группа людей в белых халатах, называемая врачами.
 Врачей трудно поместить в один ряд с другими профессиями, где-нибудь между учителем и милиционером. Врачи стоят как бы в стороне и над. Поскольку вам трудно понять этих, порой похожих на современных магов людей. Вам хочется преклоняться перед ними, как в древности все люди преклонялись перед жрецами, от которых зависело их здоровье, благополучие, сама жизнь. Жрецы являлись кастой посвященных. Современные врачи также для обывателей порой предстают посвященными. И самое поразительное – врачи могли бы быть очень богатыми, ведь от их работы зависит самочувствие даже руководителей государства и олигархов, тела которых состоят из тех же органов, что и тела простых людей. Однако, и все это видят, врачи далеко не богаты. Следовательно, не ради денег они трудятся, в их системе ценностей деньги и материальное благополучие занимают не первое место. Ради чего живут и трудятся врачи? Впрочем,  в других странах, в США, например, профессия врача очень доходна.

Я как хирург со стажем и теперешний руководитель больницы имею право говорить за всех врачей, по крайней мере, за тех, которые трудятся в нашей больнице. Нас не вдохновляют романтические иллюзии большинства наших пациентов, нам не нравятся многие фильмы и песни, в которых воспеваются те же иллюзии, поэтому мы не так часто смотрим телевизор и ходим в кино, под отдыхом мы подразумеваем не то, что люди других профессий.  Для хирурга отдых – это обыкновенная релаксация, он уже не может плакать в кинотеатре или находить смысл жизни в любовных приключениях, иначе бы он был человеком с двойным стандартом душевной жизни: с одной стороны – полная свобода от иллюзий, с другой – намеренное вызывание в себе каких-то сентиментальностей, обусловленных иллюзиями. Когда хороший, посвятивший всего себя своему делу хирург, а только так может получиться хороший хирург, говорит, что ничто человеческое ему не чуждо, не верьте ему, он лукавит, чуждо, многое из человеческого ему уже чуждо.

У несведущего человека может создаться впечатление, что хирург, потерявший способность радоваться простым человеческим вещам, находится в отчаянном положении. Он холоден, одинок, печален. Ничего подобного. У него другие радости. Это не те радости, в том смысле, в каком вы обычно их понимаете. Ведь он посвятил себя своей работе, сложнейшей работе, требующей предельной концентрации всех сил и полнейшей самоотдачи. Как объяснить те высоты духа, которых хирург достигает в крайнем сосредоточении на исходе пятичасовой операции? И когда операция заканчивается удачно. Когда, кажется, вся психика выпотрошена, и единственное чего хочется – это упасть и уснуть. Отдых для хирурга – это обычная релаксация, расслабление, дабы быть готовым к следующей операции. Для такой релаксации много денег не нужно. Достаточно тишины, чистого воздуха, покоя.

Так он и живет. Жизнь должна приносить радость. Иначе, зачем жить? Радость хирурга похожа на сверкание скальпеля в тот момент, когда глаза заливает пот, когда не чувствуешь ног, когда надо сделать последнее, самое трудное усилие, чтобы человек выжил. Скальпель в этот момент вспыхивает отражением ярких ламп на какие-то полсекунды; на эти же полсекунды вспыхивает высшая точка существования хирурга – радость, больше похожая на полное отрешение от всего человеческого, ради жизни чужого человека, ради того, чтобы тот продолжал испытывать тепленькое счастьице от своих иллюзий, чтобы просто жил.
Скальпель вспыхивает и гаснет. Операция завершается. Остается нечеловеческая усталость.

Так давайте же поаплодируем этим самоотверженным людям в белых халатах, которые живут ради того, чтобы жили мы.

Бурные аплодисменты. Первым встал мэр, за ним – все остальные. Я, прячась за спинами вставших, оставался сидеть и не аплодировал. Девушка-журналистка также сидела, но она в отличие от меня несколько раз хлопнула.
После аплодисментов врач назвал фамилию своего коллеги, которого ему выпала честь представлять на соискание звания «Врач года».





                Военный.



- Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, товарищи. Я, являясь полковником ПВО, вышел на эту сцену, чтобы представить простого служаку, отдавшего все свои силы и способности простому делу защиты Родины. Хочу, как и предыдущий товарищ, немного поговорить о профессии военного. И, наверное, оспорить её особенность. Вот врач говорил, что представители его профессии - самые далекие от иллюзий и всяческих сантиментов люди, что они, как бы находятся сверху над всем обществом в своем понимании истинных причин поступков и переживаний различных чувств. Поэтому они объединяются в особую элитарную, стоящую над всеми, группу людей в белой форме. Кажется, что все, что он сказал, правда, только слово врачи в его выступлении надо заменить словом военные. Мы тоже не умеем плакать над сентиментальными фильмами и умиляться красотой звездочек.
Так нас вымуштровали. Наблюдая небо в темное время суток, главные наши мысли касаются не красоты млечного пути, а возможности ночного воздушного нападения вероятного противника. Касательно людских заблуждений о жизни: пусть гражданские сочиняют какие-то высокие идеалы о жизни, нормы добра и справедливости, пусть упиваются красотой и надеются на то, что когда-нибудь она спасет мир. Красота никогда не спасет мир. А спасут его трезвые, реально мыслящие мужчины. Кому, как ни нам, военным, знать, что жизнь протекает в соответствии с жесткими законами вечного противостояния, управляема стратегиями, вытекает в тактические действия? Надеюсь, что это не будет открытием военной тайны: всегда, во все времена, пока существуют вооруженные силы, в мире ни на минуту не прекращается холодная война всех против всех. Заключаются временные перемирия, стратегические союзы, альянсы – всегда происходит передислокация сил, расстановка фигур на мировой арене невидимых боевых действий. Красота, всё остальное - гражданские забавы, игрушечки и финтифлюшки. Так кто из представителей всех профессий наиболее посвящен в истинное положение вещей?

Мы, военные, знаем, что все, абсолютно все рода человеческой деятельности, направлены на то, чтобы страна получила стратегическое преимущество над вероятным противником. Война ведется всегда, хотим мы того или нет. Научный потенциал страны направлен на разработку новых видов вооружения, и попутно сделанные на этой ниве открытия используются в мирной жизни. Экономика должна приносить стране дивиденд, чтобы больше было финансовых возможностей для той же науки и других родов деятельности, каждая из которых является частью глобальной стратегической программы. Существует такой вид завоевания, как экономическое и, в конце концов,  культурное. Наверное, населению не нужно об этом знать - каждый пусть занимается своим делом: врач лечит, учитель учит, строитель строит - но я убежден, любой руководитель должен знать, что во все времена над страной и над народом нависает угроза исчезновения. Как это может произойти? Очень просто. Если не путем физического завоевания, то культурного, что и происходит сейчас в нашей стране. Соединенные Штаты Америки культурно с помощью индустрии киноразвлечений завоевывают не только нас, но и другие экономически ослабленные страны.

С юга нас подпирает полуторамиллиардный Китай. Если мы ослабим политику сдерживания, основанную на наших стратегических силах, Китай без лишних слов вежливости затопит просторы нашей Родины своими людскими  ресурсами. Они уже сейчас смотрят на Сибирь, как на свою кладезь природных ископаемых, леса и прочих богатств. Китайцы, дай им волю, вытопчут наши леса и съедят всю живность до последней ящерицы. Русский народ растворится в китайском и антропологически просто-напросто перестанет быть. Исчезнет русский язык – народообразующая структура. Язык – это все, что у нас осталось. Традиции вытравлены, выкорчеваны с корнем семьюдесятью годами правления советской власти. Они пытались насадить какие-то искусственные, утопические, имеющие не глубокие, целиком теоретические корни,  традиции, отдающие кубизмом и футуризмом, каковые не прижились. А если кое-как и прижились, то десятью годами после перестройки изничтожились. Русский народ остался без традиций. Это самое страшное, что вообще может произойти с народом. Отсюда хаос, бессмысленность, уязвимость, жалкие попытки восстановления дореволюционных ценностей. Следующий шаг – поглощение иноязычной культурой, исчезновение языка и народа как такового.

Люди останутся жить, те немногие, кто еще будет наличествовать. Демографическая ситуация говорит, что численность народа катастрофически сокращается. Люди вольются в носителей иной культуры, ассимилируются, жить останутся, но народ-то, русская культура, исчезнут, как исчезли индейцы в Северной Америке, как исчезают коренные народности Севера. Печальный прогноз? Это не прогноз, это военный стратегический расчет варианта возможного развития ситуации.

Насчет Китая. Их много, но вряд ли они нас ассимилируют. Слишком чуждая культура. А вот англосаксонская культура многим россиянам нравится, им нравятся западные модели общества, ценности, образ жизни. Они – либералы, демократы, уже строят здесь у нас их образ жизни. Останется только прийти им и заставить всех заговорить по-английски. А тех, кто не хочет, согнать в специальные зоны. Я, конечно, утрирую. Но неужели непонятно, что война никогда не прекращалась?

Я вот тут, до начала заседания, посмотрел голливудский фильм, «Слезы солнца» называется. Кто видел, поймут, что этот фильм типичнейший образчик проамериканской пропаганды. Доблестные американские солдаты выведены в нем, как и в большинстве голливудских боевиков, носителями абсолютного добра и справедливости. Типичная пропаганда. Прямо-таки хочется пригласить американскую армию к себе, чтобы она защищала нас от всего не американского. Там показано, как в Африке спецподразделение США совершает подвиги во имя гуманности и справедливости. Становится понятно, что высшая гуманность способна существовать только под звездно-полосатым флагом. Американские солдаты самые лучшие, американская демократия самая справедливая, только США несет всем свободу вместе со своим образом жизни и государственной моделью. Страны третьего мира и сами не заметят, как превратятся в дополнительные штаты Соединенных штатов. Либо же их сырьевые утилиты.
Война не прекращается. Каждое государство выживает, как может. США добивается абсолютной гегемонии, всепланетной власти. И это ни чья-то конкретная воля, а глобальные геополитические процессы.

 Кому, как ни нам, военным, видеть насквозь истинную природу человека? Человек воевал, воюет, и еще долго будет воевать: в быту, прикрываясь шаблонными моральными принципами, внутри страны, воздевая над головой демагогические лозунги, между странами, провозглашая размытые идеалы свободы и демократии. Главной стратегической целью для человека всегда  была, есть и будет власть. Такова природа человека. И мы, военные, учимся, живем и работаем в соответствии с реальными законами существования человечества, то бишь с законами войны. Поэтому нам иногда кажется, что все прочие люди удручающе слепы. Они не видят, что происходит на самом деле, кто кого завоевывает, кто где подготавливает плацдарм или проводит рекогносцировку.
У нашей страны еще есть шанс выжить – ведь нас не так уж и мало, если сравнивать с коренными народностями Севера.

Полковник резко закончил свою речь и пошел прочь со сцены. В зале, прежде чем раздались аплодисменты, секунд десять стояла мертвая тишина. Видимо, господа были впечатлены неожиданной откровенностью речи полковника. И каждый мысленно желал восстановить в голове изрядно подпорченную картину радужной, мирной, в кои-то веки свободной жизни в нашей многострадальной стране.
Журналистка справа от меня, чему-то ехидно улыбаясь, строчила в блокнотике. Прядь её красно-коричневых волос скрывала глаза с профиля, видны были только поблескивающие плоскости очков.





                Бизнесмен.



На сцену поднялся плотный, с короткой толстой шеей и маленькими подвижными глазками, лысый господин в отличном костюме и лакированных туфлях.
- Добрый вечер, уважаемые дамы и господа, добрый вечер, уважаемый мэр, врачи, военные и все остальные. Я не особенно хорошо умею говорить, поэтому буду краток.

Сначала я хотел отделаться общими фразами, стандартным, заранее подготовленным выступлением, но после речи полковника, правдивой и потому несколько резкой, решил говорить тоже откровенно.

Многие люди не любят сейчас бизнесменов. Считается, что мы, вертясь в обществе, наживаясь за счет трудящихся, сами не способны создавать ценности. И, однако же, в материальном отношении живем лучше всех. К нам упорно прикрепляют ярлыки беспринципных ловкачей, бессовестных воротил, главной целью для которых в жизни является нажива. Что на это ответить? Я не собираюсь оправдываться. Скажу одно – мы не понимаем подобных осуждений, соответственно, нас они мало тревожат. Не понимаем, поскольку нам некогда вникать в смысл пустых разглагольствований. Всё это эмоции. Мы прислушиваемся только к тем, кто реально способен отнять у нас деньги.

Хочется сказать, что у таких, как я, действительно, главным приоритетом в жизни является прибыль, финансовая выгода. Это главное, это наша цель, и мы всеми доступными средствами стремимся к ней. Можно сказать, что мы создаем рабочие места, строим коммуникации, финансовые отношения, торговлю, рынок, без которых экономика существовать не способна. Но ведь большинство из нас даже не задумывается об общей картине складывающихся в нашем обществе отношений – мы озабочены единственной вещью – личной выгодой, а все остальное вышеперечисленное образуется попутно, благодаря нашей деятельности.

Если бы у нас не было свободных рыночных отношений, то, конечно, свободный бизнес был бы запрещен, и нас бы не появилось в стране. Но, что делать – эксперимент советской власти закончился печально. Пока что человечество не выдумало ничего лучше рыночных отношений. Все остается по старому – главной движущей силой человека является материальный стимул. Я плохо себе представляю мотивы людей, трудящихся бескорыстно. Наверное, остались еще такие люди. Их логика мне непонятна. Они трудятся, наверно, ради какой-то высшей идеи, быть может, какие-нибудь фанатики-ученые, или принципиальные бедные преподаватели, честные еще по совковым понятиям инженеры. Вероятно, они-то и создают ценности. А мы, торговцы, предприниматели, перераспределяем эти ценности, формируем потоки ресурсов, организуем, в конце концов, производство, чего они сделать не могут, поскольку это не их специальность. Производство мы организуем самым выгодным образом, потому, что делаем это для собственной выгоды.

Если говорить честно, большинству из нас, нынешних дельцов, глубоко наплевать на то, что там в итоге для общества получается – какие-то предприятия, валовой продукт, стратегический план. Если это наше собственное предприятие, нам важно одно: чтобы отдача от него была как можно более высока. Если нам выгодна высокая зарплата рабочих, хороший социальный пакет, то мы делаем это, если нет, то нет. Если предприятие больше не рентабельно, мы продаем его по частям или организуем банкротство, чтобы перейти к более выгодным делам. На людей, которые потеряют работу, в данном случае нам наплевать. Мир бизнеса жесток, нам некогда думать о социальной справедливости, о положении людей в обществе, о добре и зле. Поверьте, если какой-нибудь бизнесмен занимается благотворительностью, то делает это с единственной целью: поднять свой престиж, сделать своей фирме рекламу или уйти от налогов.

 Я с утра до ночи нахожусь на работе. Можно сказать, что вся моя жизнь превращена в работу. Нет такого, чтобы в восемь утра я вошел в офис, с 12-ти до часу обед, а в пять вышел из офиса и до следующего дня свободен. Иногда я чувствую себя одиноким, свободным, старающимся выжить волком. Я никому не служу, ни на кого не работаю, государство рассматриваю не как защиту, а как конкурента или же как далеко не дружественную мне мощную структуру, с которой волей-неволей приходится договариваться.

По сути, холодная, рискованная, не уютная жизнь. Вечный расчет, вечная необходимость быть сильным, я уже сросся со своими толстыми стальными доспехами, хотя по виду этого не скажешь.

Я давно не встречал человека открытого, говорящего то, что думает, старающегося передать то, что чувствует. Остались еще такие? Все перед выходом из своего дома-убежища напяливают на себя образ, тот, который, по их мнению, принесет им наибольшую выгоду. Образ энергичного, остроумного, проницательного, успешного потенциального партнера, либо же, когда надо кого-то пугнуть, образ могущественного жестокого воротилы. То, что в человеческой жизни есть какие-то другие цели, кроме денег, многие просто позабыли.
Понимаете, вот я смотрю, например, иногда на какого-нибудь нищего интеллигента, худого, сутулого, в очочках, я ведь зачастую и за человека-то его не принимаю. Я даже не представляю себе, что он живет в каком-то своем духовном мире и служит там своим каким-то высоким идеалам, в сравнении с которыми деньги – просто грязь. Это я  сейчас так говорю. Да, действительно, нищий интеллигент, возможно, считает себя духовно выше всех нас вместе взятых дельцов. У него там какие-то свои особые отношения с миром, с космосом, может с духами общается, еще что-то. Но фактически-то он, реально, для меня - букашка, он ничего из себя не представляет по жизни, его мнение для меня ничего не значит, поскольку он ничего мне не способен сделать. Чисто по жизни он для меня никто. Как бы это объяснить в  картинках? Ну вот, например, ситуация из анекдотов: помял интеллигент на своем жигуленке мой джип, так я легко, вне зависимости от того, кто прав, кто виноват, могу содрать с него три шкуры. Да я просто морально его задавлю. Ведь он по жизни не силен, он вообще плохо ориентируется в реальной жизни. А у меня деньги, связи, опыт, знания, как в нужных случаях обойти закон или заставить его работать на себя. Да я раздавлю его как клопа, даже не подумав о том, что у него там какая-то потрясающе богатая духовная жизнь. Я не просто финансовый воротила, моя работа – это умение жить в реальной жизни. Я смотрю на жизнь не предвзято и автоматически произвожу верную расстановку сил. Нужно смотреть фактам в лицо – именно поэтому мы имеем лучшие условия для жизни, реально имеем лучшую жизнь, потому что всегда для нас это главная цель.

На данный момент я обладаю - налоги все уплачены, не беспокойтесь -  тремя большими квартирами в элитных домах в престижном районе города, у меня два загородных дома – по двадцать миллионов за каждый, есть недвижимость за рубежом. У меня четыре автомобиля: мазерати, тойота-лексус, хаммер и БМВ седьмой серии. Хочу купить АУДИ-ТТ, чтобы подарить сыну. В чем конкретно состоит моя работа, позволяющая все это иметь, сказать сложно. Да я уже, в общем-то, сказал: работа эта – умение жить, если хотите, вертеться, в преследовании единственной цели – материальной выгоды. А то, что у меня это так хорошо получается, в этом, наверное, и состоит мой талант, я оказался человеком не глупым. Употребив все свои умственные способности на достижение материального процветания, я получил то, что имею. Никаких ценностей, действительно, я не создал, ничего полезного для человечества не изобрел, не сконструировал, картину не нарисовал, гайку не выточил. Правда, вот, при участии моих капиталов в городе появились известные всем суперсовременные торговые комплексы, но ведь это не моя лично заслуга, а работа моих денег, из которых архитектор получил свою зарплату. Я честно считаю, что саму по себе ценность этих красивых зданий создал архитектор, прораб, бригадиры, строители и прочие люди, конкретно занимавшиеся строительством. А моя заслуга лишь в том, что я направил финансовые потоки так, чтобы часть из них позволила возвести эти объекты. Очень легко возомнить самого себя главным создателем, а не рабочих и архитекторов. Но на этот счет я иллюзий не питаю.
Поэтому прошу многоуважаемую комиссию отменить номинацию «Бизнесмен года». Я не знаю ни одного человека, достойного этого странного звания. Бизнесмен – это действительно не профессия, потому я считаю, бизнесмен года сказать нельзя, так, как мы говорим врач года, учитель года и так далее.

И еще. Полковник затронул тему кино. Я тоже пытался посмотреть сегодня в этом зале до того, как началась церемония, американский фильм «Слезы солнца». Я не собирался смотреть, я вообще редко хожу в кинотеатры. Но сегодня приехал по ошибке раньше. Можно было и потратить эти два часа, как деловому человеку с большей пользой, но я никогда не был раньше в «Киномаксе-Победа» и вот решил остаться. Превосходный современный зрительный зал, акустика… и еще, я решил вспомнить молодость и отдохнуть. Устроился в уютном кресле. Фильм начался. «Американский боевик», - с удовольствием подумал я, предвкушая радость просмотра. Из всех фильмов мне больше всего нравятся боевики и приключения. В общем, через пять минут я уснул. Собирался фильм посмотреть и, вот, уснул. Ну, тоже неплохой отдых.

Фильмы уже не способны вызывать во мне движения чувств, как это было в молодости. Там вроде бы речь шла об Африке. Ну и что? Недавно я ездил с друзьями в Африку на охоту, настоящее сафари. А фильм – это выдумка, фантазия. Не хочется на него время тратить.

 С точки зрения бизнеса наши кинопровайдеры получают неплохие барыши от проката голливудских фильмов, а тот факт, что отечественное кино, вытесняемое ими, затухает, их не больно-то волнует. Государство, конечно, может законодательно ограничить прокат иностранных фильмов, надеясь таким образом поднять отечественное кинопроизводство, но в последнее время государство в принятии решений поступает, как бизнесмен, а поэтому вряд ли поток иностранных фильмов прикроют. Не знаю, выгодно ли поднимать отечественное кино с точки зрения долгосрочных планов, но сейчас народ на наши фильмы по той же цене билетов, что и на западные блокбастеры, не пойдет. Пойдет на отечественные блокбастеры, но они ведь - жалкая подделка тех же западных.
Я, как бизнесмен, спекулировал бы голливудским продуктом до тех пор, пока выгодно. А поднятие отечественного кино в сути преследует несколько иные цели, чем ежеминутная нажива.

Ну ладно, что-то я разговорился не на свою тему.
Главное, что хотел и так честно, как было возможно, я  сказал, а остальное скажут другие. Спасибо за внимание. Будьте здоровы. Желаю всем счастья и финансового благополучия. Позвольте удалиться с церемонии. Дела.


               
               
                Учитель.



Это была худенькая, сутулая, немолодая учительница русского языка и литературы. На ней был пуховый серого цвета кардиган, зеленая суконная юбка, сиреневая рубашка с крупной брошью в воротнике. Черные с проседью волосы, собранные на затылке в кокон, делали её похожей на престарелую японку. Женщина держала руки впереди себя, нервно сжимая ладошкой ладошку, а то и переплетая пальцы. Она стояла перед микрофоном немного боком, чуть повернув и наклоняя голову к залу.
После обычных слов приветствия она начала свою речь, несмело, сбивчиво, негромко:
- По детям нашим мы видим, как стремительно меняется наше общество. Ведь дети - это отражение своих родителей. Люди дичают – порой с отчаянием думаю, что единственные культурные люди, которые еще остались в нашем обществе, – это учителя. И мы, кажется, живем, как сказал уважаемый предыдущий оратор, в  каком-то своем вымышленном мире, отгораживаясь от дичающих людей какими-то своими духовными принципами. А правы ли мы? Не обречены ли мы, остатки культурных людей, на вымирание, как индивиды не приспособленные к суровым реалиям теперешней жизни? И куда в таком случае катится наша страна? И не только наша. Куда катится весь мир?

Толстой, Достоевский, Чехов, Тургенев, неужели мы станем последним поколением, помнившим их имена? Такое впечатление, что великие русские писатели не нужны больше русскому народу. Их мысли, идеи – это мысли и идеи людей, обреченных на вымирание в теперешнем дичающем мире. Неужели мы вступаем в эпоху кибернетического варварства? Дети не читают книг, не ходят в театр, вместо этого они предпочитают, извините меня, американские блокбастеры и компьютерные игры.

Упомянутый выше блокбастер «Слёзы солнца» я не видела и, надеюсь, никогда не увижу. Я вообще предпочитаю театр и старые советские фильмы. А «Слёзы солнца» и все прочие, преимущественно голливудские фильмы, захватившие наши кинотеатры, мне трудно назвать произведением искусства. Теперь задумайтесь, что происходит: подавляющее большинство народа питается этими культурными суррогатами и не желает больше смотреть настоящие фильмы, говорят, что это скучно, занудливо. Народу больше неохота думать, чувствовать, переживать. Им подавай отупляющую, извините меня, жвачку. Мне лично все это осознавать очень грустно.

Возможно, сами американцы – они никогда и не отличались повышенными духовными запросами, нация делателей, так исторически сложилось, довольны таким примитивным киноискусством, но мы, некогда самый читающий народ в мире, неужели способны удовлетвориться таким кино? Теперь уже, как ни печально это осознавать, мы не самая читающая страна в мире.

Не хотела затрагивать больную для меня тему, но, видимо, придется. Люди перестали читать. С чем это связано, могу только догадываться. Если читают, то глупую, отупляющую бульварную литературу, так называемое чтиво. Читают в общественном транспорте, или в других местах, чтобы скоротать время и больше не для чего. Всё. Приехали. Идеи великих писателей больше не имеют смысла. Мало того, они вредны, поскольку заставляют думать и сомневаться. А думать и сомневаться, извините меня, некогда, надо зарабатывать деньги, рвать, хапать, пока все рвут и хапают. В ужасной стране мы оказались.

 Сколько у нас было волн эмиграции? Три? В революцию 17-го, в годы сталинских репрессий и гонений, в перестройку. Допустим, что три. Наступило время четвертой. Самой немногочисленной. В последнюю волну эмиграции люди уезжали за хорошей, обеспеченной, комфортной жизнью. В теперешнюю, кучка оставшихся культурных людей, которых во все времена мало интересовал комфорт, побегут от хамства и варварства, распоясавшихся в нашей стране. Нет, слава богу, никто никого вроде бы не преследует, но все трудней и трудней становится дышать в атмосфере всеобщего бескультурья. Мы ждем, надеясь, что, может быть, все еще наладится. Да и куда нам бежать, выросшим на Толстом, Достоевском, Чехове? Не в Америку же, толстеющую на бургерах, жареной картошке и кока-коле. Наверное, во Францию, нас немного и нас примут. Французское правительство, кстати, активно содействует развитию своего французского кино, и французские фильмы всегда мне нравились, и там, мне кажется, еще осталась литература. Но… Но… все-таки не хочется уезжать. Россию, что превратилось в печальную традицию, покидают самые лучшие люди. Остаются варвары и калеки, извините меня. Хочется верить, что если лучшие люди перестанут уезжать, то страна изменится к лучшему. Ибо страна – это люди. Я не права? Я надеюсь, что четвертой волны эмиграции никогда не будет. И различные общественные начинания, подобные нашей церемонии «Человек года», укрепляют меня в этой надежде.
 




                Уборщица.



После того, как учительница покинула сцену, сцена минуты две пустовала. По залу прокатилось подозрение, что произошла какая-то заминка. Легкое волнение овладело людьми. Многие начали переговариваться между собой, обсуждать какие-то свои личные проблемы, смеяться, вскрикивать. Я чуть-чуть повернув голову и скосив глаза, посмотрел на девушку-журналистку. Она посмотрела на меня. В правой руке её находилась шариковая ручка, а левая придерживала на колене блокнот. Она, как и я, в пол-оборота смотрела на меня. Мы вперились друг в друга, как два животных разных видов, встретившиеся в диком лесу: настороженность во взглядах, внимание, ожидание, готовность убежать – необходимо было узнать, кто из нас кто – травоядное животное или хищное.
В зале уже стоял настоящий галдеж. Но тут произошло нечто такое, чего никто не ожидал. Маленькая, немолодая уборщица в мышином халате, в косынке, с большим ведром в одной руке и шваброй в другой, переходя сцену из одного края в другой, внезапно приблизилась к микрофону и с лязгом поставила ведро на пол. Зал затих и насторожился. Уборщица решительно нагнула под свой рост микрофонную стойку и сухо кашлянула в микрофон. Зал насторожился еще сильнее. Я и журналистка, два неведомых друг для друга животных, повернули головы к сцене.

- Вы меня извините… я тута работаю, пол мою, сцену убираю… Сейчас всё одно будет перерыв. Вот я и решилась кой-чего сказать. Вы меня извините, женщина я неграмотная в сравнении с вами; вот я стояла тута с боку, слушала, слушала, очень вы все интересные и правильные вещи  говорите. Доктора, учителя, адвокаты, послушать, так у вас самые незаменимые профессии. А я вот 10 лет уборщицей работаю, а раньше кастеляншей была в общежитии. Но не об том речь…

Зрители сначала опешили, но потом по рядам пробежал смешок. Стало понятно, что начался перерыв, хотя его никто и не объявлял, все расслабились. Многие поднялись со своих мест и потянулись к выходу из зала, в  буфет, туалет, чтобы перекусить, выпить, покурить.

Уборщица, часто поправляя рукой косынку на голове, продолжала свою речь.
- Я ведь что хочу сказать… Профессия уборщицы такая же необходимая, как врача. Но нас никто не видит, считают зазорным приглашать на сцену. И премию никто никогда простой уборщице не вручит. Хотя надо бы. Это ж, какой труд – каждый день вручную выметать мусор и отмывать грязь! Особенно в туалетах. Мы, уборщицы, много чего видим. Вот нас никто не замечает, а мы все замечаем, каждую мелочь, кто, куда, с кем и зачем. И в жизни мы понимаем иной раз больше, чем профессора. Люди у нас, правильно сказала женщина, какие-то бескультурные пошли, все норовят мимо унитаза опростаться. А у нас работа такая – убирать. Никто, скорее всего, по доброй воле не захочет на такую работу. А я вот сознательно уборщицей работаю, ответственно и старательно. Никто этого не понимает. Иной раз думаю, вот была бы я сейчас, какая есть, не уборщицей, а, например, прокуроршей – вот тут бы и узналась вся разница, люди, которые раньше за человека меня не считали и кричали иногда, есть у нас такие господа, которые много о себе воображают, первые потянулись бы к моей персоне целовать ручки. Сменила бы робу на костюм, тут бы и слова другие изо рта пошли. Ну, оно ладно, для прокурорши учиться много надо. А вот если б была не прокуроршей, а директором гастронома, тоже бы уважения прибавилось. Хотя по разнице ума-то… Работала я как-то по молодости  уборщицей в гастрономе, так у нас директорша не больно-то умом отличалась от уборщицы. Порой начнет, пока никто не видит, хайлать матом, хуже скотника. И все на простых людей орет, на продавщиц, грузчиков… Они-то ответить не могут, работу боятся потерять. А я ответила один раз. Молодая была… Сразу, как устроилась и узнала, что у нас начальница такая, решила, что не буду от неё, как другие из-за страха потерять работу, унижение терпеть. Хоть и уборщица, но ведь тоже не кошка, человеческое достоинство надо иметь. Сразу про себя так и решила: если хоть слово грубое от неё услышу в свой адрес, отвечу ей, как полагается, и уйду с работы. Так и случилось. Директорша вечером, еще и подвыпившая была, решила повоспитывать новую работницу, что-то сказала, а я ей: «Ты, мол, курва, хайло заткни, я хоть и уборщица, но не на ту напала!» Короче, обматерила её без свидетелей с ног до головы и на следующий день на работу не вышла. Ну, иногда и подумается мне, что зря это сделала, не стоит эмоциям поддаваться из-за дур всяких.
Но опять не об том речь… Я ведь вот что хочу сказать: каждый человек имеет товарищей из круга своего уровня профессии. Я вот себя иногда считаю умнее какого-нибудь типа, имеющего два высших образования, занявшего должность, но так и оставшегося туповатым с детства. Он был примерным учеником и всё. Учился хорошо, потому что примерный был, чтобы учиться-то хорошо, думать особо не надо. Я институтов не кончала, но в школе до седьмого класса отличницей была, пока не забеременела от физрука. Я ведь из неблагополучной семьи. Короче, учиться дальше не смогла.

Про товарищей. Мой круг людей - это такие же, как я: гардеробщицы, вахтерша баба Люся, дворник есть один, кондукторша, она из нас самая пробивная. Живем в своем кругу, по гостям друг к дружке ходим, семьи, дети, внуки, всё, как полагается. Романы даже между собой заводим – у Любы, гардеробщицы из больницы с сантехником драма, как в мексиканском сериале. Только там - богатые, а мы, так, не очень. Но и не голодаем, свой кусок хлеба зарабатываем. И вот другой круг: врач, педагог, инженер какой-нибудь – дружат своим кружком, интеллигентные люди, праздники празднуют, всё как у нас, но с нами очень редко сталкиваются. И совсем далекая от нас планета – это умные и богатые люди, хотя и не всегда образованные: бизнесмены всякие, начальство, дети у них в отдельную школу ходют, сами лечатся в элитных санаториях. Они от нас, уборщиц, далеки, как другая планета. Вот оно, классовое разделение общества. Каждый хвалит свой круг, свою профессию, положение, каждый сверчок хвалит свой шесток, а всяк кулик – свое болото. Одного не могу принять, почему наш круг, круг самых необразованных и низкооплачиваемых людей, считается самым низшим? Почему отдельные люди, не скрывая своего отношения, пренебрежительно и брезгливо к нам относятся? А другие – скрыто, снисходительно, словно мы какие-то сирые убогие калеки. Ведь мы же не бомжи. Сами работаем. И по культуре, по воспитанию мы переплюнем многих из господ. Я вот лично люблю книжки читать, записалась в библиотеку даже, нашу, районную. Но иногда приходится разговаривать, как простонародная баба, чтобы удовлетворить людям.
 Я понимаю, почему нельзя давать премию уборщице года, потому, как дай один раз такую, тут же подымутся все гардеробщики, лифтеры, мусорщики, и прочие низкоквалифицированные работники, дабы им тоже премию дали. На всех премий не напасешься. Но с другой стороны премию «Человек года» можно ведь вручить и простой уборщице, в ней ведь не отмечено, кем работает этот человек.
Простите меня, люди добрые, за своевольное выступление, человек я не грамотный и, если что не так сказала, то не обессудьте. Пойду по своей работе.
Уборщица выпрямила в первоначальное положение стойку, подняла ведро, стукнула о пол шваброй и, быстро семеня толстыми косолапыми ногами, ушла за сцену.
Раздались жидкие аплодисменты. С задних рядов какой-то парень крикнул: «Молодец, тетя Варя, так и их растак».

Зал шумел. Люди приходили и уходили, стояли, разговаривали. Перерыв был в самом разгаре. Я решил сходить покурить, встал и пошел по направлению к синим шторкам выхода. Девушка-журналистка убежала раньше меня, возможно,  в буфет, а возможно, как  и я, в туалет покурить или и то, и другое. Я не пошел в буфет, посчитав, что там приготовлено специальное угощение для высокой публики, столы накрыты дорогими закусками, бутербродами с  красной рыбой и черной икрой, стоят бутылки шампанского, коньяка и водки. Я не являлся ни приглашенным, ни vip-персоной, меня могли не пустить в буфет, не желая становиться не пущенным, я просто не пошел туда. Журналистам, естественно, доступ к яствам был открыт.
После перерыва выступления продолжились, но теперь выступали не представители номинируемых профессий, а различные общественные деятели, кандидаты в депутаты, лидеры партий и другие общественно значимые лица. Выступил даже один писатель.

Во время перекура у меня возникло желание покинуть кинокомплекс, не возвращаться больше в зал, полный чуждых мне по духу людей. Но… все же какое-то любопытство во мне взыграло. Церемония была не совсем обычной – люди со сцены говорили такие слова, которые вряд ли попадут на телевидение и в прессу. Журналисты стараются, пишут, записывают все на диктофоны, камера снимает, и все ради того, чтобы в итоге политкорректный редактор убрал из их материала все самое острое и интересное, и лишь сухая безвкусная выжимка попала в СМИ - отчет с дежурными словами: проведена церемония «Человек года», награждены те-то и те-то, мэр и другие важные лица, поприветствовали, почествовали, отметили достижения в различных областях народного хозяйства, поздравили и пожелали впредь. По телевизору, может быть, покажут выступление детей, мэра и счастливые лица награжденных. Все самое интересное останется за кадром. Я вернулся в зал еще и потому, что соседкой моей была девушка-журналистка с по-хипповски распущенными красно-коричневыми волосами, большой грудью, оттягивающей ткань водолазки и квадратными в роговой оправе очками на лице. Мне почему-то подумалось, что, возвратившись, мы усядемся на том же ряду, на те же места, она справа от меня через место.

Никаких конкретных желаний по отношению к этой девушке я не испытывал, познакомиться, с дальнейшим продолжением отношений не надеялся. Самой смелой фантазией на её счет во мне промелькнула мысль снять с неё нелепые, квадратные, в грубой оправе, но почему-то так ей идущие очки. И все. Подумал и забыл. И еще: все-таки интересно было узнать, кто станет «человеком года». Немыслимый вариант, что им станет смелая уборщица, маячил где-то на заднем плане моего любопытства смешной, в ярких шутовских одеждах, надеждой.
Я вернулся в зал. Как и предполагалось, журналистка снова оказалась на предпоследнем ряду через место от меня, но теперь уже слева. Журналистка по какой-то причине заняла мое место. Я смутился, но тут же сообразил и сел на её место. Так мы поменялись местами. Слева она выглядела совершенно так же, как и справа. Девушка, видимо, догадывалась, что время от времени я поглядываю на неё. Теперь она почти не писала. И принялась так же, как и я прежде, бросать на меня внимательные взгляды. Блокнота у меня не имелось, мне оставалось одно – упорно смотреть на сцену. Там ничего особенного не происходило. Стоял какой-то худощавый, темноволосый человек в черном костюме, светлой рубашке без галстука и тихим голосом что-то вещал. Это был писатель.





                Писатель.


Я не собирался выступать, поэтому специальную речь не подготовил. Во время перерыва за шампанским и бутербродами с  икрой, один уважаемый человек попросил меня что-нибудь сказать со сцены. Я долго не соглашался, мотивируя тем, что мне, в общем-то, нечего сказать. Здесь собрался консилиум представителей разных профессий, люди говорят о том, насколько их профессии необходимы, сложны, востребованы в современном обществе. А писатель, что это такое? Это ведь не профессия. Поэтому я не хотел выступать. Мне нечего сказать, говорил я, всё, что я хочу сказать, я говорю в своих книгах, да и то не всегда, поскольку книги, собственно, предназначены не для этого. «Ну, вот, обо всём этом и скажи», - предложил мне уважаемый человек.

Вот я вышел и начал говорить, и постепенно разные мысли начали приходить мне в голову. В своих книгах, конечно, теперь я это понимаю, я редко выражал свою личную точку зрения на происходящее в стране и почти никогда не демонстрировал гражданскую позицию. Как же так получается? Ведь всем известно, что писатель должен в произведениях выражать себя, отстаивать свою позицию, политические взгляды, принципы и так далее. Распространенное заблуждение. Я не политик. Не агитатор. Единственным моим желанием всегда было желание оставаться честным. Наверное, поэтому я и не состою ни в какой партии, не имею четко выраженных политических убеждений и гражданской позиции. Всегда при оценке тех или иных событий я полагаюсь на некий внутренний, кажется, врожденный императив, подобный инстинкту, и руководимый им, а не какими-то принципами и убеждениями, я произвожу выводы. Мне трудно нарисовать схему своего мировоззрения, да я никогда этого и не пытался сделать, считая данное занятие бесполезным, но зато мне легко в каждой конкретной ситуации иметь собственное мнение и составлять не предвзятую оценку.

При таком строе личности существует опасность превратиться в хамелеона, бессознательно занимающего в зависимости от ситуации наиболее безопасное, выгодное для себя положение. Раз центральных принципов нет, то в разных случаях можно принимать взаимоисключающие позиции. Да, такое было бы возможно, если б мною руководили только соображения личной безопасности и выгоды. Но инстинкт, управляющий мной, далек от принципа личной безопасности, выгоды или удовольствия, далек от эгоистических желаний безопасности, выгоды или удовольствия. Этот инстинкт говорит мне, что безопасность, выгода или удовольствие возможны для меня, только как для частицы целого, сохранение которого является основной целью инстинкта. В тот момент, когда я понял, что интересы всех людей, разных, близких и далеких, слились для меня в желании счастья с моими личными интересами, я понял, что могу быть писателем.
Но что значит - быть писателем?

Вопрос, на который я до сих пор не нашел ответа.
Не стоит заблуждаться, что писатели – это люди, обладающие объемом знаний, большим, чем у остальных людей или стоящие выше их в нравственном ли отношении, умственном или в духовном развитии, или еще в чем-то, и поэтому имеющие право писать книги. В книгах мы всего лишь рассказываем истории. Разные, грустные  и веселые, глупые и с претензией на интеллектуальность. Наша задача - сделать эти истории интересными.

В детстве я жил в деревне. Там у нас был один оригинальный парень, который любил и умел рассказывать потрясающе увлекательные истории. Он и сейчас есть. Живет там же. Работает в столярной мастерской, пьет водку и продолжает травить байки. Его все звали тогда Кабаном. Непонятно, откуда взялось это прозвище. Он с седьмого класса любил выпить, побалагурить; курил, хулиганил, с трудом окончил восьмилетку, отслужил в армии, вернулся в свою деревню, долго шатался без дела, потом стал потихонечку работать. Кажется, у него никогда не было честолюбия, желания пробиться, уехать в город, добиться успеха. Всё, чего он желал – это выпить с хорошей компанией и рассказать интересную историю. Мы, ребятня, всегда с интересом слушали его. Он на пару лет был старше нас.
Горит костер на берегу реки, вечер, мы печем картошку. Кабан рассказывает свои бесчисленные истории одну за другой. Все это – случаи из его жизни, или жизни его друзей, знакомых или просто забавные, взявшиеся, кажется, из ниоткуда истории. В основном это были смешные рассказы. Мы дружно смеялись, слушая Кабана, а он испытывал явное удовольствие от своего успеха как рассказчика. Но иногда были грустные истории. И совсем редко - философские.

 Будучи пацаном и слушая Кабана, я считал, что каждое его слово – правда. Как завороженный, открыв рот, слушал я его. И сам про себя даже не думал, что смогу когда-нибудь рассказать историю так же, как Кабан. Позже я понял, что Кабан, как это делают почти все хорошие рассказчики, перемешивал в своих историях правду с вымыслом. Вымысла добавлял немного и в нужных, верных местах, акцентируя участки рассказа так, чтобы смысл в целом смотрелся более выпукло. Можно сказать, что он приукрашал свои рассказы, то есть художественно редактировал их.

А я так никогда и не смог увлекательно, выпукло, цветисто, смешно, интересно, то есть так, как это всегда получалось у Кабана, рассказать ни одной истории у костра на берегу реки. У нас, как в демократической компании, проводились своеобразные соревнования, кто лучше сумеет рассказать историю. Ровесники Кабана, для нас старшаки, тоже пытались что-то рассказать. Неплохо получалось у Рыжего, у Сепаратора. Но у Кабана получалось лучше всех. А все потому, что его рассказы не служили поднятию авторитета рассказчика, как у того же Рыжего или Сепаратора. Ценность каждого рассказа содержалась внутри него самого, как в произведении искусства. Кабан не был озабочен положением своей персоны в обществе, его по-настоящему увлекала некая поразительная штука: в те моменты, когда он рассказывал очередную историю, история магическим образом превращалась в кусок самостоятельной реальности, красочной, волшебной, способной захватить, как слушателей, так и самого рассказчика.
Много лет спустя, издав свою первую книгу и перечитывая её, я вдруг понял, что всё еще далек в своем чувствовании повествования от деревенского рассказчика Кабана. Это Кабану надо было стать писателем, а не мне.

И сейчас в своем творчестве я преследую одну единственную цель – хотя бы немного приблизиться в мастерстве к уровню Кабана как рассказчика.
Я уверен, что Кабан никогда и не помышлял о том, чтобы написать книгу. В школе, видимо, ему вдолбили, что образование – это самое главное в жизни, и если он с трудом окончил школу, то выше столяра или грузчика ему не подняться. Но взялся бы он однажды за перо и попробовал записать теми же словами один из своих бесчисленных рассказов, какие он рассказывал нам вечером у костра на берегу реки.

Вот и всё, собственно, что я могу сказать о писательстве.
О ситуации в стране, о морали, о религии, о молодежи, о будущем нашего города ничего говорить не буду. Не хотелось бы лгать. Единственное, что хочу сказать, премию «Человек года» следовало бы отменить, либо же вручить её уборщице, выступившей здесь в начале перерыва.

Все чаще с холодком в душе замечаю, что в наше время человек слился с тем, что он называет своей профессией, очень осталось мало просто людей, и они находятся в печальном положении, поскольку чувствуют себя в чужой стране, в чужом времени – спиваются, встают на дорогу преступлений, бродяжничают, принимают наркотики.

 Странное иногда складывается впечатление: за последние два века научно-технического прогресса человечество достигло таких высот в производительности труда, что, казалось бы, угроза голода должна была бы уже навсегда исчезнуть, и каждый человек должен был бы чувствовать себя комфортнее, безопаснее, чем даже сто лет назад. Однако этого не происходит. Человек, кажется, попал внутрь огромного механического монстра и потерялся там среди бешено вращающихся шестеренок. Посудите сами, что происходит. Дети в современных школах изнывают от непомерно раздутого учебного материала, который необходимо усвоить, иначе встает угроза не вписаться в современную жизнь и просто-напросто сделаться бомжем. В университетах и профессиональных училищах нужно овладеть многими знаниями и навыками, требующимися для профессии. Опять тяжкий труд. Выходя на работу, человек включается в жесткую гонку, конкурентную борьбу – он вынужден стать высококлассным специалистом, что подчас требует всех душевных и умственных  сил и значительной части жизненного времени. И вот он уже забывает, что значит - быть человеком – он становится специалистом; специалисты, профессионалы – это какой-то новый вид существ, человеческий разум в них отформатирован таким образом, что, собственно, человеческого в нем остается очень мало. Перед нами высококлассный врач, инженер, юрист, токарь, сварщик. Но что он за человек? Спрашиваешь его: «Кто ты есть»?
«Я высококлассный инженер-системотехник», - невозмутимо отвечает он. И я думаю: «Да-а-а…Таких специалистов еще поискать надо».

Конкуренция, гонка экономик, требуют от человека каких-то непомерных усилий. Некоторые, чувствуя чужеродность прививаемых им навыков, сопротивляются и сознательно становятся аутсайдерами. А государственные деятели с каменными лицами продолжают вещать с трибун о том, что нужно поднять прирост валового продукта, ускорить техническую модернизацию, чтобы не отстать от развитых стран. А в этих развитых странах своя гонка, руководители фирм выбрасываются из окон небоскребов при падении курса акций, при угрозе банкротства.
В Японии появился новый вид смертности – смерть от переработки. И напротив, например, во Франции сейчас появилась такая тенденция: для многих женщин становятся привлекательны в качестве потенциальных спутников жизни мужчины не амбициозные. В начале же 20 века наоборот влюблялись в энергичных, целеустремленных мужчин. Что и сейчас наблюдается в странах, догоняющих по уровню жизни страны развитые. Мы стремимся походить на западные, развитые страны, в то время как в самих этих странах среди наиболее просвещенных граждан  укрепляются сомнения: а не тупиковая ли это ветвь развития – западный капитализм и общество потребления? Не призрачная ли это цель: прибыли, прибыли, прибыли, развитие, прогресс, модернизация, и всё это для еще больших прибылей?

Цивилизованный мир достиг невиданных высот в автоматизации труда, в техническом совершенстве, в высоких технологиях. И ради чего? Счастлив ли современный человек? Сомневаюсь. Наращивание темпов производства, техническое усовершенствование по идее должно преследовать единственную цель: обогащение человека и улучшение условий его жизни, другими словами - счастье каждого отдельно взятого человека.

Но счастлив ли простой человек, изнасилованный  огромным потоком информации, современным образованием, высокими технологиями, захваченный шумной, изменчивой, заполненной электромагнитными полями, синтетическими материалами, выхлопными газами современностью?

Иногда взглянешь на какого-нибудь апологета научно-технической революции, мастера высоких технологий, компьютерного гения или подростка, переигравшего в компьютерные игры, - он и на человека-то мало похож. Глаза квадратные, рот со скоростью 320 килобит в секунду выдает насыщенный непонятными техническими терминами поток информации, тельце тщедушно, ручки, шея тонки, зато голова непропорционально огромна, под мышкой ноутбук, в голове программа, в сердце микросхема. Такой киборг в городе современных технологий чувствует себя, как рыба в воде. Но даже за 50 лет основная масса народа не способна стать похожей на этого «человека будущего». А темп времени требует. Слишком быстро развиваются высокие технологии, компьютерная техника, электроника, кибернетика. Человек за ними не поспевает. А ведь плоды этого развития сразу же переходят в жизнь и заполняют её. И человек становится чужаком в этой жизни, он боится её, многого уже не понимая в ней. А профессионалы-киборги, работа которых непосредственно связана со всей этой электроникой, только ухмыляются: отстал, мол, человечек, будущее за нами. Так гомо-сапиенс вытесняется новым видом – гомо-кибернетикус.

От многих простых разумных людей я слышал в доверительных беседах, что им  в последнее время все больше и больше хочется уйти в лес и жить там натуральным хозяйством вдали от ненавистного города.

На подходе глобализация, основанная на высоких технологиях. И тогда для простого деревенского парня, по менталитету находящегося еще в 19 веке, наступит технократический ад. В отдельных моментах я понимаю антиглобалистов. Мне понятны следующие их лозунги: «Оставьте в покое простого человека, выращивающего маис рядом со своей хижиной! Дайте ему жить так, как ему хочется!»

Если вы считаете, что современный человек вполне успешно адаптируется к беспрерывно растущему потоку информации, которым необходимо овладеть, и к скоростному темпу жизни, то ответьте мне на один вопрос: почему в последнее время число страдающих психическими заболеваниями людей в 10-ки раз превышает аналогичный показатель конца позапрошлого века, в то время как показатель по инфекционным болезням снизился? С инфекционными понятно – достижения фармакологии и медицины, новые антибиотики, вакцины. Но люди буквально изнывают от стрессов, депрессий, психических срывов. Сейчас даже мода такая пошла: молодой человек, делающий карьеру в какой-нибудь корпорации, обязан эпизодически сообщать друзьям, что у него опять была депрессия.

У нас небывалая волна самоубийств, как среди совсем молодых людей, так и среди пожилых. Ну, это отдельная тема. Перемена общественных формаций и всё такое.
 Я еще раз задаю свой вопрос: принесли ли достижения современной цивилизации и технического прогресса счастье человеку? И чисто писательский вопрос: не был ли средневековый человек при всех ужасах мракобесия, эпидемий и войн, счастливей теперешнего, современного? И если был, субъективно, заблуждаясь относительно устройства мира, пребывая в плену догматов церкви, но все же был счастливее теперешнего, то спрашивается, ради кого мы стараемся?

Писатель замолчал, пошел со сцены, потом вернулся, он перепутал направление и долго блуждал в поисках ступеней, ведущих со сцены в зал.
Я очень осторожно, медленно, повернул голову влево и скосил глаза. Журналистка  в упор с каким-то садистским вниманием смотрела мне в висок.
«Что она на меня так уставилась? - подумал я. – К знакомствам я не расположен, желания пообщаться не испытываю. А может, я выгляжу, как-то не так?»
На сцену выполз следующий оратор. Точнее вышел. Вышел нормально, на двух ногах. Но походка у него была такая, что показалось – он не идет, а ползет, как гусеница.




                Таксидермист



 Пожилой человек в топорно сшитом костюме из грубой коричневой ткани, неуклюже передвигая негнущимися в коленях ногами, приблизился к микрофону. На голове его была круглая кожаная шапочка. Длинное и широкое, костистое лицо выдавалось щетинистым подбородком вперед. Глазки из-под косматых бровей смотрели угрюмо и даже злобно. Фигура человека выглядела нестандартно: большие кривые негнущиеся ноги, короткий с округлым, как у беременных женщин, животом торс, широкая, но впалая грудь, длинные руки на сутулых плечах, жилистая кирпичного цвета шея с далеко выступающим вперед кадыком.

Когда человек открыл рот и заговорил, стало видно, что все передние его зубы железные. Зрители с первых рядов почувствовали странный неприятный запах, исходящий от человека: что-то химическое с примесью чеснока, ржавого железа, хрена и водочного перегара.

Человек говорил размеренно, неторопливо. Он вообще, будучи очень уверенным в себе типом, не отличался суетливостью.
- Я вот тут проходил мимо, заинтересовался вашим собранием и решил присоединиться. Можно?
Передние ряды были придавлены неколебимой самоуверенностью этого странного человека. Удивительно, но важные, взрослые, самодостаточные, уважаемые и влиятельные господа начали чувствовать неуверенность перед ним. Они начинали испытывать перед ним необъяснимое чувство страха.

- Я работаю таксидермистом. Всего себя отдал своему любимому делу, всю свою жизнь, - продолжал человек. - Моя профессия достаточно редкая. Её можно сравнить с искусством. И уж точно для неё требуется, если не талант, то призвание. Да уж, это точно. Могу поспорить, что по степени сложности моя работа ни в  чем не уступает работе хирурга. А от иллюзий она избавляет начисто. Многие тут похвалялись, что для достижения хоть каких-нибудь высот в их профессии надо обладать холодным, циничным умом. Да, чтобы стать мировым судьей высшей категории надо иметь холодную голову, холодные руки и холодное сердце. Потому что любой судья знает, что значит в условиях относительности правды найти правильное решение. И, однако же, я не стану утверждать, что моя профессия изменила меня.

Как всё начиналось? Обыкновенно, как у всех прочих. Рос я живым, любопытным, сообразительным ребенком. С раннего детства, с момента, когда мне было позволено самостоятельно гулять по саду, я полюбил объекты живой природы: цветочки, деревца, жучков, паучков, бабочек. Я собирал жучков в коробочку, играл с ними и потом, вволю наигравшись, отпускал измученных на свободу.
Чуть подросши, я изготовил из фанерного ящика ловушку для птиц, насыпал в неё зерна, повесил на дерево и с веревочкой в руках принялся ждать в засаде. Прилетали почти лишь одни синицы да воробьи. Когда птичка опускалась на дно ящика за приманкой, я дергал веревочку, подпорка из-под крышки вылетала, крышка, притягиваемая резинкой, захлопывалась, и птичка оказывалась в ловушке. Я, радостный, залазил на дерево и аккуратно через отверстие с клапаном, предусмотренное в крышке, извлекал из ящика свою поимку… Никогда не забуду восторга ощущения в руке первой пойманной птицы. Живое, хрупкое, трепещущее тепло. Рассмотрев синицу, я отпустил её на волю.

 Так, раз за разом, я ловил и отпускал синичек. Все они были одинаковы на вид. Пару раз попадался воробей. Но я ведь хотел изловить снегиря с алой грудкой или свиристеля, стайки которых, весело щебеча, уселись на яблонях-ранет. Дело было весной.

Я любовался этими крупными, по сравнению с синицами, красивыми птицами, изнывая от желания подержать их в руках. Именно с той весны, кажется, всё и началось. Именно в те дни в моей душе зародилось поэтическое восприятие мира. А гораздо позже я понял, что призвание таксидермиста в основе своей сходно с поэтическим призванием.

Почему я желал непременно подержать в руке толстого снегиря или свиристеля? Неужели мне не хватало простого любования этими прекрасными птицами на ветках? Они находились близко, рядом, низко на ветвях деревьев, казалось, протяни руку и схватишь. Снегири напоминали спелые яблоки на голых ветках деревьев. Это не мое поэтическое сравнение, но оно, как нельзя более точно отображает картину. Мне хотелось сорвать яблоко. Какой-то невидимый змей искуситель нашептывал мне: «Подкрадись тихонечко и схвати это живое красное яблочко. Ты овладеешь им и познаешь мир».

А возможно, во мне просто играла страсть юного натуралиста. Я подкрадывался к снегирям – они косо глядели на меня глазами бусинками -протягивал руку, и они, вспорхнув, улетали на соседнее дерево. Я снова приближался к ним. Странный, ополоумевший от страсти, маниак. Потом поразмыслил и изобрел ловушку. Ловушка стала моим торжеством, восторгом всепобеждающего ума, технического гения, не останавливающегося перед препятствиями. Однако к ловушке почему-то стали слетаться одни синицы да воробьи.

Что мне было с ними делать? Я рассматривал их и отпускал. Рассматривал и отпускал. Потом по примеру орнитологов из передачи «В мире животных» стал окольцовывать их тонкой медной проволокой. С десяток синиц я окольцевал и отпустил на волю. Чуть позже несколько раз в ловушку попались некоторые из этих окольцованных птиц.

 «Какие же они глупые – эти синицы. Повторно лезут в ловушку, не чуя опасности. Другое дело, снегири и свиристели – даже не думают приближаться к подозрительному ящику. Сразу видно - благородные птицы».
 Разочаровавшись в синицах, я забросил свою ловушку. Но любопытство юного натуралиста уже кипело во мне вовсю. Как раз на уроке биологии нам задали на лето собрать простейший гербарий и, если получится, коллекцию каких-нибудь насекомых: жуков там или бабочек.

Целое лето с баллончиком дихлофоса в руке я охотился на редких насекомых. Обычных и распространенных, как то: простых кузнечиков, жуков-пожарников, бабочек-капустниц, я игнорировал. Зато к концу лета в моей коробке засушенные, пришпиленные иголками к картонному дну оказались: жук-усач, огромная саранча, невиданная бабочка, жук-носорг, майский жук и какое-то неизвестное мне насекомое с длинными многоколенчатыми лапками. Коллекция воняла дихлофосом, поскольку всех насекомых я усыплял этим химическим средством.

Сидит саранча на травинке, я подкрадываюсь к ней, целюсь и распыляю на неё облако ядовитого вещества. Саранча падает, я добиваю её повторной струей. Учительница биологии похвалила меня и поставила пятерку.

С тех пор я сделался пытливым наблюдателем природы. Уже тогда я начал замечать в себе ростки раздражения по поводу того, что природа очень изменчива и, по сути, неуловима. Я, не осознавая того, желал зафиксировать намертво объекты природы и наиболее понравившиеся мне пейзажи.

Я смотрел на шмеля, присевшего на цветочек клевера, копошащегося там в попытках достать из глубины цветка сладкий нектар и параллельно опыляющего растение. «Вот ведь какое совершенство природы», - тихо поражался я. Я готов был вечно созерцать подобную картину природы, и все же я не мог придавать ей хоть какую-то ценность, поскольку знал, что шмель вскоре полетит к другому цветочку, а этот по прошествии нескольких дней опадет. А к осени вообще всё завянет, и шмель вряд ли будет жив. Ничего не останется от красивой картинки шмеля, копошащегося на цветке клевера. Данная картинка не имеет никакой человеческой ценности, поскольку она не устойчива – её и объектом-то трудно назвать. Вот если бы как-нибудь было возможно её мгновенно зафиксировать, заморозить навсегда и поместить под стекло. Таким образом во мне пробудился интерес к фотографии. Я даже несколько дней проходил в фотокружок.
А гораздо позже я понял, что таксидермия и искусство фотографии это практически одно и то же.

Моя профессия схода с профессией фотографа, как и с тысячами других самых обыкновенных профессий. Вы - врачи, педагоги, бизнесмены, уборщицы -  задумайтесь: не схода ли принципиально ваша деятельность с деятельностью фотографа? Особенно это касается представителей творческих профессий. Но разве каждый не склонен считать свою профессию в чем-то творческой?
Короче говоря, я любил природу, но меня раздражало в ней одно свойство – её изменчивость, её непостоянство. Фотоаппарата для меня явно не доставало. Фотография – это всего лишь плоский снимок. Она отображает крайне мало, не сам объект, а его бледную тень.

 Подошло время окончания школы, выбора профессии.
Я поступил в университет на биологический факультет. Странная усмешка судьбы: в школе меня все почему-то дразнили ботаником, считая это прозвище обидным. Я же не обижался. Что может быть обидного в слове ботаник? Вот если бы меня дразнили идиотом или убийцей, то, конечно. А так, ботаник, химик, да хоть зоолог.

На втором курсе университета я влюбился. Любовные отношения – это что-то непередаваемое. Я любил её всерьез и желал выстроить с ней прочную настоящую связь. У меня имелись какие-то свои, вероятно, соображения на этот счет. Должны ведь в любовных отношениях быть какие-то правила?
 Короче говоря, я был удручен непостоянством женщин. Для них, оказывается, не существует никаких обязательств в любви. Да и сама любовь - крайне непостоянное чувство. Она напоминает ту же картинку шмеля на цветке клевера. Вот сейчас она есть, радует душу, а через минуту - уже нету. Оказалось, что люди в любовных отношениях, да и вообще в любых частных отношениях крайне безответственно относятся к правилам, нарушают обещания, предают, приходят не вовремя и так далее. Отчасти их оправдывает то, что правила таких отношений не записаны ни в каком кодексе. Хотя должно бы. Существуют ведь законы имущественных отношений или еще каких-то там. По-моему, и за предательство должна быть предусмотрена административная ответственность. И за нарушение сердечных обещаний. Правила любви должны быть отображены в специальном любовном кодексе. А иначе какая-то неразбериха получается – семейный кодекс имеется, а любовный - нет. Всяк творит, что захочет. И в целом прекрасная картина жизни в человеческом обществе омрачается той же нестабильностью, изменчивостью, непостоянством. Получается, что ни на кого по большому счету нельзя положиться.

 В связи с любовными терзаниями я забросил учебу, меня отчислили из университета, но я понял о себе кое-что важное: для меня в жизни самым главным является совершенный порядок во всем и стабильность. Меня раздражает малейшая нестабильность.

 Меня стали восхищать кодексы, законы, различные правила, определения, предписания, придающие хаотичной человеческой жизни упорядоченность. Я даже подумал, не пойти ли мне учиться на юриста? Здесь проступает параллель между профессиями таксидермиста и судьи. Ясно, что обе эти профессии произрастают из одного корня.

 После отчисления из университета я оказался на жизненном перепутье. Со всех сторон ко мне подступала нестабильность. Куда ни глянь, всюду изменчивость, все вещи не стоят на месте, птицы улетают, звери убегают, оценки и мнения людей меняются, ни на что положиться нельзя. Слава богу, меня забрали в армию, иначе неизвестно что со мной бы произошло. Годы, проведенные в армии,  я считаю лучшими годами своей жизни. Во всем порядок, дисциплина, стабильность, эффективность, чистота, красота. Я дослужился до сержанта и всерьез подумывал посвятить свою жизнь военной карьере.

Сейчас, будучи очень хорошим таксидермистом, я считаю, что наиболее близкая мне по духу профессия - это профессия военного. Но все-таки она мало связана с природой. А природу, как уже сказано, я с детства любил страстной любовью.
После армии я какое-то время работал в разных местах: сторожем, грузчиком, разнорабочим на стройке. И кем бы я ни работал, всюду мне нравилась стабильность, а точнее придание неизменной формы чему бы то ни было. Всюду я считался ценным кадром. Работая сторожем, я упивался фактом того, что объект, мною охраняемый – это был детский садик – остается неизменным днем и ночью, нерушимым, благодаря моим усилиям. Я обходил ночью охраняемую зону и любовался стабильностью стен и темных окон,  неизменных из ночи в ночь. Здание детского садика, песочницы и качели оставались неподвижными, я охранял их от вандалов, от враждебных стихий, способных поколебать их неизменность.

Летом в садике произвели ремонт, покрасили стены в другой цвет, сменили крышу, построили какой-то нелепый пристрой, изменили игровую площадку, я перестал ориентироваться в охраняемой зоне и уволился. К тому же зарплата была маленькой. Все съедала инфляция. Ох, как она меня раздражала! Нет ничего глупее, ненужнее, зловреднее инфляции.

В тот период я пристрастился к чтению. Я всем сердцем полюбил книги.
В любом, самом закрученном романе имелось то, чего мне так не хватало в жизни: красота, уникальность событий, персонажей, ситуаций, застывшие навсегда. Весь день я грузил ящики в продуктовом магазине, а по вечерам запоем читал разные книжки; по сути, мне было всё равно, что читать. Во всех книгах имелась стабильность. Сама книга, строки, навсегда записанные в ней, являются героической попыткой превратить часть текучей реальности в каменный монумент. Один роман понравился особенно – «Парфюмер» Зюскинда.

 Писатели совершают тяжелейший труд – они превращают изменчивость в неизменность. Я захотел стать писателем. Попробовал написать рассказ. Писал его три месяца. Никогда я так тяжко не трудился. Корпел над каждым предложением, мучился, буквально каждое слово подбирал, в итоге связной истории всё равно не получилось. Я всё никак не мог придумать, о чем бы написать. Вероятно, для писательства воображения во мне маловато. В рассказе я попробовал описать несколько дней из своей жизни. Получилось сухо, искусственно, в общем, на художественное произведение мало похоже. Так примерно я писал письма из армии домой: «Служба идет хорошо. Питание хорошее. Дают масло и плавленый сыр. Раз в неделю - фрукты или сок». Вот примерно в каком стиле получился мой рассказ.

Короче говоря, я решил, что писателем стать не судьба, но книжек читать не перестал и до сих пор читаю. Это, наверное, самая большая любовь моей жизни после природы. Я серьезно начал искать, какой бы деятельности себя посвятить, не всю же жизнь мотаться по неквалифицированным работам. Я был готов снова поступить в университет. Стал подыскивать - какой именно. «Может, снова на биологию?» – подумал я. И потом вдруг просто стал перечислять все известные  мне профессии: врач, юрист, военный, инженер - каждая казалась идеально подходящей моей натуре, в каждой имелось именно моё. Мне было жалко, выбрав что-то одно, упустить всё остальное.

И тут мне помог случай. Временная работа на стройке как раз кончалась, дядя предложил мне пойти поработать к его другу в одну мастерскую. Раз я какое-то время учился на биолога, то такая работа мне подойдет, я должен с ней справиться, полагал дядя.

Мне предлагалось потрудиться подмастерьем у таксидермиста. Я, плохо себе представляя, что это такое, согласился, пришел в назначенный день в мастерскую, расположенную в подвале; еще не видя моделей, то есть чучел, но уже чувствуя специфический запах, доносящийся из глубины мастерской, я проникся странным ощущением, будто попал в родное место. Так я нашел свое призвание.

В работе таксидермиста выражена одна и та же из всех ранее привлекавших меня профессий суть, я уже говорил о ней: превращение живого мгновения в вечность.
Все животные, из которых я делаю чучела, становятся неизменными сущностями, можно даже сказать платоновскими идеями животных. Хороший таксидермист должен быть еще и хорошим философом.

Первой моей работой стало чучело белки. При всей замысловатости технической стороны дела самым сложным в нём является одно - овладение навыком, позволяющим превращать мертвое животное в животное уже не мертвое, но и не живое.

Этому навыку, вообще говоря, невозможно научить. Это тот самый талант, отличающий сложившегося мастера от надеющегося таковым стать подмастерья. Из ученика может так никогда и не получиться мастера. Если у него нет таланта, он навсегда останется ремесленником, натягивающим дубленые шкуры на деревянные чурки и получающим в результате жалкое неживое подобие животного. Он все будет делать правильно: осторожно и кропотливо снимать шкурку с трупа, никеливать её, обрабатывать ворванью, таннидами, сульфатцеллюлозными экстрактами и другими дубящими веществами; потом изготавливать каркас из дерева, металла или пластмассы, натягивать подготовленную шкурку на каркас, где необходимо набивать ватой, приводить мех в порядок, закреплять стеклянные глаза, но, несмотря на все его усилия, животное так и останется чучелом. Мастер же вроде бы делает все то же самое, даже немого небрежно с виду, вроде бы не стараясь, а в результате получается живое существо, застывшее навсегда, словно сказочный волшебник взмахом палочки заколдовал его.

Я внимательно наблюдал за работой своего учителя, за каждым его движением, действием, стараясь не пропустить момента, когда старик незаметным волшебным прикосновением оживляет чучело. До последнего момента чучело остается простой поделкой с мехом снаружи и паклей внутри. Вот старик вставляет стеклянные глаза, вот - подправляет хвост, проводит по шерсти ладонью, в этот момент он словно бы нажимает незаметную кнопку, облегченно вздыхает – работа закончена, отходит от своего творения на несколько шагов, критически осматривая его, и вдруг, о чудо! – животное, вернее все, что от него осталось: шкура, зубы и когти - на глазах обретает вторую и, кажется, более настоящую жизнь.
Невозможно описать всего волшебства нашей работы.

В начале я обмолвился,  что моя работа не изменила меня.  Возможно, это и так. Если не считать изменением то, что она раскрыла, расширила, ярко проявила всё, что было заложено во мне с детства.

После того, как я сделал чучело беркута - по сравнению с животными, птиц делать сложнее – перья склонны выпадать - я обнаружил, что начинаю смотреть на мир несколько иначе, чем раньше. Любое движение живого, а после и неживого мира пробуждало во мне страсть к обездвиживанию. Меня беспокоили свободно передвигающиеся по улицам кошки и собаки, летающие птицы и даже трамваи, громыхающие по рельсам, вызывали во мне глухое недовольство. Я желал зафиксировать весь мир. Еще меня удручали возрастные изменения знакомых мне животных – простому глазу, например, не заметно, как стареет канарейка в  клетке. Я же всё видел.

Старение вещей и предметов удручало меня не менее сильно. Поэтому недолговечных вещей, пусть даже одежда, я терпеть не мог. Но, что поделать, только, наверное, особо ценные металлы и алмазы не меняются со временем, хотя, например, золото способно стачиваться. Десятилетие за десятилетием вес какого-нибудь золотого колечка уменьшается. Железо ржавеет, дерево гниет или рассыхается, пластмасса выцветает, стекло трескается – очень мало в окружающем нас мире действительно неизменных вещей.

Можно сказать, я все время пребывал в невыносимых терзаниях. Беспрерывно меняющийся мир мучил меня ежесекундно. Насколько талантливым я был таксидермистом, настолько несчастным являлся человеком. Но что я мог поделать? Лишь совершенствоваться в своем искусстве. Цена моих изделий поднялась со временем с сотен рублей до десятков тысяч долларов. Конечно, стоимость зависит от размеров чучела и сложности работы. Но и от необычности заказа. Чучело леопарда, например, я изготовил за три тысячи долларов. А дикобраза - за пять. Я заперся у себя в мастерской в  подвале и на свет белый больше не выходил.
Так продолжалось годами. Сами понимаете, денег я практически не тратил, да они были и не нужны мне. Сумма в банке постепенно росла, я богател, сам того не зная. В мастерской, где всё было относительно неизменным: тот же электрический свет, те же столы, станки, инструменты, я чувствовал себя относительно спокойно. Там создавалась иллюзия, что время не течет. Я ел одну и ту же изо дня в день пищу в одно и то же время, спал строго по графику, все это у меня довелось до автоматизма, и постоянно работал над заказами. Клиенты боялись долго оставаться у меня в подвале, оставляли шкуры или трупы и спешили удалиться. Видимо, слишком отличалась атмосфера в моей мастерской от атмосферы внешнего мира. В мастерской как будто сам воздух был мумифицирован. Всё как будто было залито формалином.

От такого образа жизни возрастные изменения почти не коснулись моей внешности. Прошло 20-лет, мне стукнуло 45, а я выглядел все таким же двадцатипятилетним. За эти двадцать лет я даже из одежды мало что поменял. Вот этот костюм и эта шапочка, которые вы видите на мне, я надел в первый раз 20 лет назад.
Потом, конечно, я изменился. Когда вышел на улицу.
Насчет моего мастерства. Наступил день, когда я понял, что могу сделать чучело из любого существа, живущего на земле. Да и если бы к нам прилетели инопланетяне, я и из них смог бы изготовить чучела.

Филигранности в своем мастерстве я достиг при работе над тропическими жабами. Вы видели когда-нибудь чучела из жаб? Кожа на них должна так же лосниться и сверкать, как на живых. Тонкая кожа лягушек постоянно как бы выделяет влагу. Я придумал специальный химический раствор, позволяющий в обработке лягушачьих шкурок достигать подобного эффекта. Все мои жабы, как живые, блестят, сверкают драгоценными глазами. За коллекцию жаб я заочно  получил приз на выставке в Брюсселе.

Что я хочу сказать? То, что если вы, обладая талантом, отдали всего себя любимому делу, то пределов совершенству не существует.
 Но сейчас я вам поведаю страшную историю о главном моем триумфе, к которому я шел, сам того не сознавая, всю свою жизнь. Не знаю, чего было больше в этом триумфе, счастья осознания победы над невозможным или несчастья человека, вся жизнь которого разрушилась его талантом. Талант потребовал в жертву всю жизнь мастера. И что он получил взамен? Кратковременный триумф и потом бесконечные дни печали?

В общем, это была трагедия. Почему я это все вам рассказываю? Да потому что, по сути, мое призвание, призвание чучельника, ничем не отличается от профессий, которыми занимаетесь все вы: хирурги, адвокаты, товароведы, коммерсанты, военные и писатели, простые рабочие и даже, хотя это трудно представить, уборщицы. Трагедия, подобная моей, произошла со многими из вас, а если еще нет, то постарайтесь, отдайте остатки души своему призванию и,  можете не сомневаться, произойдет. Конечно, не так откровенно и ясно, как у меня, но, в сущности, точно так же. И ад у вас будет не откровенный, а, так, размытый, хотя не менее мучительный, чем мой.

 Данная трагедия неизбежна для человека, поскольку – вспомните свое детство – человек не может удовлетворяться спокойным созерцанием снегирей на голых ветвях деревьев, ему непременно надо попытаться схватить, изобрести ловушку, поймать, овладеть, подержать в руке, ощупать, познать, окольцевать. Такова основная черта человека, отличающая его от прочих существ. Как её назвать? Пытливостью ума?

Ну ладно, оставим философию и не будем касаться библейских мотивов. Я говорю о фактах своей биографии, непоправимых, и, быть может, изначально неизбежных.
По прошествии примерно двадцати лет, я выполз из подвала и, ослепленный ярким светом, чуть было не заполз  обратно. Но надо же было такому случиться, в этот момент рядом с тем местом, откуда я выполз, проходила молодая женщина. Заметив меня, она остановилась и буквально окаменела в изумлении. Ротик её приоткрылся, широко раскрытые бирюзовые глаза застыли неподвижно.

Действительно, неуклюжий, похожий на Квазимодо, небритый, весь как будто покрытый пеплом человек (во мне еще можно было различить человека), выползший из подвальной щели и прилегший на ступеньках под солнышком, представлял собою необычное зрелище. Я же, увидев женщину, словно бы молнией пронзился её красотой. Это была красота идеальной неподвижности. Она секунд пять находилась в ступоре, придавшем всему её облику совершенную окаменелость. Мне хватило этих пяти секунд, чтобы намертво влюбиться в неё.

Не могу понять, каким образом мне удалось заинтересовать её. Возможно, первым её чувством ко мне была жалость. И на жалости выстроилось всё остальное.
Самое сложное, что мне удалось, и самое удивительное, я не упустил её в первый момент, сумев завязать знакомство и получить от неё номер телефона. Она, думая, что мне плохо, помогла мне подняться со ступеней, на которых я лежал, греясь на солнышке, довела до скамеечки, стоящей неподалеку, в общем, позаботилась обо мне, как следует. И притворяться-то мне особой необходимости не было. Я действительно чувствовал себя нехорошо. Практически двадцать лет света белого не видел, и тут резко вышел на улицу. Я находился в полуобморочном состоянии. Девушка принесла откуда-то бутылку прохладной минеральной воды, помочила мне лоб, окропила, как святой водой…
Я выглядел хоть и плохо, но значительно моложе своих лет. И, наверное, был в чем-то даже симпатичен. Поэтому девушка, заботясь обо мне, улыбалась. Я немного пришел в себя, спросил, как её зовут, сказал, что хотел бы, как-нибудь отблагодарить её за доброту – надо же, еще не забыл, как с девушками разговаривать. Она оставила свой телефон. Через день я позвонил ей, чтобы пригласить на ужин в кафе.

Возможно, я и не осмелился бы ей позвонить, если бы не сходил в  банк и с удивлением не обнаружил, что я сказочно богат – на моем счету находилось около пятисот пятидесяти тысяч долларов! Мне надо было снять деньги, чтобы купить стандартный набор продуктов и тапочки, старые за двадцать лет успели износиться, а человек, все это время приносивший мне еду в подвал, на это раз не пришел. Пятьсот пятьдесят тысяч долларов! Это придало мне уверенности.
 Я решил прогуляться по городу. Купил новый костюм, сходил в парикмахерскую, пообедал в дорогом ресторане, в общем, привел себя в  порядок. На мучительную изменчивость мира я как-то в этот день не обращал внимания.

Внезапно выступление таксидермиста прервал некий человек в  черном костюме, рывками вышедший из-за кулис, как-то боком приблизившийся к нему, достаточно бесцеремонно прикоснувшийся к его спине и тихо, но для первого ряда хорошо слышно попросивший закончить выступление. Время регламентировано.
Таксидермист сильно растерялся. Он явно был сбит с толку, смущался, потел и не знал, как ему поступить. Нелепая его фигура, большое костистое угрюмое лицо выглядели в этот момент жалко.

 И вдруг наш мэр звонким радостным голосом провозгласил с первого ряда, что пусть человек продолжает говорить и закончит то, что хочет сказать. Время есть. Зал одобрительно загудел. Человек в черном развел руками – ну, мол, как хотите, и исчез.

Таксидермист, запинаясь, воссоединяя оборванные мысли, возобновил свой рассказ.
  «На первом свидании - приглашая девушку в кафе, я не думал, что  назначаю ей свидание, но все-таки это было свиданием - я блистал остроумием, элегантностью, лучился обаянием, чего никогда за собой не предполагал. Пятьсот пятьдесят тысяч долларов, лежащие в банке на моем счету делали меня настоящим мужчиной.

Я очаровал девушку, и вскоре она стала моей женой. За первые полгода супружеской жизни, я не сделал ни одного чучела. Желания как-то не появлялось. В первый раз в жизни я отправился в длительное путешествие. Это было нашим свадебным путешествием. Сначала мы уселись на белый пароход и отправились в средиземноморский круиз. В Испании упустили свой пароход и вынуждены были сменить способ передвижения с морского на сухопутный. Путешествие по суше на разных автомобилях, автобусах, лошадиных повозках, да иногда пешком, менее комфортно, чем на пароходе по морю, но зато несказанно интереснее. Мы останавливались в маленьких старых отелях, гуляли по мощеным улочкам старых европейских городков, ели сыр, пили молодое вино и были счастливы.
Я бы не сказал, что путешествие излечило меня от страха перед изменчивостью. Но, странное дело, в путешествии она практически не замечалась.

Действительность вокруг нас продолжала течь, но вместе с ней двигались и мы, казалось, что мы часть движения, мы с ним одно целое, а потому она не режет глаз. Неизменной в мире является одна вещь – изменчивость. Наверное, мне надо было всю жизнь прожить в одном большом непрекращающемся путешествии.
Наступил момент, мы вернулись домой, остановились и осели. Мир, продолжая двигаться и обтекая меня, словно каменный островок в реке, вновь начал царапать душу. Я вернулся к работе. Но, сами понимаете, будучи теперь семейным человеком, не мог больше уйти в затворничество, спасаясь от течения жизни. Я решил, что со временем привыкну к своей постоянной боли, научусь терпеть и её, и вечный страх. В страхе, испытываемом мной, нет ничего необычного, каждый человек мало или много знаком с ним. Это вечный страх потери. Изменчивость всегда приводит к потерям, вместе с тем, взамен утраченного она приносит новое, но только для того, чтобы чуть позднее, когда мы сроднимся с этим новым, отнять его, как и всё отнятое прежде. Вот почему я ненавидел изменчивость и боялся её, и страдал. Я не мог смириться с вечными потерями. И поэтому боялся любых привязанностей. Я пытался создать вокруг себя искусственный неподвижный мир, где все любимые мною вещи всегда были бы со мной. Разве требование моей любви не законно?

 Я всего лишь не желал терять мирок, сложившийся вокруг меня, таким, каким я его полюбил, не желал, потерпев горечь утраты и только-только осушив слезы, влюбляться в новый мирок, который принесла изменчивость, надеясь, что по какому-то чуду он никогда не исчезнет. И всё же я надеялся, вновь влюблялся и вновь терял, и снова влюблялся и опять терял. Ужасная, бессмысленная пытка. Но почему все прочие люди, как-то свыкаются с ней, а я… Может быть, они любят как-то вполсилы, с оглядкой, зная, что ничто нельзя принимать слишком близко к сердцу? Вполне возможно. Я не знаю.

 Для меня любовь, всякая любовь: к вещам, ежедневно окружающим меня, к цветам в горшках, к желтым занавескам, к дивану, к поскрипывающим половицам, к потолку, к различным комбинациям вещей: расстановке мебели  в доме, домов на улице, сервировке обеденного стола, либо же любовь к живым существам: жене, теще, своим детям, соседским детям, кошке, собаке, канарейке –
всегда серьезный, полный самоотдачи, созидательный труд.

Я долго тружусь, приводя все вокруг себя и в своей душе в порядок, сажусь наконец, утирая пот со лба, оглядываю всё сущее и чувствую, как сильно и полно люблю этот мир и людей в нем. И всегда, спустя мгновение, все рушится – мир меняется: в доме кто-то делает ремонт, на улице прорыли канаву, приходится менять привычный маршрут движения, там затеялась стройка, там дом снесли, соседи переехали, появились какие-то новые, собака умерла, канарейка из клетки упорхнула, в магазине сливки стали продавать в другой упаковке, жена располнела и сменила прическу, дети стали старше, вытянулись, и их совершенно не узнать, погода на улице какая-то нестабильная, никак не подстроишься, то холодно, то жарко, то ветер, то дождь, всё мелькает перед глазами, движется, голова идет кругом. И где он, тот родной мирок, который минуту назад ты любил всей душой? Перед тобой какой-то новый мир, новые люди, новый президент, другая политическая ситуация в стране и надо заново всё полюбить. А потом опять всё изменится. И вот ты уже устал. Уже не можешь больше любить. Но не любить нельзя, ведь это значит - собственноручно уничтожить мир. Что же делать?
Я купил старый, каменный, крепкий, в два этажа дом с обширным садом. И в саду построил большой павильон, внутри которого начал создавать свой неизменный мирок.

К тому времени у меня подрастало двое детей: мальчик семи лет и девочка пяти. Самые красивые и умные на свете дети. Жена пока что вроде не менялась, фигуру сохранила и лицом ни капли не постарела. Но я-то замечал мельчайшие трещины изменений, покрывающие мой мир с краев. И желал спастись.

 Я хочу рассказать так, чтобы вы поняли весь  мой страх потерять то, что я имел. Свою жену, какими они были в  то время, детей, свой дом, в котором я запрещал производить ремонт. В нем изначально всё было отделано долговечными, дорогими материалами: мореный дуб, вишневое дерево, гобелены, шелковая обивка стен, бронзовые канделябры, мебель 18 века, в целом -  всё навевало стиль барокко.

Любовь к 18 веку привил мне один мой друг – барон К. Таких людей, как барон К. сейчас нет ни в Европе, ни у нас. Казалось, что он телепортировался в наше время вместе со своим родовым гнездом из середины 18 века. Не хочу отвлекаться от темы, скажу одно – барон К. очень любил птиц.

Приходя к нему в гости в его старинный особняк, заходя в гостиную на первом этаже, вы попадаете как будто на птичий базар. Десятки самых разных птиц: сойки, галки, дрозды, скворцы, соловьи, перепелки, дикие петухи кричат разными голосами из больших и малых клеток, которыми уставлена вся гостиная. Там были как певчие птицы, так и самые простые. Оглушенные гомоном вы не замечаете, как к вам по лестнице со второго этажа спускается барон. Всегда в неизменном напудренном парике и засаленном парчовом халате с кисточками. Барон проводит вас на второй этаж, и поразительный, мистический контраст оглушает вас повторно: десятки птичьих чучел взирают на вас с подставок и полочек на стенах. Гробовая тишина. На втором этаже так тихо и неподвижно, что, кажется, само время здесь остановилось. И эти неподвижные птицы тускло блистают искусственными глазами. Все эти чучела изготовил я.

Барон К. являлся самым моим близким другом. Я любил его, поскольку он всегда оставался одним и тем же. Тот же парик, тот же малиновый халат, те же слова и мысли, неизменный пятидесятилетний возраст. Прошло 20 лет, я вышел из подвала и вскоре навестил своего старого друга. Надо ли говорить, что его странный дом и он сам нисколько не изменились?

Однако вернемся к моему саду безмолвия, как я сам его обозвал. Внутри павильона действительно находился как будто участок сада. Зеленые лужайки с кустами роз, дорожки между ними, каменные скамейки, беседка, фонтанчик, всё небольших размеров, красивое, ухоженное. И тут же  в глубине павильона сад плавно переступает в кабинет: зажженный камин, письменный стол темного дерева, кожаные кресла, книги, занимающие всю стену, искусственное окошко. Очень забавно получалось – вы входите в павильон, идете по саду, думая, что это как бы зимний сад, любуетесь кустами роз и сливовыми деревьями, фонтанчиком, беседкой и тут же вскоре оказываетесь в обыкновенном кабинете с камином, столом, креслами и множеством книг…

Я не сказал самого главного: всё в моем саду было искусственным. Я всё, применяя оригинальную технологию, превратил в неизменность, законсервировав в вечности. Каждая травинка, каждый куст, каждый листочек на кусту являлись идеальными чучелами. С виду не отличить от настоящих. И на ощупь – трава осталась такой же мягкой, как настоящая, собственно, это и была настоящая трава, только обработанная специальным составом. Вернее, выдержанная какое-то время в ванночке с составом. Я отделял небольшие куски дерна и мумифицировал их. Примерно также поступал с остальными крупными растительными объектами. Сложнее было с  водой. Я не мог придумать, как бы сделать так, чтобы вода, не теряя своей текучести, всегда оставалась неподвижной. Изучал даже свойства так называемой тяжелой воды. Но после смирился и сделал воду стеклянной. Но опять же – высота  мастерства – стеклянные брызги фонтана выглядят совершенно, как настоящие, только застывшие. В саду я старался достигнуть эффекта внезапно остановившейся кинопленки. Жизнь, снятая качественной камерой на качественную пленку, движется, как совсем обыкновенная жизнь: трава шевелится, в ней ползают жучки, листва на кустах шелестит, вода в ручье журчит, крупные планы показывают каждую мелочь, и вдруг пленка останавливается, и словно бы реальность останавливается, то есть сама жизнь, само время. Примерно такой эффект наблюдался в доме барона К. на втором этаже среди тишины птичьих чучел, но там это достигалось с помощью контраста.

У себя же в павильоне я с помощью долгой скрупулезной работы и, мне кажется, того самого неуловимого таланта чучельника, превращающего в конце работы мертвую поделку в неподвижное животное, добился совершенно потрясающего впечатления действительно застывшей реальности.
Я   ощутил себя волшебником.

В застывшей траве ползали неподвижные жучки, чучело бабочки замерло над чучелом цветка, я вспомнил детство и остановил навсегда картинку шмеля, копошащегося в цветке клевера, – я сделал чучело и цветка, и шмеля. Странно их называть чучелами. Но я ведь всё-таки чучельник. Как мне еще их называть? По большому счету я сделал чучело жизни, вернее небольшого её куска.
В остекленевшей воде аквариума плавали чучела рыбок. Канарейка замерла в клетке. По всему павильону разливался ровный, неизменный в любое время суток, синий, разбавленный, словно бы дистиллированный, свет. На столе светилась лампа зеленого абажура. В камине огонь – чучело огня – языки пламени я смоделировал из специального прозрачного пластика, подсвечиваемого изнутри светодиодами. Термостойкий пластик мог разогреваться с помощью электронагревательных элементов. Температура в павильоне автоматически поддерживалась всегда на уровне 25 плюс минус 1град.С.
В искусственном окне находился искусственный вид вечернего сада, освещаемого густыми лучами заходящего искусственного солнца.

Два года я работал над своим произведением. А потом еще два года доводил до совершенства, дополняя новыми мелочами, убирая лишнее. А когда все было готово, принес в свой сад безмолвия цифровой проигрыватель с квадроколонками, установил колонки в четырех сторонах от кресла, уселся в кресло и включил заранее записанную на диске, мной сочиненную музыку, музыку неподвижности – единственную ноту си, беспрерывно звучащую в тишине. Кинопленка остановилась. Моя реальность замерла. Я перестал дышать.
Вот тогда, слушая ноту си, я понял, что задуманное удалось, я действительно остановил какую-то небольшую часть мира. И теперь я мог полюбить её, не боясь потерять.

Дети тем временем росли, жена незаметно менялась. Практически не покидая павильона, я, казалось, забыл, что они могут меняться. Когда основная работа была завершена, я вернулся в семью и оставался в ней дольше, чем обычно, играл с детьми, разговаривал с женой. Пару раз мы устраивали семейные пикники. Несколько раз все вместе совершали походы в театр, кино, парк культуры и отдыха.

В этот короткий период, словно бы что-то предчувствуя, я отдавал своей семье, жене и детям всю любовь, скопившуюся в душе за время одиночества. Сыну было 11 лет, дочери – девять. Жена достигла пика женского очарования. По её фигуре нельзя было сказать, что она родила двоих детей.

Я не считаю себя ревнивым человеком, однако замечал множество заинтересованных мужских взглядов, обращенных на мою жену. А она сама, казалось, не замечала. Лучилась спокойной радостью, здоровьем, любовью, не подозревая, что в  некоторые моменты сильно напоминает главную героиню какого-то хорошего счастливого фильма в его конце. В любом фильме, когда герои наконец-то обретают счастье, фильм почему-то оканчивается. Может, потому что счастье очень трудно уложить в кинематографическую историю? Счастье – это отсутствие значимых событий?

Я иногда даже не верил, что эта сильная, стройная тридцатитрехлетняя женщина принадлежит мне, насколько, конечно, один человек может принадлежать другому. Три недели стояла ровная, теплая, чуть ветреная солнечная погода. Это было в июле.

Я совершенно не думал о будущем. И о прошлом не вспоминал. Мы лениво лежали в шезлонгах под яблонями в своем саду, неподалеку играли дети. Между детьми радостно носилась наша собака – такса по имени Грета. Длинная, коротколапая, как и положено таксам, совершенно черная по верху и кофейная снизу, веселая, забавная, сообразительная собака. Жена читала какую-то книжку. Я просто лежал, ни о чем не думая, наслаждаясь теплым ветерком, зеленью сада, голубизной неба. Я как будто засыпал. Но не обычным сном, вызванным усталостью, а словно бы погружался в счастливое, ровное, расплавленное забытье. Поодаль в самой тенистой части сада возвышались серые холодные стены моего павильона безмолвия.
На следующий день погода изменилась: набежали тучи, пошел дождь. Я вспомнил о времени. Жена слонялась по дому, не зная чем себя занять. От безделья ей пришла в голову идея сделать в доме ремонт. Она воодушевленно принялась обсуждать со мной идею ремонта.

- Здесь мы сделаем розовую комнату, розовые обои, мебель красного дерева, малиновые занавески, в вазонах всегда будут стоять большие букеты роз! А в той комнате можно сделать синюю комнату… А в гостиной нужно больше простора. Надо сделать что-нибудь современное. Надоела уже эта старина, тяжелые шторы, комоды… Не в 18 же веке живем? Мне порекомендовали хорошего дизайнера по интерьерам, знаешь, такого, со вкусом, современного и образованного. От камина избавимся. И эти оленьи головы на стене – это ж ужас какой-то! Ванные тоже надо переделать… Кухню…, - возбужденно говорила жена. Она сама на себя не была похожа.

- Столько хлопот. Я не вынесу этой кутерьмы. И, вообще, зачем ремонт? Ремонт делают обычно, когда старая обстановка износилась, а  у нас всё в порядке. Этот интерьер прослужит еще сотню лет.
- Надоело. Тебе – нет? Мы ни разу ничего не меняли. Даже мебель не переставляли. Гостей стыдно пригласить. У нас как будто нафталином пахнет. Словно мы какие-то с тобой старые граф и графиня. Хочется света, воздуха, современности, динамики. Я старею в этом доме, - говорила жена.
- Не стареешь ты. А что-то менять… Я привык уже к этим стенам. Мне трудно… В общем, давай не будем ничего менять, - говорил я.
- Но почему? Вот увидишь, всё в тыщу раз станет лучше. Сейчас можно что угодно сделать, было бы желание и деньги. Деньги у нас  есть.
- Ну не хочу я. Меня пугает эта кутерьма, лишние заботы.
- Ты можешь ничем не заниматься. Кто тебя принуждает? Я всё возьму на себя. Я всё продумала, до конца лета должны управиться. А ты пока поживешь в своем павильоне.

Жена и дети никогда в мой павильон безмолвия не любили заходить. Не понятно почему им там делалось жутко. Этот павильон они считали одной из моих причуд и просто терпели его. После разговора о ремонте, чуть не вылившегося в ссору, я подумал, что они просто терпят и меня самого, как павильон. От таких мыслей мне сделалось нехорошо, я постарался не думать об этом и, наверное, чтобы успокоиться, ушел в свой неподвижный прохладный мирок, в павильон. Но там сделалось еще хуже.

До сих пор у нас с женой никогда не случалось крупного столкновения интересов. Жена всегда во всем разделяла мой душевный настрой. А сейчас она предстала какой-то совершенно другой, даже чужой. Она оказалась в чужом по отношению ко мне мире. И что-то требовала оттуда. Я попытался представить, что будет дальше. Наш мир начнет меняться, разрушаться, поскольку он достиг кризиса. Всё в этом мире, достигая кризиса, начинает преобразовываться. И наша тихая семейная идиллия достигла того момента, когда, казалось бы, сложившиеся навсегда формы больше не могут оставаться такими, какие есть. Это внутренняя, мне представляющаяся роковой, потребность мира меняться. Жизнь не может продолжаться без изменений, поскольку сама жизнь – это изменение. Ремонт в доме – это только начало. Потом жена захочет переделать себя, обновиться. Чувствуя, что вступает в новый возрастной период, она сменит прическу, стиль в одежде и поведении, и сама не заметит, как превратится в абсолютно другую женщину. Она даже внутренне изменится. У женщин это почти всегда так и бывает. Изменила прическу, и мысли изменились, взгляды на жизнь, убеждения, мировоззрение. Она и меня станет воспринимать по-новому, начнет требовать от меня, чтобы и я изменился. Поскольку, став новой женщиной, она не захочет жить с мужчиной, напоминающем ей о себе прежней. Другими словами, изменив себя, она возжелает изменить то главное, что принадлежит ей: дом, машину, одежду, мужа. Обычно в этом возрасте женщины пробуют завести любовника. Чем это вызвано – нетрудно догадаться. Впервые они замечают сигнализирующую издалека черными флажками свою старость – они начинают перечислять, сколько у них было любовников, пытаются предугадать, не будут ли они жалеть, когда придет старость, о том, что упустили какую-то неповторимую романтическую историю в своей жизни.

Видя, что я категорически не желаю меняться, жена, какой бы добропорядочной она по сути не являлась, начнет подумывать о любовнике. Чем меньше у женщины бытовых прозаических забот, тем больше она думает о романтических чувствах. У моей жены, мы все-таки были обеспеченной семьей, забот было  маловато. Но не это главное. Возможная измена меня мало беспокоила. Меня пугало с каждым днем приближающееся, неизбежное разрушение нашего счастливого сложившегося мира. Новый мир, обещающий прийти вслед за старым, предполагался не менее счастливым, то есть счастливым по-новому. Да, это так, для жены, детей - для детей это незаменимое условие счастья, без перемен они не могут вырасти,  для всех остальных людей, но не для меня.

Последний сложившийся мир был вершиной радости моего земного существования: жена - в пике своего женского очарования, красивые здоровые дети до периода ломок взросления, дом, сад, ровная солнечная погода, молодая, резвая такса Грета, вершина в работе, достижения, после которых очень трудно достигать новых высот, остается удерживаться на прежнем уровне, либо же катиться под горку. Моя жизнь достигла вершины. И все изменения, которые назревали, расценивались мною, как изменения к худшему, то есть разрушение.
Нормальные люди вообще так не думают, как я думал в  тот момент. Они не видят в жизни какой-то одной, всё определяющей вершины, по достижении которой к середине жизни остается только спускаться. Нормальные люди видят много вершин, разбросанных грядой вдоль всей протяженности жизни. Какие-то вершины достигаются в детстве, молодости, какие-то - в зрелости. В старости имеются свои победы, триумфы и свои потери, как и во все периоды жизни. Да, возможно, я был не прав, но я так чувствовал, это была моя жизнь. И я боялся её потерять. Я боялся всяких изменений, но сильнее всего боялся измениться сам, чтобы больше не бояться.

Все мрачные думы, передуманные мною в павильоне, магическим образом стали воплощаться в жизнь буквально со следующего дня. Это говорило лишь о том, что я угадал. Жена сменила платье на футболку с джинсами и сказала, что собирается поменять прическу - старая ей надоела. Моего разрешения она не спрашивала, а только, собрав длинные волосы к затылку, придерживая их рукой и вертя головой перед зеркалом, поинтересовалась моим мнением, будет ли ей идти короткая прическа. Я ничего не ответил. Да, возможно, действительно, короткие волосы ей подошли бы, но я любил её длинноволосой, всегда носящей платья, какой она была в день нашей первой встречи. Я не желал разрушения этого образа. Но я чувствовал: она, что бы я не ответил, все равно  острижет волосы, поскольку это не её личная прихоть, а законы движения жизни - старые формы изживали себя.
Дети начали вести себя по-другому. Сын стал обижать сестру из-за каких-то пустяков. Первые прыщики появились у него на лбу. Голова оленя над входом в гостиной отвалилась и с грохотом упала на пол. В саду появились кроты, издырявили весь газон. Надо было их как-то выводить. Следующий случай изменения, мне думается, не был необходимым требованием движения форм: от чумки умерла наша всеми любимая Грета. Видимо, поймала крота и заразилась. Влажные страдания дочери и жены раздражали меня. Сын угрюмо молчал. Мне было жаль Грету, но я печалился из-за потери не просто любимой собаки. Я потерял последнюю слепую надежду на то, что, может быть, всё останется по-прежнему. Ничего не останется. Грета умерла, положив тем самым начало умиранию старого счастливого мира. Как будто она предчувствовала наступление новых форм и, не принимая их, захотела уйти со старыми в небытиё.

Из Греты я, вопреки возмущениям жены и дочери, изготовил чучело. Собака повернула голову, привлеченная неким подозрительным шевелением в стороне – это было, когда она играла с детьми в саду, а мы лежали в шезлонгах – такой она и осталась навсегда в моем павильоне безмолвия.
Пошли какие-то хмурые, вечно пасмурные дни, постоянный мелкий дождь, сырость, зябкость.

Жена, как и обещала, начала в доме ремонт. Привела современного дизайнера – молодого, похожего на гнедого коня, человека в модных овальных очках. Появились какие-то чужие люди в синих комбинезонах, половину гостиной разрушили.

Я старался не показывать носа из своего павильона. Сидел там всё время в кресле рядом с искусственным огнем, слушал протяжную ноту си, курил и смотрел на Грету, навсегда оставшуюся в том мире, где мы беззаботно проводили часы на лужайке под неизменно теплым солнцем и небом без облаков.

Я всерьез считал, что теряю свою семью. Искал в себе силы, чтобы быть готовым полюбить тот мир, который предстанет передо мной по выходу из павильона. Полюбить свою семью, такую, какая она будет новой. Только бы узнать.
Не знаю точно, сколько суток я провел в павильоне без сна и пищи, трое или около того. Жена, желая узнать в чем дело, пришла ко мне, вместе с ней пришли дети. Они боязливо прошлись по дорожке мимо искусственного фонтана, встали передо мной. Я сижу в кресле. Тут они все втроем увидели чучело Греты и, пораженные, замерли. Что их так поразило? Может быть, им показалось, что Грета непостижимым образом воскресла? Вот она смотрит куда-то в угол, повернув голову, и вот сейчас она, увидев их, радостно запрыгает, всем телом выражая восторг от встречи – собака и была живой, живой навсегда – только вот запрыгать она не могла.

Жена - на этот раз она по старой привычке надела платье - и дети, какое-то время переживая сложную гамму чувств, неподвижно смотрели на Грету. Я думал, может быть, она специально привела сюда детей, чувствуя, что я снова покидаю их, желая, чтобы я, увидев детей, почувствовал ответственность за них и принял участие в общих изменениях? Но на этот раз не я, а они покидали меня. Я смотрел на жену: волосы пока что не острижены, спускаются мягкими светло-русыми волнами по плечам и спине, на ней было платье в горошек, какое она надевала в последнюю нашу прогулку по городскому саду. И дети, на них также была одежда той самой прогулки: на дочери - желтые платьице, розовые банты, на сыне - черные  шорты, голубая косоворотка и кепочка. Я смотрел на них, удерживая подступающие к горлу слезы. Навсегда живая такса Грета и рядом с ней застывшие в сложных чувствах мои родные: жена, дочь и сын. И вдруг ужасная мысль поразила меня. Нет, это была даже не мысль, а ясное видение будущего, логичное требование той жизни, которой я жил всегда, жизни, не принимающей изменений. Я увидел, что жена и дети навсегда останутся здесь в этом павильоне безмолвия рядом с Гретой. Они должны здесь остаться. Я никогда не потеряю их. Они всегда будут рядом со мной, неизменными, вечно живыми и прекрасными, заколдованными в момент наивысшего своего счастья, и этим колдуном стану я.
У меня захватило дух, как только я представил, какая поистине божественная работа меня ожидает. Жена, очнувшись, что-то говорила мне, но я уже не слышал её, поглощенный своим безумным планом. В воображении и жена, и дети уже стали для меня неизменными сущностями. Оставалось только воплотить замысел в реальности. Теперь мне стало ясно, чего всегда не хватало моему саду безмолвия. Сад был совершенен, но я всегда был в нем одинок. А теперь я поселю в нем своих самых близких и любимых людей и больше никогда не буду одинок. Захваченный мыслями о реально представившейся возможности осуществления главной мечты всей своей жизни – реализации вечного, перманентного счастья, я не заметил, как жена и дети ушли из павильона.

Началась лихорадочная деятельность. Я составил список инструментов, материалов и реактивов, которые нужны для работы, подготовил площадку. Задуманное я решил осуществить не в мастерской, а прямо в павильоне. Я продумал все до мельчайших деталей. Исключил любые возможности вмешательства посторонних людей, сыщиков, милиции. В общем, я мыслил, как гениальный злодей. И вот, когда в моей руке оказался бутылек с цианистым калием, я решился прийти к семье. Я решил организовать прощальный ужин, сообщил об этом жене, она-то, конечно, не знала, что ужин прощальный и всё допытывалась, в честь чего такое торжество. Я отвечал туманно и  возвышенно. Что-то о любви, неизменной во веки веков.
«Как? И дети будут с нами?» - удивилась жена. Она-то думала, что я задумал романический ужин на двоих при свечах.

«Конечно, ведь любовь невозможна без детей», - высокопарно ответил я.
«Какая именно любовь?» - подозрительно спросила жена.
«Вечная», - также высокопарно ответил я.
«Но потом, когда детей уложим спать, мы же продолжим ужин?» - спросила жена.
«Да», - ответил я.

Я сам вызвался приготовить блюда, никого не допуская на кухню, обещая сюрприз. Цианистый калий я задумал добавить в вино. Предложить первый самый торжественный тост, налить и детям вина, жена согласится, что по полбокала сухого детям не повредит. Когда всё будет кончено, перетащить трупы в ванную и… потом предстоит целые сутки тяжелой работы, надо будет выпотрошить трупы, вынуть мозг, пропитать ткани специальным составом. Никто в эти сутки из гостей не должен появиться. Те из немногих, кто может прийти, предупреждены, что мы всей семьей на несколько дней уехали в деревню.
Потом еще несколько дней уйдет на подготовку кожи, пикерование и обработку специальными химическими составами.

Всё шло гладко. Я приготовил превосходный ужин: зайчатину под фирменным соусом. Один охотник принес мне пару свежих зайцев, заказав из них чучела. Обычно приносят шкурки, но тут принесли целых жирных зайцев. Шкурки я снял и подготовил. А из мяса приготовил ужин.
Жена, пообещав мне сюрприз, весь день где-то отсутствовала. Все время пребывая в обдумывании своего плана, я не учел самой простой вещи. Я даже не подумал, что за сюрприз готовит мне жена.
«Может подарок какой-нибудь?» - подумал я и забыл.
Но это был не подарок, а действительно сюрприз.

Жена вышла к ужину в совершенно преображенном обличии – она сделала себе короткую прическу и не просто короткую, а очень короткую и еще покрасила волосы в черный цвет. Изменила макияж, она никогда особо не злоупотребляла косметикой, тут же  на меня глядело лицо какой-то модели из глянцевых женских журналов – длинные ресницы, сверкающие губы, какие-то длинные серьги в ушах. И еще это чересчур открытое из сверкающей ткани платье, спина до самого низу голая, сбоку разрез почти до самой талии.

Я стоял рядом со столом, завершая сервировку.
В руке моей в этот момент находилась бутылка вина «Бургонь Пино Нуар», заряженного ядом.

 Я взглянул на вошедшую жену, бутылка из рук выскользнула, упала на пол и раскололась. Прежний свой домашний, мягкий, милый материнский стиль она изменила на противоположный, сделав из себя потрясающе-эффектную женщину-вамп. Самое непоправимое – она коротко остригла волосы.
С шумом вбежали дети, они тоже сначала не узнали маму. А потом громко и сбивчиво стали обсуждать её новый вид – в обсуждении преобладали нотки восхищения.

Я, потерянный, стоял рядом со столом, глядя в пол, туда, где лежали осколки стекла в луже красного отравленного вина. Я понял, что не смогу осуществить свой дьявольский план. Вдруг я осознал, что по сути, если взглянуть на то, что я хотел сделать, из их мира, я собирался совершить ужасное безумное преступление, мотивы которого способен объяснить только такой же безумец, как и я. Теперь это были чужие люди: чужая женщина и чужие дети. Я не желал причинять страдания ни в чем не повинным людям. И ради чего? Моя семья секунду назад исчезла. Жена уже давно была другим человеком, а теперь она просто привела свой внешний вид в соответствие с внутренним.
Я решился бежать.

Убеждая себя, что всё еще можно поправить: уговорить жену снова отрастить волосы, снова принять свой мягкий и нежный облик - дождаться этого и снова попытаться сделать то, что не удалось сегодня или же – сделать всё  в этот вечер, а потом самостоятельно придать жене тот вид, который всегда был мне мил: прикрепить чужие светлые волосы, смыть косметику, одеть платье в горошек – я на самом деле всерьез готовился лишь к одному - к побегу из собственного дома. Меня снова озарило, теперь я думал вот что: я не смог вынести обычной человеческой жизни, нормального счастья, я чуть не перетащил живых, склонных меняться людей, из живого мира в свой неподвижный и мертвый, на что изначально не имею права. Я не смог приспособиться к изменчивости жизни и поэтому должен бежать из неё. Вот я и бежал.

Ужин прошел великолепно. Он действительно получился прощальным, хотя кроме меня об этом никто не знал. Жена, впрочем, о чем-то догадывалась. Иногда в её новых темных глазах проглядывала глубокая печаль, мне казалось, печаль понимания. В глубине души она знала, что я ухожу.

 Утром следующего дня, когда все еще спали, я налегке, взяв с собой только чучело Греты, навсегда ушел из дома. Как я жил все последующие годы – история неинтересная. После долгих скитаний я остановился в вашем городе. Работаю по мелочам, делаю чучела мелких животных, крупные заказы не беру. И всегда отговариваю людей, которые хотят увековечить своих умерших любимцев в чучеле – вы их лучше похороните, ушедшего не вернуть, время остановить можно, но, конечно же, это больше не будет, несмотря на всё искусство мастера, настоящим временем, а лишь чучелом времени.

Свою покинутую семью я ни разу с момента разлуки не видел. Знаю только, что всё у них идет хорошо. Дети выросли. Жена, спустя год после моего побега, вышла замуж за дизайнера по интерьерам, похожего на пегого коня в модных очках. Всё состояние я оставил ей. Поэтому, думаю, что все эти годы ей жилось неплохо, да и сейчас… Она никогда не страдала от изменений. Наоборот, когда долго вокруг ничего не происходило, она начинала скучать. Таковы все нормальные люди. А я…
Не могу понять одного: то ли я сам принес себя в жертву своему призванию таксидермиста, то ли с самого начала я не мог терпеть никаких изменений, и данное призвание просто хорошо подошло к моему трагическому свойству. Другими словами: то ли я сам выбрал свою судьбу, то ли она выбрала меня. В принципе, конечно, вопрос не важный. Ответ на него ничего не меняет, ничего не дает.
Вы, все, представители самых разных профессий, задумайтесь, в каком мире вы живете, в чем смысл вашей работы, и кто вы на самом деле, и… А хотя… нет, не слушайте вы жалкого неудачника, превратившего всю свою жизнь в пыльные чучела.

Таксидермист покачнулся, приложил руку ко лбу и, неуклюже передвигая негнущимися ногами, ушел со сцены.
Долгое молчание повисло над залом. К микрофону долго никто не выходил. Затем люди начали перешептываться, звуки усиливались, кто-то говорил уже вполголоса, зал постепенно заполнился разнообразным гулом.

Шея моя окаменела. Я сопротивлялся внутреннему побуждению повернуть голову влево и взглянуть на девушку журналистку. Я не мог точно сформулировать для себя, почему я боюсь посмотреть на неё. Возможно, меня удерживали от этого простого действия те самые независящие от частных желаний людей формы жизни, о которых говорил таксидермист. Я и девушка поменялись местами – теперь, следуя формам, она смотрит на меня, я был в этом уверен, чувствовал её внимательный взгляд на виске, а я не должен на неё смотреть. Формы запрещают. Я не властен над ними. Хотя очень желалось проявить своеволие и все-таки взглянуть на неё. Но, с другой стороны, зачем? Я знаю, что она сидит на своем месте – все те же красно-коричневые свободно свисающие волосы, квадратные очки, высокая грудь, оттягивающая ткань водолазки, серебристый сотовый телефончик на шнурке, светло-голубые джинсы – и смотрит на меня.

Шея затекла. Я боялся не то что повернуть голову, но и вообще пошевелиться. Я подумал, что должен заговорить с девушкой, иначе закаменею полностью. Просто спросить у нее, сколько времени или ещё что-нибудь, чтобы избавиться от непонятного глупого оцепенения.

В общем-то, мне не трудно заговорить с незнакомым человеком на улице, в магазине, на остановке троллейбуса, в кинотеатре… Несколько раз в моей жизни происходили случаи, когда я завязывал знакомство с девушкой прямо на улице. Точнее сказать, знакомство само как-то завязывалось. Мне не трудно заговорить с незнакомым человеком, но специально знакомиться на улице с девушками, я никогда не пытался. Не чувствовал в себе необходимой доли уверенности и некоторой наглости. Все же я не настолько коммуникабелен, чтобы легко без всякого повода заговаривать на улице с симпатичной девушкой с целью познакомиться. Спросить время, направление движения, еще что-нибудь – пожалуйста. Но только время, только, действительно, ответ на мелкий вопрос. Вежливое спасибо и до свидания. Уличный флирт, мимолетное знакомство для меня кажутся неестественными. Когда это делают другие, то у них это выглядит органично, получается легко и не предвзято. А я никогда не мог представить себя в роли такого простого, веселого, легко направо и налево завязывающего контакты, паренька. Наверное, во мне не хватает смелости. И почему-то я думаю, что для этого нужна некоторая доля наглости.

А знакомства на улице все же у меня были. Сами как-то завязывались. И пару раз заходили достаточно глубоко. А потом как-то сами развязывались. Мне кажется, я вообще не принимал в этом участия. Невольно поверишь в какие-то высшие формы жизни или провидение, управляющие тобой.

Например, как я познакомился в первый раз. Собрался ехать домой, то есть к родителям, стою на посадочной площадке автовокзала, жду автобуса. Разглядываю людей, покуриваю. Настроение грустно-отрешенное. Как всегда чувствую себя одиноким. Вдруг замечаю, что прямо передо мной спиной ко мне стоит какая-то девушка в джинсовом костюме, в кроссовках, со спортивной сумкой через плечо. Волосы у неё пышные, короткие, иссиня-черные, видимо, крашеные. По природе она была шатенкой. И на волосах у неё на затылке ярко виднеется белый треугольничек бумаги, одним углом вниз, словно галочка. Просто бумажка прилипла к волосам. Девушка, ничего не подозревая, стоит ко мне спиной, курит, стряхивает пепел в рядом стоящую урну. Урна стоит возле одной из колонн, поддерживающих навес над посадочной площадкой. Я, даже как-то особо не задумываясь, говорю:
- Девушка, у вас треугольник на голове.
Удивительная фраза для начала знакомства. Но я-то и не собирался знакомиться, просто сказал. Сама-то она не видит этого треугольника.
Она резко оборачивается, встревоженно смотрит на меня широко раскрытыми карими глазами и спрашивает:
- Что вы сказали?
Я говорю:
- У вас треугольник какой-то на голове. На затылке.
- Какой треугольник? – девушка не понимает, что происходит. Проводит ладонью по волосам и, действительно, в руке её оказывается белый бумажный треугольничек. Она рассматривает его недоуменно. Я, слегка улыбаясь, смотрю на неё.
- Не понимаю, как он там оказался, - говорит девушка.
Я говорю:
- Может, прилип?
- Ясное дело, прилип. Но откуда он взялся? – девушка начинает улыбаться.
Мы начинаем фантазировать на тему, откуда мог взяться этот треугольник. Высказываем самые нелепые предположения, вплоть до прилета инопланетян и контроля их над отдельными человеческими особями с помощью таких треугольников.
Чуть позже выясняется, что мы едем на одном и том же автобусе и, мало того, сидим на соседних местах. Я ехал до своего поселка на проходящем, каким являлся этот автобус, а девушка до своего города, то есть до конечной остановки. Сами понимаете, что не познакомиться было невозможно. Она оказалась студенткой института культуры и, вообще, я бы назвал её девушкой с очень оригинальным мировоззрением и отношением к жизни.

По возвращении в город, мы встретились, гуляли по городу, курили марихуану, становились свидетелями разных, казавшихся нам донельзя странными, ситуаций, смеялись, валялись на траве в парке, в общем, весело проводили время. А к началу зимы расстались. Я думаю, что во всем виновата зима. Если б зима не наступила, мы до сих пор были бы вместе. Но, ясно, что зима не могла не наступить.

В вышеописанном примере я не желал завязывать отношений. Как-то само всё получилось. А специально завязать я бы не осмелился. Смертельных страстей и огромной любви в этом и в подобных ему случаях не наблюдалось. Была симпатия самая приятная и комфортная. Но лучше вообще подобные чувства не распределять по категориям, каждое из любовных отношений – уникальный случай.
А вот еще ситуация… Хотя нет, к нашей теме она не имеет никакого отношения.
Боясь глянуть на журналистку, я мучился вопросом: «Как к ней обратиться, на «вы» или на «ты»?»
Наверное, лучше на «вы».

Это простая дань вежливости, но всегда, когда собираешься сказать «вы» почти ровеснику, такому же молодому человеку, как и ты, чувствуешь себя неестественно. А для обращения на «ты» не хватает смелости и немного наглости. Все-таки наглым людям значительно проще живется на свете.
 Я набрал в грудь воздуха, резко повернул голову, посмотрел – журналистки на месте не было. Периферийное зрение меня обмануло.
Загадочным образом она исчезла. Маленький белый листочек лежал на бархате сиденья. Как я мог не заметить, что она ушла? Я наклонился через сиденье, взял листочек и прочитал: «89199081500».

Я поразмыслил и решил, что это номер мобильного телефона. Но вот чьего? Неужели её? Или она случайно выронила листочек с чьим-то номером из записной книжки? Мне стало интересно. Я как будто попал в какую-то странную детективную историю. Я положил листочек обратно на сиденье – вдруг она еще вернется? Но если не вернется, я непременно заберу его и позвоню. Я вздохнул, почувствовав освобождение от скованности, и вернулся к созерцанию сцены. А вопрос я хотел задать следующий: «Вы не подскажете, почему это мероприятие проводится сейчас, ведь еще не конец года?» А она могла ответить: «Приурочено ко Дню города». Впоследствии так и оказалось.
Собственно, этот вопрос не сильно меня волновал, я просто, задав его, желал избавиться от скованности.
На сцене тем временем начался какой-то фарс.




                Бомж.

Как грязный, растрепанный, с обвисшим брюхом бомж очутился на сцене, я до сих пор не могу понять. Вернее не могу поверить в то, что я увидел.
На сцене, золотисто освещенной, долго никто не появлялся, зал умиротворенно гудел – люди спокойно переговаривались, казалось, что никто ничего особенного не ждет – церемония подходит к завершению, скоро объявят лауреатов, и можно будет расходиться по домам. Наверное, мне все-таки показалось – в глубине сцены в углу открылся люк – квадратная крышка в полу откинулась, оттуда, тяжко сопя, вылез бомж, огляделся, развалисто подошел к микрофону и нагло оглядел весь зал.

Вообще-то, вопреки тому, что сам он потом о себе сказал, он походил скорее не на бомжа, а на безработного алкоголика. Редко увидишь бомжа с большим пивным брюхом. Давно не стриженные грязные патлы волос, свалявшаяся борода с застрявшей в ней стружкой, растянутая темного цвета майка, осыпанная белесой пылью, рваные штаны, дырявые шлепанцы на босу ногу, руки, плечи, видимая часть груди – всё в синих расплывшихся татуировках, маленькие, круглые, красноватые, близко посаженные, какие-то по-детски  наивные, но хитренькие глазки, большой бесформенный в красных прожилках нос – облик неожиданного оратора в целом отдавал некоей развратностью и расхлябанностью.
- Привет, господа, - развязно сказал человек.
Зал встревоженно зашелестел. Словно бы в курятник пожаловал никогда не виданный ранее курами гость.
- Я – Миша. Живу в этом районе. Все меня знают. Да что там говорить, я – бомж, человек без определенного места жительства. Неправильно меня определили, мое место жительства – весь центральный район. Все об этом скажут. Я чего вышел-то? Да так, интересно стало. Вы, все, такие ухоженные, сытые, лощеные, сами для себя конкурс придумали, сами себя награждаем, поздравляем и радуемся. А, вот, скажите, честно, без вранья, за что, за какие такие заслуги награждаем? Только без вранья… Вот, врач, за что ему давать награду? Он стал врачом-то ведь поди не ради награды. Просто жить как-то надо было. Вот он и нашел удобный для себя путь, или же сразу путь был найден для него – династия: дедушка врач, бабушка врач, батюшка врач… Да хоть адвокатом он бы стал, без разницы… Положение занял, квартира есть, жена, дети, работа… Будущее намечается… Или…
«Что это такое? Охрана! Где охрана? Уберите его со сцены!» - послышались с разных концов зала возмущенные голоса.

Однако охрана не появлялась. А из зрителей никто не осмеливался спихнуть бомжа со сцены. Назревал скандал. Вся церемония могла быть испорчена.
Мэр со своими телохранителями как раз перед появлением бомжа незаметно покинули церемонию. Три передних места пустовали.

Бомж, размахивая короткими, сжатыми в кулачки ручонками, и все более и более распаляя себя, продолжал ораторствовать. Дряблые щеки дрожали, от сизых губ отлетали белые комочки слюны, круглые глазки смотрели мутно, но смело.
- А я вот бомж. Бомжом родился, бомжом помру. А почему? А потому, что врать с детства не умел. И не хотел. Вранье – что вы все, собравшиеся здесь, даже врачи и учителя, стараетесь ради блага людей. Врете! Для себя всегда старались! Подняться хотели. Только с женушками своими в постели ночью начинаете открывать настоящие свои планы. Занять место повыше, обойти кой кого, кому жопу подлизать. Карьеру надо делать. А в остальное время притворяетесь добрыми и благородными. Гниды!
«Сам гнида!» - раздалось со среднего ряда.

- Нет, не правду я сказал. Даже в кровати с женой вы врете. Потому что любовь слишком быстро закончилась. У кого любовница есть, тот любовнице врет. Любовнице врет одно, жене – другое, детям – третье, начальству – четвертое, подчиненным – пятое. И, наконец, начинает врать себе. Честные-то, врачи и учителя, работают себе потихонечку и никуда не лезут. Честные люди – смиренны. Им на хрен не нужны ваши награды. Я вот всегда резал правду матку. И никуда меня не пускали. Ни в университеты, ни на работу престижную, никто из вас не хочет иметь со мной дела. Да я и сам-то не больно хотел. Пару раз пришел устраиваться, но вижу, что прогнило всё, и плюнул. Пошел водку пить.

Я не говорю, что мы, бомжи, самые честные и чистые люди. Еще такие типы попадаются. За теплый люк убивали при мне. За доходный переулок дерутся. Много чего мог бы порассказать про нашу жизнь. Но зачем вам? Сами всё знаете. В принципе тоже, что и у вас, только у вас всё припудрено, типа чисто и хорошо. А про работу… Нету такой работы, которой честный человек по-честному хотел бы заниматься. Не надо все это человеку. Зачем все эти конторы, учреждения? Одна ложь и никакой жизни. Я на улице живу по-настоящему. Пить вот не могу бросить. Но, значит, время еще не настало. Настанет – брошу, если раньше копыта не откину.

На улице я вижу, кто есть кто.   Те, кто с презрением на меня смотрит, -пропащие люди. Те, кто с жалостью, тоже не всё понимают. Но мы ведь все люди – братья, как говорится, и, что уж поделать, если у вас такой брат убогий. Самые стоящие люди те, кто понимает меня. Я говорю ему: дай мне, браток, мелочишки, на пиво не хватает. Он десятку дает. А иногда и сам не прочь со мной выпить. Вот - настоящий человек. Остальное всё – шушера.

Да, я - убогий, ненормальный, можно сказать, конченый человек. Я ползаю в грязи, живу в люках. Вы нас не видите, а мы ведь везде живем, во всех щелях и люках. И нас не выведешь, как тараканов. Ибо мы – соль земли. Ваше искупление. Мы – ваши младшие братья. То есть мы – это вы. Но кто мы в принципе? Кто мы есть по жизни? А никто. Мы и есть никто. Один Бог только знает. Стыдно должно быть вам, господа! Стыдно! Врёте вы всё!

В этот момент появились два охранника в форменной одежде, они быстро подошли к бомжу и без слов, грубо начали выталкивать его со сцены. А тот продолжал говорить, но теперь уже кричал: «Стыдно, господа! Стыдно! Совесть поимейте! Сколько можно врать! Враньё! Всё враньё!»
Бомжа затолкали обратно в люк, крышка захлопнулась, но долго еще под сценой, в каких-то неведомых глубинах раздавались приглушенные возгласы, похожие на бубнение.




                Человек года.


А человеком года был избран (работала специальная комиссия) известный всем предприниматель, благотворитель, депутат законодательного собрания нашей области Геннадий Сергеевич Подглазьев.

Тот самый представительный господин, внешне похожий на актера В. Тихонова, который самолично нанес мне визит в моей квартире. Геннадий Сергеевич Подглазьев – муж Ларисы, борец с тоталитарными сектами, успешный в работе и общественной жизни, но несчастный в личной, человек.
Он пожертвовал крупные суммы денег на ряд благотворительных акций в городе: отремонтировал и модернизировал областную психоневрологическую больницу №1, открыл сеть аптек сниженных цен для пенсионеров, учредил фонд помощи пострадавшим от тоталитарных сект, открыл бесплатный центр психологической помощи, произвел еще ряд благотворительных мероприятий. Что это было? Рекламный ход? Завоевание популярности среди избирателей? Возможно. Подглазьев уже являлся депутатом думы. Поговаривали, что он собирается на следующие выборы баллотироваться на пост мэра.

Депутат Подглазьев, сопровождаемый овацией, вышел на сцену, такой же скромный, печальный, безупречного внешнего вида, прическа уложена волосок к волоску, серый костюм, синий в косую серебристую полоску галстук, дорогие туфли.
И глаза. Всё понимающие, умные, печальные глаза.
Депутат произнес несколько скромных слов благодарности за честь, оказанную ему, пообещал с достоинством пронести это почетное звание, всеми силами стараясь еще больше улучшить жизнь горожан.

Я, прищурясь, смотрел на вновь избранного Человека года и не мог понять, кто он такой. Я не умел, хотя и был уже с ним знаком, составить о нем хоть сколько-нибудь определенного мнения. Депутат не допускал меня в себя.

Тогда, в приватной беседе, он открыл для меня такие подробности своей личной жизни, какие, могу поспорить, не знал больше никто, кроме него самого и Ларисы. Теперь знаем мы трое: он, Лариса и я, фактически посторонний им человек. Но, может, уже не посторонний?  Несмотря на открытие мне подробностей своей личной жизни, он так и остался для меня закрытым человеком – я так и не понял, зачем он тогда мне все так подробно рассказал.

Говорят, меньше знаешь - лучше спишь. Должен ли был я бояться профессионального политика, посвятившего меня в свои темные тайны? Не знаю. Но я не боялся. Слишком далекими мне представлялись сферы нашего обитания. Один раз благодаря Ларисе мы пересеклись, но это нас нисколько не сблизило. Я далек от депутата, так же, как и он от меня. Наверное, поэтому я не могу понять, как мне к нему относиться. Внешне он вызывает доверие. А в остальном, я не знаю. То, что он мне рассказал при визите, относится к интимной стороне жизни. Было ли то, что он делал с Ларисой, когда она еще не была его женой, моральным либо аморальным, не мне судить. Ведь он же, по его словам, любил её. И в итоге он женился на ней. Разные в жизни бывают любовные истории.

 Я понял одно: для того, чтобы назвать Подглазьева бездушным, расчетливым, извращенным негодяем, мне не хватает информации. До тех пор, пока не хватает обвинений, действует презумпция невиновности в области морали совершенно так же, как в области права. А поэтому, думается мне, Подглазьева действительно стоит пока что считать достойным присужденного ему звания «Человек года».

Покидая Киномакс-Победа (журналистка не возвратилась, я забрал бумажку с цифрами с собой, сложил и поместил в задний карман джинсов) я думал, что мне, в сущности, не очень интересно: правильно ли избран Человек года, либо же никакого объективного выбора не было, а на результат повлияли интересы некой коррумпированной группы, в которую входят все влиятельные, богатые люди нашего города, включая первых лиц. От всего этого  я далек. И не собираюсь приближаться. И, если честно: тупее, натянутее, лживее титула, чем «Человек года», не придумаешь. Но я ведь не живу общественной жизнью, не мне судить. Принимаю я её или не принимаю, объективно я не способен произвести какое-нибудь общественно значимое действие и не хочу.

Почему-то я думаю, что идеи, те, которые лежат в основе всех общественных движений, представляют собой не что иное, как выгодную конкретным политикам спекуляцию. От общественной жизни, конкурсов, фондов, организаций до политики один шаг, можно даже сказать, и шага-то нет – прямое перетекание одного в другое. А наша политика, построенная на выборе большинства, пропитана ложью. Про общественные начинания можно сказать то же самое, поскольку в них не люди служат идеям, а, напротив, идеи используются людьми для собственных в  конечном итоге меркантильных целей. Идеи могут быть самые разнообразные: благотворительные, защита здоровья нации, борьба с пороками – наркоманией, пивным алкоголизмом, распущенностью нравов, поднятие духовного самосознания народа, национальная идея и так далее. Там, где не видна какая-то высокая цель, а лишь прибыльность, мы различаем не общественное начинание, а обыкновенный бизнес – деятельность, направленную на получение прибыли. Все это неинтересно. Я практически не встречал в нашей общественной жизни начинания, обусловленного некой новой, действительно захватывающей идеей, каковой начинатели хотят искренне служить и которой, вслед за ними хотелось бы служить и мне. Ну не было такой идеи. Все из года в год борются с одними и теми же пороками: преступностью, наркоманией, падением нравов, коррупцией, переозвучивают тезисы главных лиц страны: благо народа, здоровье, спортивные победы, либо же играют на интересах маргиналов. Начинают снизу от народа, выступают на трибунах, печатаются в газетах, лица сменяются, проблемы остаются, глядишь – некоторые из них уже мелькают в среде политиков и бизнесменов. Поднимаются наверх, и думаешь: всегда их интересовала единственная идея – собственный успех, а ни в какую идею, лозунгами которой они размахивали, пробираясь к власти, они никогда и не верили. Иногда просто поражаешься, насколько неумело некоторые общественные деятели врут, как не идет им новый имидж, образ, в который они хотят перевоплотиться, поскольку конъюнктура такая. Прям и видишь на некоторых жирных лицах, что на всё, ими провозглашаемое, на интересы народа, страны, им наплевать. Им бы в уютный ресторанчик, да под хорошую закусочку хряпнуть пару стопок ледяной водочки, расслабиться, отдохнуть, понаслаждаться коньячком. А там и девочек элитных вызвать.

С этой точки зрения бизнесмены, открыто заявляющие, что единственная их цель – собственная прибыль, и ничего не врущие про справедливость и общее благо, представляются менее отвратительными. По крайней мере, они не лицемерят, занимаются своим делом, а дело их – деньги, цинично и эффективно – деньги и всё. Не обязательно лезть в политику, в большое вранье, чтобы сделать деньги. Но, конечно, если просто денег уже мало, хочется реализовать себя (жизнь-то проходит) в чем-то более значительном, повластвовать, быть может, даже оставить след, если получится, сделать волей части народа свою волю, испытать экстаз полубожества, тогда, конечно, вперёд - в политику. Реализовать себя, свою волю… вот, что главное. Причем здесь деньги?

Церемонию «Человек года» я обозвал фестивалем циников. Она оставила у меня какой-то неприятный привкус во рту, будто мне вместо настоящих фруктов подсунули пластмассовые муляжи, и я долго их кусал и лизал, не понимая в чем дело.

В действительности же, конечно, на церемонии присутствовало много порядочных, честных, по-настоящему достойных людей. Наверное, даже больше половины. И они, как порядочные люди, терпели другую половину, меньшую. Здоровались с ними, улыбались притворно, льстили. Но под маской вежливости, всё равно оставались глубоко порядочными. Так оно и есть. Они всегда честно выполняли и выполняют свой профессиональный, общественный, семейный, человеческий долг. А члены другой половины – циники, озабоченные личным успехом и ничем больше, принимали их улыбки, целовались, разговаривали. И тоже себя кем-то считали.

Я же всё их сборище обозвал фестивалем циников. Скорее всего, объективно я не прав, но эмоционально такое наименование приносит мне удовлетворение.
Нашелся бы среди них, умных и образованных, хоть один человек, который увидел бы в американском боевике «Слезы солнца» то, что увидел я? Услышал бы он в бесхитростной песне старика-нигерийца ту боль и печаль, что услышал я?





IX



Позвонить девушке-журналистке я забыл, вложил листочек с цифрами, которые почему-то принял за номер её сотового телефона, в карман джинсов и забыл.
По дороге домой я зашел в супермаркет, купил сливок и небольшой круглый торт «Медовый».

Дома я пил чай с медовым тортиком и думал о самых разных вещах: о картине аутодафе, жертвой которого стала Даша или девушка, очень похожая на неё, о художнике А.Замятине и его картинах, о товарище Убейволка, его странно-очаровательной мастерской и необыкновенном творчестве, о баранках с маком, о цветущих маках и опиуме, о наркоманах, о Бартоне, о Даше, о Маше, о магическом театрике «Манекен», о Веничке Ерофееве, о своей предательски проданной гитаре, которую я звал Летиция Бауман, о Летиции Касте, об Анджелине Джоли, о беженцах, ООН и ЮНЕСКО, об одной девушке из общаги, студентке факультета психологии, об интернете, компьютерах и «Методах математического моделирования», о Виталике Шварце и химии, об «Отвратительной грамоте несчастья», колдунье Инге Белой, странной молодой женщине Ларисе и  колдуне Иваныче, о лошадях орловской породы, об ахалтекинцах, о своем горном велосипеде, в разобранном виде хранящемся в родительском доме, об общаге, о Дарье Понтолыковой, о любви, о сексе, о том, какие у Даши волшебные голубые глаза, которые в двух словах не опишешь, о том, что я, может быть, не знаю, какая на самом деле Даша, и что по характеру она может оказаться вредной и вообще…
Половину тортика я съел.

Над крышей пятиэтажки и макушками тополей алел закат. Детский городок пустовал. В открытое настежь окно влетело два комара. Потом еще один. Вслед за комарами потянулись струи прохлады. Во рту и в желудке я испытывал приятное ощущение от съеденного со свежезаваренным чаем медового тортика. Половина еще осталась. Я убрал её в холодильник. Пластиковая прозрачная упаковка приятно скрипнула. Смахнул со стола крошки. Прошел в комнату. Небо за окнами стремительно темнело. Темно-голубое смешивалось с алым. Пора было включать электрический свет. Я зажег настольную лампу желтого абажура. Почти сразу же в абажур стали биться две мошки. Струи прохлады вливались в раскрытые окна. Я хотел включить на музыкальном центре радио или какой-нибудь диск, но передумал и не стал включать. Уселся за стол. Посмотрел на свои руки. Надо бы постричь ногти. Может, почитать что-нибудь? Начать второй том «Человека без свойств»? Читать не хотелось. Может быть, просто надоело. Я сидел за столом и тупо смотрел на свои ногти. Две мошки упрямо бились в абажур лампы.
«Что же дальше? Как мне дальше жить?» – вдруг начал думать я. Словно бы это думал не совсем я. Из глубины души исходила тоска и оформлялась в эти грустные вопросы.

«Как мне быть? У меня больше нет сил думать. Я хочу просто жить. Завтра пойду в университет. Увижу много радостных студентов. Формально я все еще студент, но по внутреннему ощущению уже давно таковым не являюсь. Возможно, я встречусь с Дашей. Смогу ли я быть с ней простым, жизнерадостным, приятным? Не хочется лицемерить. Она сразу всё поймет. Даша такой человек, что сразу всё понимает, хотя и не показывает вида.

 Я жду и думаю, что пройдет немного времени, я приду в себя и взгляну на мир по-другому, все наладится и станет таким, каким и должно быть. Не нужно будет заботиться о каждом моменте жизни специально.
Но чем дальше, тем хуже. Я чувствую, что с каждым днем погружаюсь куда-то, откуда нет возврата, а Даша  и вся светлая, простая, нормальная жизнь остаются наверху. И мне никогда не добраться до них. С каждым днем всё чаще и чаще встают вопросы: «Что мне делать? Как дальше жить?»

Я понимаю, что мое нежелание жизни, моя неспособность заботиться о собственной жизни, однажды проявившись, никуда не исчезли, а в последнее время сделались для меня настолько ясными, что я могу прямо сказать: «Мне все меньше и меньше хочется жить, я ни во что не верю и с каждым часом приближаюсь к ужасной черте, переступив которую, я уже не смогу выбраться».

Я словно бы попал в трясину и чем больше барахтаюсь в желании вылезти, тем сильнее погружаюсь в неё. Надо бы замереть неподвижно. Но и замерши, я медленно неуклонно иду ко дну. Закричать бы: «Помогите! Люди добрые, спасите!»
 Но даже если и услышат, то что они смогут сделать, если даже я сам не представляю себе, что нужно для моего спасения?

Иногда думается, что не стоит бояться, надо плюнуть на свой страх и нырнуть с  головою туда, куда тянет, а там всё прояснится – или, пройдя насквозь, выйдешь с другой стороны уже ничего не боящимся или застрянешь навсегда, то есть никогда больше не вернешься. Не вернешься? Но куда?
Мне необходимо сейчас, в данную минуту, знать, что мне делать. Со мной что-то происходит. И если я не найду правильного решения, мне кажется, я развалюсь на части. Возможно, я никогда уже не смогу с уверенностью сказать, что я – это я. И, как сказал один японский писатель, возможно, я уже никогда не смогу быть счастливым».

Две мошки бились в желтый абажур лампы. На улице совсем стемнело. Только багровая полоса еще виднелась у горизонта, вытесняемая за край видимости темно-синим тяжелым пологом.

Проснувшись к десяти утра, я сразу понял, что день будет пасмурным. Не сказать, чтобы это сильно меня обрадовало. Все же диссонанс праздника молодости и пасмурной погоды хуже, чем, если бы этот праздник проходил под радостным солнышком.

С самого пробуждения я не мог избавиться от какой-то серой пелены, застилающей глаза и мозги. Иногда даже подозревал, что я и не проснулся, и всё, что я  вижу, мне снится. Не было ощущения твердого контакта с реальностью.
К трем часам пополудни я подошел к высоким дубовым дверям главного входа в центральный корпус нашего университета.

 Минут через десять появился товарищ Убейволка с небольшим, обитым коричневой кожей ящиком, висящем на перекинутом через плечо ремне. На голове товарища Убейволка была надета жесткая узкополая шляпа, на глазах - маленькие квадратные, снизу затемненные, а сверху прозрачные очки. Клетчатое желто-зеленое шерстяное полупальто было расстегнуто – под ним виднелась серая рубашка. Внешний вид товарища Убейволка был бы ничем не прмечателен (несмотря даже на узкополую шляпу и плутовские очки), если бы не жокейские бриджи и высокие шнурованные ботинки, в которые эти бриджи были заправлены. Узкие во всех остальных местах и пузырящиеся на бедрах бриджи были сшиты из черного лоснящегося материала. Товарищ Убейволка, вероятно, очень гордился этими брюками, даже больше, чем ботинками, которые напоминали английские пехотинские ботинки времен первой мировой войны. В целом одежда придавала художнику вид дореволюционного мошенника, а ящик наводил на мысли, что мошенничество его каким-то образом связано с дагерротипами.

Мы поднимались по широким ступеням на самый верх главного корпуса. Нам надо было подняться на 12-й этаж. А потом – проникнуть в надстройку и подняться еще на четыре этажа. Из надстройки узенькая лестница вела в шестигранную башенку, увенчанную позолоченным восьмигранным коническим шпилем, на вершине которого красовался герб Российской федерации. В темное время суток герб светился красным светом.
 Не спеша, молча, мы преодолевали этаж за этажом. Я как-то бывал уже на самом верхнем этаже, двенадцатом. Здесь располагался ректорат.

В четырех этажах меньшей по площади надстройки нашли себе место какие-то технические службы и еще, может, научные лаборатории. А в башенке ничего не находилось, кроме железной лестницы и узкой смотровой площадки, которая и была конечным пунктом нашего восхождения.

Ступенька за ступенькой мы поднимались на самый верх главного корпуса университета. Товарищ Убейволка шагал размеренно, не быстро и не медленно, он держал ритм, решительно сжав лямку ящика на плече. Я не отставал от него. В общем-то, идти было не очень трудно, мы не спешили. Дыхание ровное и глубокое. Сердце бьется спокойно, не скачет. Мы добрались до седьмого этажа и на минуточку остановились. Товарищу Убейволка в клетчатом шерстяном полупальто, красивыми складками свисающем с его горба, было совсем не жарко, он даже не вспотел. Полупальто было легким.

Видно было, что товарищ Убейволка привык к походам на верхние этажи высоких зданий. Официально он имел профессию смотрителя часов на здании Арбитражного суда у главной площади нашего города, площади Революции. Сам он говорил про свою работу: «Видели башню с часами на здании городской ратуши на площади Революции? Вот там - мое рабочее место. Я слежу за часами. Чищу их, проверяю точность. По сути дела, я - часовщик. Хе-хе-хе-хе…»
Почему-то он называл здание Арбитражного суда городской ратушей. Может быть, действительно, раньше там находилась ратуша?

Примерно раз в месяц товарищ Убейволка поднимается на верхний этаж Арбитражного суда, а оттуда по винтовой лестнице в башню к часам, круглым, по диаметру – в его рост. Часы имеют электронный привод, поэтому в заводе не нуждаются. Товарищ Убейволка убирает шваброй пыль внутри, высовывается в круглое окошечко на циферблате, чистит его поверхность, полирует стрелки, в общем, проводит ежемесячное техническое обслуживание. Благодаря его усилиям, часы на башенке всегда показывают точное время, бой часов звучит всегда сочно и звонко. Товарищ Убейволка является хорошим часовщиком.

Часовщик имел необычную фамилию Убейволка и по сути своей являлся философом жизни. Как Шопенгауэр. Или, к примеру, Ницше. Но он не писал философских трактатов. Вместо этого он создавал модели снежных и ледяных узоров на стекле, которые можно назвать произведениями концептуального искусства. Занимался он и другими малопонятными для обывателя делами. Что-то исследовал, чертил, изготавливал какие-то странные макеты и приборы. Одевался необычно, возраста был неопределенного, имел лысину, горб и большой нос. Иногда, когда смеялся, напоминал известного актера театра и кино А. Джигарханяна, только лысого. Вот с каким оригинальным человеком мне довелось подниматься на самую верхнюю точку главного корпуса нашего университета. Зачем? Я и сам того не знал. Просто шел, молча, ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Слева ползла каменная, массивная, с пузатыми балясинами, оштукатуренная и покрытая коричневой и белой эмалью балюстрада. Широкие ступени, отполированные, были изготовлены из серого с белыми вкраплениями камня. Я буквально физически чувствовал, как отдаляюсь от поверхности земли.

Раньше, поднимаясь на верхние этажи зданий, такого почему-то я не испытывал. Часовщик за все время подъема не проронил ни слова. Внизу оставались мои переживания, заботы, радости, открытия, страхи и сомнения. Конечно, они не совсем там оставались, просто я внутренне как бы отдалялся от них на некоторое расстояние, равное высоте, на которую поднимался.

Я становился спокойным и немного печальным. Вместе с моими земными переживаниями внизу оставались люди. На первых трех этажах нам еще попадались студенты и преподаватели, выше почему-то никого не было. До седьмого этажа присутствие людей еще чувствовалось, слышались какие-то голоса снизу, разговоры, смех. Потом наступила полная тишина. Между восьмым и двенадцатым этажами мы слышали только наши гулкие шаги, дыхание и, казалось, стук сердца. Никто нам не встретился. Абсолютно пустынная лестница.
 Я глянул через перила в квадратный лестничный проем и испугался. Далеко внизу, подернутое голубоватой дымкой, каменело пустынное дно. На дне находилась маленькая пальма в горшке. Если броситься в проем вниз головой, то полет получится быстрым и беспрепятственным.

Любой человек, поднимающийся наверх, смотрит на то, что остается внизу. Вверху ведь - абсолютная пустота, там и смотреть-то не на что. Наверное, только Икар, взмывая в небо, не смотрел на землю. Да еще стараются не смотреть те, у кого в таких случаях начинает кружиться голова. Но они и вверх толком не смотрят. Вообще ни на что не смотрят, кроме своих рук, ног и ступенек.
С восхождением мир внизу преображается. Обретая свои границы, он легко умещается в голове, становится законченным, целостным, немного жалким и вроде бы понятным. Жизнь в таком уменьшенном мире представляется простой и понятной. Думаешь, вот спущусь и пойду туда-то и туда-то, сделаю то-то и то-то, буду доволен и рад. Хочется посоветовать, если вы запутались и не знаете, что делать, попробуйте взобраться на любой высокий объект, чтобы взглянуть на проблему свысока. Тогда все сразу предстанет простым и понятным. Однако же долго наверху находиться не рекомендуется: можно привыкнуть к пустоте, безлюдью, спокойствию, разреженному воздуху и не захотеть возвратиться на землю.

На двенадцатом этаже часовщик попросил меня подождать в коридоре на скамейке, а сам вошел в приемную проректора по учебной части. Через минуты две он вышел. Мы прошлись по коридору, свернули в закуток. Молодой охранник в черной форменной одежде, находившийся там, молча проводил нас к дверям, открывающим вход в надстройку, молча раскрыл навесной замок, бряцая связкой больших ключей, и пропустил нас в полутемное, пахнущее пылью помещение. Потом мы снова поднимались по каменной лестнице теперь уже узкой, пока не добрались до квадратного люка в потолке, ведущего в башенку. К люку была приставлена железная лестница со ступенями и перилами. Дверца люка держалась на простой задвижке без замка. Уже слышался свист ветра. В башне по узкой железной лесенке мы доползли до смотровой площадки. Что-то угрожающе скрипело вокруг. Шуршали плотные потоки воздуха. Башенка являлась шестигранной. Её стены, изнутри неоштукатуренные, казались тонкими и хлипкими, хотя на самом деле они несли на себе нагрузку высокого позолоченного шпиля сверху. Длинные вертикальные окна, расположенные по всему периметру по два в каждой стене, пропускали много света. Хорошо, что небо было пасмурным, а то бы солнце нас ослепило.

На площадке находились табуретка и простая деревянная лавочка; такие лавочки обычно используются в деревенских баньках.
Первым делом мы подошли к передней стенке и посмотрели в окошки. Часовщик подставил табуретку, взобрался на неё, отодвинул щеколду и раскрыл окно. Прохладный ветер ворвался  в башенку и несколько освежил нас. Я два раза кашлянул. Потом открыл свое окно. Ветер погулял внутри и пропал. Стало просто тихо, свежо, прозрачно-серо и пусто, как и должно быть на небе.
Дышалось действительно не так, как внизу. Кажется, воздух был чистым. Хотя и на земле он не казался слишком загрязненным.

Площадь внизу пустовала. В центре площади напротив центрального входа находился маленький бронзовой памятник «Вечному студенту», по флангам ровными квадратами располагались небольшие садики из диких яблонь, обрамленные по периметру кустами сирени, позади памятника виднелась маленькая прямоугольная клумба со сплошным ковром желтых и красных цветов. Передняя часть, в сторону которой лицом был обращен памятник, открывалась к широкой площади, упирающейся в автомобильную стоянку и дорогу. Через дорогу находился фонтан, елки, плиточные дорожки и скамейки. Рядом с памятником вечному студенту по паре с каждого боку тоже находились скамейки. На них сидели маленькие студенты - они пили какие-то напитки из крошечных алюминиевых банок - одна девушка и два юноши. Перед самым носом у памятника рабочие в синих комбинезонах заканчивали установку сцены для праздничных выступлений, настройку аппаратуры, проверку соединений.
- Через час, полтора, народ начнет подтягиваться, - сказал товарищ Убейволка. - Начнем работу уже с первыми группами людей. Начало образования массы – самое главное. Важно не упустить момента. А пока можно расслабиться. Вот тут у меня чаек есть. Бутерброды оставим на потом, а по кружечке чая можно выпить и сейчас.

Часовщик раскрыл свой ящик, извлек из него большой, видавший виды термос и глиняную чашку. Налил в чашку горячего крепкого с молоком чаю и протянул мне. Себе он налил в пластиковую крышку термоса, которая была приспособлена под кружку. Ящик он закрыл – получился низенький походный столик. Я поставил чашку на подоконник, чтобы чай немного остыл, и вновь выглянул в окно.
С высоты всё казалось таким крошечным, ухоженным, правильным, словно бы игрушечным: клумбочки, памятник, скамеечки, маленькие автомобили, голубые елки, фонтанчик, дорожки. Маленькие люди, смешно покачиваясь, шли по своим делам, стояли парами, группками или в одиночку. Никто не смотрел наверх.
- Уф, жарко стало, - часовщик снял шерстяное полупальто, сложил его на лавочку. Потом сам сел на неё. Он пил мелкими глоточками чай и отдыхал. Видно было, что он готовится к какой-то сложной работе.

Я оторвался от окна, взял с подоконника чашку и отхлебнул чай. Чай был без сахара. Молоко в нем по вкусу было топленым – протопилось в термосе.
- А сахара нет? – спросил я.
- Есть.
Часовщик достал из ящика небольшую коробочку с рафинадом и пластмассовую ложечку. Я положил в чай три куска сахару и размешал.
- Есть еще бутерброды с колбасой и с красной рыбой. Шоколад. Но это на потом. После первого часа работы приходит зверский аппетит. Так что без бутербродов никак.
Я присел на табурет.
- А что за работа?
Чай был очень вкусным, вероятно, цейлонский, крепко заваренный, в меру горячий, с протопившимся молоком. Именно такой я всегда любил.
- Надо рисовать. Когда соберется народ на праздник, нам станет видно, что именно рисовать. Вот посмотри.
 Часовщик снова нагнулся к ящичку, извлек из него несколько квадратов плотной бумаги, чистой и уже изрисованной, остро оточенные карандаши, два планшета, ластики, нож для заточки карандашей и рулончик кальки. Все это он положил на скамейку рядом с собой. Он протянул мне пару листов со схемами, которые я видел уже у него в мастерской.
- Вот это я рисовал на площади Революции, когда была предвыборная кампания. Приезжали артисты. А вот это, - часовщик протянул мне еще один листок, - там же, на День согласия и примирения.
- А что это? Линии какие-то…
 - Когда взглянешь на массу, сам все увидишь. Это, если можно так выразиться, узоры силовых линий людских масс.
- Силовых линий?
- Сложно объяснить. Надо самому увидеть. Другое дело попытаться понять, о чем говорят эти линии. В первую очередь становится ясно, что любое человеческое сборище не аморфно. Оно образует какой-то узор, который можно различить только сверху. Узоры каждый раз получаются разными. Я хочу найти закономерность их распределения. Использую законы статистики, модели распределений. Отчего зависит каждый конкретный рисунок узора? Факторов множество. Это состав массы – возрастной, социальный, этнический – попросту говоря, какая социальная, возрастная, этническая группа в массе преобладает. Например, кого больше, студентов или пенсионеров. Очевидно, что рисунок сборища студентов отличается от рисунка пенсионеров. Во-первых, у молодежи он более динамичен, быстрее меняется. У стариков менее динамичен. Это ясно. Еще один фактор – погода: солнечно или пасмурно, дождь или ветер, большое значение имеет сезон. Далее идет идеологический фактор. Другими словами, что владеет умами и душами большинства членов данной конкретной массы. Важно настроение, которое люди получают от зрелища, либо от оратора, если, конечно, выступающие - они ведь тоже являются элементами массы - обладают достаточной силой воздействия на народ.
- Похоже на социологическое исследование, - сказал я.
- Да, наверно. Я пытаюсь выявить макрозаконы движения масс людей. Кардинальное отличие моей работы от исследований социологов состоит в том, что я не пытаюсь уложить узоры масс в некие социологические теории, в которых общественно-гуманитарный фактор преобладает. Например, подобные теории объясняют миграции населения социально-экономическими факторами. Народ перемещается туда, где ему прокормиться легче. Я не занимаюсь такими вопросами. Напротив, все социальное, экономическое, материальные интересы элементов, другие интересы, я стараюсь сразу же отчленить. Воздействия подобных мотивов видны на основном узоре, как возмущения, вызванные внешними силами. На сцену выходит популярный певец, зрители визжат, узор смещается к сцене, искажается, но после - выравнивается, когда певец заканчивает свое выступление. Идеальные условия – это, когда на сцене никого нет. Народ предоставлен сам себе, но не расходится, поскольку концерт еще не закончен. Просто перерыв. Интересы массы смещаются вовнутрь себя. Базовый узор в таких случаях проступает очень четко. И невозможно его структуру объяснить простыми интересами каждого члена, как-то – желанием потанцевать, выпить пива, подраться, пробраться ближе к сцене и так далее. Поскольку, вычленяя и убирая линии, обусловленные всеми подобными мотивами, я бы назвал их приобретенными, в отличие от корневых, экзистенциальных, я получаю не ровное распределение неодушевленных частиц, а всё же какой-то корневой узор. В каждой массе этот узор получается уникальным. Иногда, даже совершенно неожиданно, получаются просто фантастические, непредсказуемые рисунки. Социология, политология и прочие науки, занимающиеся обществом, видят только побочные узоры, те самые возмущения, от которых я избавляюсь.
Например, началась 1-я мировая война. Все народы, вступившие в неё, можно рассматривать, как массу, в своем движении образующую  некий узор. Много в этом узоре побочных возмущений. Историки, политологи, социологи не видят главного узора. Они говорят, что начало войны было обусловлено некими социально-экономическими причинами, геополитическими, экономическим кризисом, историческим, духовным, интересами отдельных групп или даже нескольких людей, многими другими причинами, рассуждать о которых я даже не берусь. Главный, корневой, узор я тоже не способен увидеть. Поскольку нет такой башни, взобравшись на которую можно было бы охватить взглядом всех людей Европы, половины Азии, части Америки, будто бы это одна толпа, собравшаяся поглазеть перед университетом на праздничное зрелище. Но я могу другое.

Я могу попытаться отследить те глубинные, заложенные в каждом человеке свойства, которые, на мой взгляд, единственно обусловливают тот корневой узор, который я разглядел и очистил от всех возмущений. Ты видел в моей мастерской узоры инея на стелах. Что именно нарисовало эти узоры? Очень просто понять что. Закон образования кристаллических структур. Этот закон упирается в форму частички целого вещества, позволяющую расти кристаллу именно в таком направлении, в каком он растет. Таким образом, общий узор инея обусловлен строением каждой частички, но и не только. Еще влияют случайные побочные факторы. В идеальных условиях из молекул одного и того же вещества получился бы один и тот же кристаллический узор.

Теперь представь, что каждый человек, элемент большой группы – это молекула кристаллического вещества. Я хочу выявить основные грани человека, что можно сделать только через общий узор. И я убежден, что истинные причины глобальных общественных преобразований и социальных катаклизмов обусловлены этими же самыми гранями, заложенными, как экзистенциальная основа в каждого человека. То есть в  основе в любой группе людей действуют те же экзистенциальные факторы, что и во всем обществе в целом. Например, в обществе с авторитарным типом правления в мелких группах людей выстраивается иерархия, копирующая иерархическое строение государства и всего общества в целом. В любой такой мелкой группе сразу же, как по волшебству, появляется авторитарный лидер, опирающийся на ближайшие к нему нижние слои, которые в свою очередь опираются на подчиненные себе и так далее. Но все преклоняются перед авторитетом лидера. Даже в детской дворовой компании удивительно точно повторяется модель отношений внутри государства от правителя, чиновников, армии до массы простого народа. Поэтому реформа, проведенная искусственно в устройстве государства, но не произошедшая в умах людей ни к чему хорошему не приведет. Можно еще сказать, что мировые войны меж странами и локальные конфликты происходят потому, что в мирном обществе в быту, в формальных и неформальных коллективах ведутся постоянные психологические, экономические и прочие, с виду бескровные, войны. Кажется, что в  каждом человеке заложена потребность войны. Сам он её не осознает, но постоянно ведет оборонительные или наступательные действия с соседями ли, с конкурентами – без разницы. Он имеет союзников, скрытых и открытых соперников, остальные люди нейтральны.

Ты понимаешь, о чем я хочу сказать? Бесполезно списывать все беды на несовершенную организацию общества, бедность, бездарность руководителей, отсутствие совести у политиков, развязывающих войны. Бесполезно находить конкретных злодеев, каким выгодны катаклизмы и несчастья в стране. Большинство членов общества таково. Всем нужна война. Без разницы – против кого. Война ради войны. Но люди боятся осознавать весь ужас, который в  них заложен. Поэтому придумывают различные социально-экономические причины, сваливают всё на политиков, на гениальных злодеев, на телевидение, на что угодно, лишь бы не чувствовать себя виноватыми. Представь себе, если бы 75% населения земли в корне не принимало агрессии в любом виде, если бы в основе своей они были против войны, то разве когда-нибудь она состоялась бы?

Получается наоборот. Большинство людей носят в себе агрессию. Но они рационализируют её, окультуривают, переносят в мелкие бытовые конфликты, в спортивные состязания, в конкуренцию, в любой вид соперничества, однако  все равно хотят убить, чтобы выжить. Иногда это выливается в войны. Это только одна грань, определяющая узоры движения масс, больших или малых. Это можно назвать свойством отталкивания, отторжения. Это одна из сил, заставляющих людской узор складываться определенным образом. Когда наберется масса студентов внизу, ты увидишь, как образуется этот узор. Силы отторжения прокладывают вектора и линии. Существуют другие грани.

Мы никогда не избавимся от того, что уже однажды было в истории, от войн, от массовых истерий, фанатизма, автократий, деспотий, кумиров, пока соответствующая им грань в природе человека не источится. Природа человека изменится, тогда изменится образуемый всеми людьми социальный узор. Плохие завитушки, как то: войны, политические системы, подавляющие личность, исчезнут, но вместе с ними пропадут и хорошие завитушки. К примеру, синхронное плавание.
- Форма вещества обусловлена структурой молекул. Общая картина движений человеческих масс обусловлена базовыми свойствами каждого отдельного человека. Общее определяется частным. Но чем определяется частное? – задумчиво спросил я.
  - Ты хочешь спросить, почему структура молекула воды именно такая, какая есть и почему узор инея на стекле получается именно таким, каким мы его видим? На это я не могу ничего ответить. Да и никто, наверное, из людей не может. Нам остается принять это, как данность. Хотя доискиваться до все более и более глубоких причин можно до бесконечности. Структура молекул воды обусловлена структурой атомов водорода и кислорода составляющих её, валентностью, атомы в свою очередь построены из протонов, нейтронов, электронов. Потом мы переходим к ещё более элементарным частицам. Человек уже давно оспаривает у Бога его функции. Бог создал воду, другие вещества. Человек раскусил их строение и создал вещества, которых ранее не было в природе. Человек создает массу предметов, до которых у Бога руки не дошли, или он по каким-то причинам не захотел их создавать. Возможно, когда-нибудь человек подобно Богу создаст целый мир, свой, синтетический. Но, самое главное, Бог создал человека с его способностью самостоятельно творить. И не только творить, но и познавать то, что в принципе познавать не позволено. Как далеко сможет зайти человеческий ум в этой способности познавания? Сможет ли он когда-нибудь создать существо с такой же способностью? То есть существо, равное себе в способности анализа и синтеза. Для этого, я думаю, человеку надо будет до конца раскусить строение собственного мозга, понять, что такое сознание, душа.
- Не-е-е, он не сможет до конца познать сам себя, - сказал я.
- Почему? – крайне заинтересованно спросил часовщик.
- Ну сами посудите, при любой степени глубины познания, всегда будет оставаться та точка, которая познает. Она не сможет познать саму себя. Поскольку её придется в таком случае разделить на то, что познает и на познаваемое. Опять остаётся часть, которая не может быть познанной, поскольку она сама познает. Это же элементарные законы когнитивной психологии.
- Но точка познания одного человека может быть исследована точкой познания другого.
- И все равно в итоге непознанной останется одна точка, точка того, кто познавал.
- Почему? Она может быть в свою очередь познана сознанием того, кто до того выступал в качестве познаваемого. А потом они вместе создадут общую теорию сознания.
- Вы так думаете? Мне кажется, в таком случае общей теории не получится.
- Почему же? Ты думаешь, что точки сознания у всех людей разные и не подчиняются общим законам?
- Не знаю. Мне кажется, что когда одна точка познания исследует другую точку, то происходит нечто подобное диалогу субъектов. Возможно, даже слияние. Сознание не способно выступать объектом исследования.
- Но почему? По-моему, очень даже способно. Я, собственно, со своими схемами этим и занимаюсь.
- По-вашему и Бога можно исследовать, как некий объект?
- А разве не этим человечество занимается на протяжении всей своей эволюции, постигая законы природы?
- Я думал, что Бога в принципе невозможно познать. И замысел его раскусить нельзя. Можно, конечно, попытаться. Но ведь законы природы, которые мы изучаем и используем, это всего лишь мир, который нам дан Богом, исследуя его, мы просто яснее его видим. И если Вселенная бесконечна, то… Бог - это предельная точка познания. Мы можем до бесконечности исследовать Вселенную, человека, его сознание, но всегда будет оставаться темная область, где лежит крайняя точка познания. Она единственна и абсолютна, покуда Вселенная бесконечна.
- А ежели она конечна? Тогда как?
- А вы можете себе представить конечную Вселенную?
- Ну можно попробовать. Вселенная огромна, но конечна. Она расширяется, это огромная, населенная галактиками сфера.
- Тогда, где она находится?
- Нигде. Сама в себе.
Я вспомнил, что где-то читал о подобных досужих размышлениях. У одного современного писателя Василий Иванович и Петька спорят до хрипоты о вопросах бытия, мироздания, сознания.

Я замолчал. Вспомнив эпизод из книги модного писателя, я почему-то потерял интерес к продолжению философского разговора. Мне сделалось даже слегка муторно на душе. Я подошел к окну, глотнул воздуха и глянул вниз. Возле сцены стояла кучка студентов.
- Народ вроде собирается. Первые люди появились, - сказал я.
Часовщик посмотрел в окно, нагнулся к своему ящику, достал из него медную двухколенную морскую подзорную трубу, большой черный компас и сказал:
- Подождем ещё минут пятнадцать, а потом начнем.
Я стоял рядом с окном и смотрел на кампанию студентов  внизу. Их было пять человек: три парня и две девушки, вероятно, - первокурсники. С высоты они казались детьми дошкольного возраста. Транспарант, натянутый над сценой, покачивался от ветра, гирлянды синих и красных воздушных шариков шевелились.
Мне стало всё равно. Равнодушие, подобно большой прохладной пресной бесцветной волне подбиралось ко мне весь последний час всё ближе и ближе и, вот, наконец, приблизившись вплотную, плавно в какие-то полминуты затопило. Я ощутил себя бесстрастным одиноким прибрежным утесом. Начался прилив, вода подступает, а мне всё равно. Я вздохнул облегченно и подумал: «А что же меня волновало до этой минуты? Час назад, вчера, неделю назад? Почему я не находил покоя? Какие мысли терзали меня?» И не мог вспомнить.

Потом я предположил, что беспокоился о том, как будет продолжаться моя жизнь, что я буду делать, к каким целям стремиться. И почти физически ощутил, как мне наплевать на жизнь, которая меня ожидает. Моя судьба и моё будущее в моих руках, либо же не в моих – мне абсолютно безразлично. Я ничего не могу сказать по этому поводу. Точно знаю только одно: мне «по барабану», «фиолетово», «параллельно».

Я даже сам немного испугался этого внезапного тотального равнодушия. Подумал о своей учебе в университете. Мне всё равно, закончу я когда-нибудь этот университет или не закончу, получу диплом или нет.
О работе: мне без разницы, где работать, будет ли иметь моя деятельность хоть какой-то смысл или нет, сколько будут платить и чем мне придется заниматься. Мне безразлично, с какими людьми придется ежедневно общаться, насколько тяжел будет труд и в каком месяце мне дадут отпуск.

О жилье: меня абсолютно не волнует, где мне придется жить. Я согласен всю жизнь мотаться по съемным квартирам, ничего не имею против грязных коммунальных клоповников и фанерных халуп. Есть горячая вода, нету – «по барабану». Далеко ли от центра, близко, либо вообще – в пригороде рядом с железной дорогой – всё равно. Телефон, удобства, соседи, этаж, наличие мусоропровода – всё это меня не беспокоит. Я готов платить за квартиру сколько запросят из тех, конечно, денег, что я буду иметь. А зарплата, как я уже сказал, меня не волнует. Поэтому вряд ли я буду зарабатывать много. И вряд ли, соответственно, буду снимать дорогое жилье в престижном районе. Но на это мне совершенно наплевать. Появится ли когда-нибудь у меня своё жилье или нет – мне по боку. Мне всё равно, где жить. Особой разницы нету, что там, что там, в этом городе, либо в другом, либо вообще в какой-нибудь вымирающей деревне. Мне всё равно. Я не думаю об этом.

О личной жизни: мне фиолетово, полюбит ли меня та девушка, которую я люблю, либо нет, буду я с ней или с кем-то еще, всё равно. Да и вообще: люблю ли я её? Ответ на этот вопрос меня совершенно не интересует. Меня не пугает перспектива превратиться со временем в чудаковатого холостяка, а потом - в старого бобыля. Меня терзает порой сексуальный голод, но, по большому счету, мне всё равно. Я уже привык без постоянной партнерши. Случайные связи происходят действительно случайно, специально я к ним не стремлюсь, поскольку мне всё равно. Если бы я даже стал импотентом, я бы не сильно расстроился.
О семье и детях: меня не волнует, женюсь ли я когда-нибудь или нет, на той девушке, которую люблю, или на какой-нибудь другой. Будут ли у нас дети и сколько: двое, трое, пять или восемь – мне тоже без разницы.

Между тем количество народа на площади постепенно увеличивалось – новые цветастые ручейки втекали в уже достаточно большой прудик. Неизвестно, сколько времени прошло с момента, когда я внезапно ощутил полное аномальное равнодушие ко всему на свете. Я, как утес, стоял рядом с раскрытым окном и неподвижными холодными глазами смотрел вниз. Легкий ветерок шевелил мои волосы.
- Вот, возьми. Как только что-нибудь увидишь, начинай рисовать, - часовщик протянул мне планшет с плотной бумагой, остро отточенный карандаш и ластик. Я, ни о чем не спрашивая, взял и положил все перед собой на неокрашенное дерево подоконника.
- Сразу зарисовать не старайся. Сначала присмотрись – надо четко увидеть узор, который складывается. А потом мы перекусим.

Часовщик был очень собранным, внимательным, сосредоточенным, словно бы диверсант перед важным заданием. За спиной - рация, в одной руке – карта, в другой - компас, на шее - автомат, а вокруг - вражеская территория – леса и болота. Мне же по-прежнему было всё равно. Безразличие мое усилилось.
О стране: что будет со страной, мне без разницы. Откровенно говоря, кажется, что не только мне, но и всем на это наплевать. Что такое патриотизм в общих чертах я представляю. Если бы я вдруг сделался патриотом, я бы не очень удивился такому повороту. Для меня без разницы, кем быть: патриотом либо же не патриотом. Иногда мне кажется, что я вообще в какой-то чужой стране живу: язык не понимаю, в обычаях не разбираюсь – стою, как потерянный котенок посреди улицы, а вокруг идут иностранцы, одеты как-то странно, бормочут что-то на своем языке, ни слов не понять, ни мыслей.

О человечестве: честно сказать, мне наплевать на человечество. Я плохо себе представляю, что такое человечество. Вот если б я в составе космической экспедиции оказался на луне, взглянул оттуда на нашу планету, увидел, какая она красивая и родная, почувствовал пустоту и бесчеловечность космоса, тогда бы, вероятно, я понял, что такое человечество в целом и проникся к нему любовью. Но я не расстраиваюсь, что никогда не побываю на луне и не пойму, что такое человечество. А коль скоро я там не побываю, слова: человечество, мир, планета Земля, для меня останутся всего лишь громкими словами. А на громкие слова, за которыми ничего не стоит, мне наплевать. Впрочем, наплевать и на все остальные слова.

О фильме Такеши Китано «Затойчи», чемпионате Европы по футболу и новых тарифах мобильной связи:
Начнем с того, что я не видел новый фильм Такеши Китано под названием «Затойчи» и мне всё равно, посмотрю я когда-нибудь его или не посмотрю. Посмотрю – хорошо, не посмотрю – тоже не плохо. Мне это параллельно. Что нового может сказать мне Такеши Китано? У меня уже давно не захватывает дух от киношных приключений, схваток, погонь и кровавых битв. Мне всё равно. Подозреваю, что и реальные приключения, схватки, погони и кровавые битвы, случись со мною такие, меня не сильно бы тронули. По сути, нет большой разницы: сидеть дома на диване перед телевизором либо лезть под дождем на высокую скалу.

Касательно чемпионата Европы по футболу: да какая разница кто выиграет? Португальцы, французы, наши либо кто-то еще? Тем более я вообще не являюсь футбольным болельщиком. Ни разу не был ни на одном футбольном чемпионате, а по телевизору просто не врубаюсь. Сам когда-то любил играть в футбол. Да и сейчас, наверное, люблю. Хотя давно не играл. Мне всё равно, футбол ли любить или, там, греблю на байдарках.

 Появились новые супервыгодные тарифы для сотовых телефонов. Мне от этого ни холодно, ни жарко – сотового телефона у меня нет. Появится или не появится – мне всё равно. Появится - буду звонить куда-нибудь, мне будут звонить, не появится – не буду звонить, вот и всё. А рекламу новых тарифов я даже не смотрю, тем более телевизора у меня нету.

О себе: больше всего мне наплевать на себя. Иногда прямо так и хочется встать перед большим зеркалом и оплевать себя с ног до головы.
Мне кажется, что я проживаю какую-то чужую жизнь. Поэтому мне не больно-то хочется о ней заботиться. Заботься, не заботься – лучше мне всё равно не станет. Уже проверено. От всех стараний, усилий лучше становится  не мне и не моим близким, а какому-то чужому далекому незнакомому человеку. Я даже не представляю, кто это может быть. Однако он купается в моих мечтах. Живет в большом светлом доме, в котором должен был бы жить я, катается на лошадях из моей конюшни, ездит на моем автомобиле – спортивной модели БМВ, спит с моей женой, Анджелиной Джоли. Имеет много денег, занимается любимым делом, которое одновременно является его работой. И абсолютно не напрягается.

Напрягаюсь за него я в этом грязном городе с континентальным климатом. Но теперь мне всё равно. Пусть даже так. Пусть мечты мои наивны. Я уже почти избавился от них. Да и не это главное. Эти наивные мечты - этот большой дом на Лазурном берегу, Анджелина Джоли, на которую я обратил внимание, когда узнал, что она ко всему прочему является послом доброй воли по делам беженцев при ООН - красивые подростковые мечты не делают меня несчастным. Меня ничто больше не делает несчастным. Поскольку мне всё равно. Так же, как и про человечество, я не могу сказать, что такое счастье.

Тем временем площадь внизу заполнилась наполовину. Уже минут пятнадцать играла бодрая праздничная музыка. Студенты галдели, хохотали, двигались туда-сюда. Их небольшие фигурки перемещались, головки вращались. В разных местах массы, пока что еще не очень плотной, задирались к верху лица, белели и улыбались. Казалось, что вот-вот должно показаться солнышко, но небо оставалось пасмурным. Дождя, однако, можно было не опасаться. Тяжелых туч не наблюдалось. Если только к ночи.
Часовщик лихорадочно с сопением что-то чертил на своей бумаге. Видно увидел-таки свои линии, складывающиеся в узор.

До официального начала праздника оставалось минут десять-пятнадцать.
Я не знаю, что такое счастье. Каждый человек обозначает этим словом что-то свое. Для одного счастье - это хороший фильм по телевизору и банка клубничного мороженого, для другого – Золотая пальмовая ветвь Каннского кинофестиваля, для третьего – здоровье, для четвертого – много вещей, вместе взятых.

 Для меня почему-то чувство радости (пусть это будет счастье) очень не крепко привязывается к конкретным вещам и ситуациям и очень ненадолго. Я вообще об этом редко думаю. Мне действительно всё равно. И пусть это чувство тотального равнодушия скоро закончится, я знаю, что оно скоро закончится, поскольку при нем долго не проживешь, я запомню, что вещи, которые нам всегда кажутся важными и волнительными, на самом деле не имеют никакого значения. Обморок души пройдет. Я перестану быть равнодушным. Быть может, это случится, когда я спущусь вниз на землю. Снова начну чего-то хотеть, к чему-то стремиться, искать, волноваться, находить и радоваться. И, наверное, я даже забуду, что на самом деле ничто не имеет никакого значения. Но пока мне всё равно. Мне даже наплевать на моё «всё равно». Оно не дает мне никакого ответа, никакого решения, ни к чему не принуждает, не указывает никакой дороги, кроме разве что вот этой: вылезти сейчас в окошко и спрыгнуть вниз. Но и это не важно.
На сцену вышла какая-то женщина и преувеличенно радостно заговорила в микрофон. Толпа встрепенулась, молодые розовые ушки прислушались, ротики улыбнулись, праздник начался. Вся площадь была полна приятно возбужденными людьми. По краям стояли группки милиционеров в черном с дубинками. Они охраняли общественный порядок. Праздник праздником, а порядок должен соблюдаться. Все прилегающие к площади скверики, елки за фонтаном, все скамейки и лужайки были заполнены студентами. Они ходили туда-сюда, перемещались, бегали, словно муравьи. Многие пили пиво. Вернее, почти все пили пиво. А многие в сквериках и под елками на лавочках – водку из пластиковых стаканчиков без закуски.

 Ближние гастрономы, ларьки, палатки всегда заранее готовятся к таким мероприятиям. Закупают утроенное количество пива, коктейлей в банках, водки, чипсов, снэков, орешков, соленых сухариков, шоколадок, газировки. Милиционерам работы тоже хватает. А наутро – дворникам.

Ни на одном уличном празднике не увидишь столько молодых, красивых, нарядных и чуть-чуть пьяных девушек, сколько на этом вечере перед главным корпусом нашего университета. Они визжат, смеются, обливают друг дружку пивом, повисают на парнях, а после всех выступлений, когда начинается дискотека, танцуют, танцуют, танцуют… Вечер любви и молодости. Где молодость, там и любовь.

 Я бы сказал, что в вечер Дня посвящения в студенты никто не делает акцента на любви. Поскольку только что поступившие еще не могут переключиться с радости от факта зачисления себя в студенческую братию и знают, что всё впереди, а второкурсники и выше считают должным сохранять в этом отношении сдержанное достоинство, поскольку получили уже некий опыт. Действительно, мало кто  в этот вечер акцентирует внимание на любви. Скорее, на бесшабашном веселье, сумбурном общении, обмене информацией, накопившейся за время летней разлуки. Всё-таки когда студенты веселятся – это что-то. Ни с чем не сравнить. При виде напившегося в аут студента или абитуриентки, потерявшей всякий человеческий облик от чрезмерно выпитого, как-то не хочется морализаторствовать. Пьяный студент воспринимается с улыбкой. Конечно, не всякий студент, но, как правило. Ведь по-прежнему считается, что студент - это будущий интеллигент.
- Ты почему не рисуешь? – не отрываясь от работы, спросил часовщик.
- Не вижу ничего, - ответил я, продолжая безучастно смотреть на толпу.
- То есть, как это не видишь? Совсем не видишь? – часовщик подошел ко мне, глянул в мое окно, пригляделся, напрягся и указал куда-то узловатым пальцем: - Смотри. Видишь, петля? Идет от красного элемента (это была девушка в красной курточке, одиноко стоящая у заднего края толпы, у самой ограды, за которой начиналась дорога), идет, идет и доходит до желтого (молодого человека в желтой кофте). С этой петли я начал. Смотри.

На бумаге часовщика были изображены несколько заходящих друг на друга лепестков, которые образовывали не законченную ромашку с центром у левого дальнего края площади. В остальных местах были намечены еще несколько лепестков. От контурной линии каждого лепестка расходилось множество овальных, повторяющих его очертания, но расширяющихся, подобно волнам, линий. Они пересекали другие подобные линии. Получалась сплошная узорная сетка, но ромашка виднелась явственно.
- В начале узор кажется асимметричным, как на персидском ковре. Оси симметрий можно найти потом. Но это не суть важно. Ты видишь: образуется конкретный узор – это базовый элемент. Я называю его ромашкой. Примерно такими ромашками покроется вся масса. Цветы налагаются друг на друга, поэтому очертания различить сложно. Близко к сцене не смотри. Там много возмущений от выступления.

Я не мигая упорно смотрел в то место, куда мне указал часовщик и не различал никаких узоров. Сплошная шевелящаяся людская масса. Некоторые студенты стояли кружками. Некоторые двигались, образуя хаотичное движение электронов внутри кристаллической решетки, но ни лепестков, ни цветка не было - обычная толпа, сверху кажущаяся плотной, но на самом деле достаточно разреженная, свободная. У сцены, естественно, народ стоял гуще. Но и там электроны двигались свободно.
- Ну что? Видишь?
- Нет, ничего не вижу. Ровная поверхность. Как море…
- На, попробуй в трубу, с обратной стороны.
Я взял медную тяжелую подзорную трубу и приставил к глазу.
- Да не так. Широкой стороной. Смотри на удаление. Чтобы масса еще больше удалилась. Я приставил трубу так, как было сказано, и увидел узкое светлое окошко в конце темного туннеля. В окошке шевелилась действительно какая-то масса, уже не похожая на людское сборище. В массе желтой точкой светилась девушка в желтой куртке. Я долго не отводил подзорной трубы от глаза, смотрел в неё, рассматривал далекую серую, похожую на смолу массу и чувствовал, что труба не мир отдаляет от меня, а я сам, улетая в темный туннель, отдаляюсь от мира.

 Часовщик, нахмурившись, молча ожидал. Мы использовали подзорную трубу так, как, наверное, только дети её используют, неправильно, то есть задом наперед. Однако это не вызывало у нас ни тени улыбки. Мне было всё равно. А часовщик выглядел очень озабоченным. Его сильно встревожил факт того, что я не вижу никаких узоров. А в это время на сцене скакала команда КВН нашего университета – они что-то провозглашали дурными голосами, а зрители ржали.
- Ну как? Видно? – осторожно спросил часовщик.
- Не-а, ниче не вижу, - сразу ответил я.
- Продолжай смотреть, я тоже не сразу увидел. Представь себе броуновское движение, - сказал часовщик, отходя к своему окну. Перед ним лежал компас.

Мне было всё равно – увижу ли я что-нибудь в толпе студентов либо не увижу. Мало того, если б вместо людей внизу были навалены кучи щебня, я бы и на них смотрел с точно такой же степенью равнодушия.
Вдруг мне представилось, что я стою на верху высокого одинокого маяка, возвышающегося над морем. Грязно-серое море подо мной колышется – тут и там на его поверхности появляются и исчезают белые комочки пены. Волн, которые должны были бы набегать на каменистый берег, почему-то не видно. Просто серая шевелящаяся вода. Зябко и одиноко. Тяжелые тучи ползут по небу.
- Что, так и не видишь ничего? – спустя какое-то время, спросил часовщик.
Я молчал. Печальный, одинокий, холодный.
- Ну ладно, давай-ка мы с тобой перекусим. Главная часть работы сделана. Я уловил структуру узора. Дальше остается зафиксировать его изменения и возмущения.

Мы пили чай из термоса и ели бутерброды. Часовщик разложил на крышке своего ящика полиэтиленовый пакет, а поверх него - бутерброды: одни – с ветчиной, соленым огурцом и сыром, другие – с красной рыбой и перьями зеленого лука.
Я внимательно откусывал от бутерброда: тонкий белый хлеб, поверх него – ломоть розовой ветчины, далее – наискось отрезанный кружок соленого огурца, сыр и сверху еще один кусочек хлеба.

«Надо будет дома тоже такие делать», - подумал я.
Я делал бутерброды с маслом, сыром, колбасой, ветчиной, курицей, но почему-то никогда не догадывался класть в них дольку маринованного огурца. С огурцом бутерброд получал совершенно иное звучание. Свежая зелень: листки салата, петрушка, укроп, перья лука тоже только улучшают любой бутерброд. Они обогащают его. Я бы и зеленый горошек как-нибудь бы всыпал в бутерброд, если б он не скатывался.

Бутерброды с курицей, говядиной, котлетами, с паштетом из гусиной печенки с черносливом – это, конечно, отдельная песня. Это, можно сказать, тяжелая артиллерия. Но вот рыбные бутерброды мне нравятся не всегда. Бутерброд с рыбой так же, как и с  икрой не может быть большим по размеру. Он подходит под закуску – им хорошо закусывать водку. А вот в качестве самостоятельного завтрака или ужина он выступает плохо. Каждый бутерброд должен знать свое место.
- Ты не расстраивайся, что ничего не видишь. Я тоже не сразу увидел, всё случайно произошло. А потом… это дело тренировки, - жуясь, сказал часовщик.
- Да мне всё равно, - жуясь, ответил я.
- Я вот начал тебе рассказывать о значении узоров. Одна грань, двигающая людьми, – это ненависть, отторжение, отталкивание. Нетрудно догадаться, что противоположная ей грань – это любовь, то есть притяжение. В принципе этими двумя силами можно ограничиться. Их вполне достаточно, чтобы двигать людскими массами и выстраивать из них узоры. Но самое-то интересное, что рисунки узоров очень сильно отличаются в разных случаях.

Рисовал я как-то в колонии общего режима, сидел на вышке. А внизу во дворе стояла масса зеков, лысые или в шапочках. Слушали какое-то выступление. Узор они составили потрясающий: четкий, выпуклый, с острыми изломами. Основной элемент узора – кресты. Ну ты видел уже – я показывал. Четкость узора объясняется тем, что в  колонии народ обладает высокой степенью приобретенной однородности. Так же как и в  армии после года службы. Но вот сама структура узора… Одной ненавистью и любовью не обойдешься. Я стал искать похожие узоры. Нашел один и очень задумался.

Это было в Свято-Георгиевском мужском монастыре. Монахов по количеству едва-едва хватило для образования нужной массы, то есть, попросту говоря, толпы. Я взобрался на колокольню и сразу же разглядел четкий узор: монахи в черных одеждах и шапках бессознательно выстроились в налагающиеся друг на друга кресты. Такой же узор, как и в колонии. Я задумался. Что может быть общего между монахами и заключенными? И что, собственно, означает элемент узора – крест? И, вообще, что могут означать те или иные узоры? Вот, посмотри, что получается здесь: масса радостных студентов, смотрят представление, пьют пиво, веселятся, и образуют какой-то цветочный ковер, - часовщик водил пальцем по незавершенному узору. – Примерно такой же веселенький ковер наблюдался на площади на «День независимости» в прошлом году. Да, там также было много молодежи, много пили пиво, на сцене происходило праздничное шоу. И вдруг в середине праздника узор начал вытягиваться, пошли какие-то три широкие продольные полосы, цветочки исчезли. Что это может означать?

- Не знаю, - сказал я, - наверное, это ничего не означает. Просто линии и узоры. Разводы инея на стеклах или, допустим, металлические опилки в магнитном поле ведь ничего не означают.
- Ну опилки ложатся вдоль силовых линий поля. А иней… Хорошо, представим движение целых народов в отдельные исторические периоды. К этим движениям прямо причастны те же самые силы притяжения и отталкивания, то есть любви и ненависти. Но теперь мы можем выделить еще две тенденции или силы, производные от первых – интеграции и дифференциации. Кажется, с начала истории в Европе идет процесс интеграции, как в отдельных сообществах, так и между целыми народами. Волны накатываются и откатываются: эпоха Римской империи накатилась и откатилась, объединение воюющих между собой феодальных княжеств, колониальные войны. И вот теперешние процессы интеграции в Европе.
- А у нас развал Советского Союза.
- Это откат, слишком быстро и искусственно произошло объединение. Римская империя развалилась ведь тоже из-за того, что она была построена искусственно. А Европа объединяется, потому что народы созрели, никто никого насильно не вгоняет в ЕС. Ты не прослеживаешь никакого узора во всех этих глобальных процессах?
- Нет.
- Основной признак узора – это гармоническое повторение одних и тех же мотивов. Еще говорят, что история повторяется, или что маятник истории раскачивается. По-моему, узор в истории человечества ясно прослеживается.
- Я ничего почему-то не вижу. Если маятник и раскачивается, то как-то неравномерно. Никаких гармонических повторений не видно, - говорил я, принимаясь за четвертый бутерброд.
- Вот потому-то ты и сейчас в этой локальной группе ничего не видишь.
- Но в чем смысл этих узоров? В чем смыл вообще рисунка человеческой истории? По-моему, никто не пытается предугадать движение истории по раскачиванию  какого-то гипотетического маятника. У всяких событий свои уникальные, вполне конкретные причины, целые совокупности причин. Неужели вы хотите сказать, что нынешнее объединение Европы движимо теми же силами, что в свое время привели к образованию Священной Римской Империи?
- Нет. Но в обоих случаях - это процесс интеграции. А потом - дифференциации. А потом - снова интеграции. Вот тебе и гармонический процесс. А какой в нем смысл…
- А нету никакого смысла. Так же, как нету смысла в узоре персидского ковра. И в рисунке инея на стекле. Просто красиво. Только вот на ковре и на стекле я вижу узор, а в сообществе людей, в массах, в истории – нет.
- Надо просто приглядеться. Я в последнее время думаю, что этот, не имеющий конечной цели узор заложен не только в истории человечества, но и вообще во всем мыслимом и видимом бытии. В космосе,  в галактиках, в строении атома. Всюду заложен потрясающий рисунок, всюду творческий замысел. Не кто-то случайный тряпок набросал, а некий талантливый художник создал потрясающе совершенную картину бытия, вселенский узор, не имеющий, вероятно, никакого смыла, кроме красоты. Он ничему не служит, кроме того, чтобы радовать глаз. Но вот чей глаз? Человека? Возможно… Но человек это случайно увидел, это не для него всё создано, поскольку он сам является элементом узора. И если человек исчезнет, то узор останется. И иногда мне думается, что без человечества, действительно, часто поступающего вопреки общей гармонии бытия, узор был бы совершенней. А поступает  человек вопреки гармонии, поскольку не видит её. Ведь получается что…- часовщик замер открыв рот на полуслове, глаза его, будто увидев что-то вдалеке у мысленного горизонта, застыли, расширившись. Кружку с чаем он остановил в воздухе в замершей руке. В другой руке повис и замер наполовину съеденный бутерброд. Сам он как бы привстал со скамейки. Секунд десять продолжался этот каталепсис озарения.
- Получается что… - его губы шевелились.
Я внимательно смотрел на часовщика.
«Как бы у него эпилептический припадок не случился», - почему-то подумалось мне.
- Получается, что… все мы ищем Бога, пытаясь разгадать узоры Вселенной, - наконец выдохнул он.
- Ищем Бога? – со странной интонацией спросил я.
- Именно, - глаза часовщика пылали огнем озарения. Он размахивал бутербродом и чуть не расплескал чай, - но ведь достаточно проникнуться красотою простой снежинки, чтобы почувствовать то же самое, что чувствует Бог, ибо только так нам дано воссоединиться с ним.
- Ну ладно, - вдруг махнул бутербродом часовщик, выражение лица резко сменилось с возвышенно-одухотворенного на обыкновенное, скептическое, - Бог Богом, а у нас тут свои дела, мелкие. Не будем улетать в космос в мистическом трансе воссоединения с божественным в созерцании высшей красоты. Пусть этим занимаются те, кому делать больше нечего. Нам же надо рисовать. А, кстати, чуть не забыл, хотел показать тебе ряд схем, - он приоткрыл ящик, проник в него ладонью, нашарил там стопочку форматов, вытащил её и протянул мне. – Все эти схемы отображают узоры различных групп. Если уж разговор пошел о красоте, то выбери из этих схем ту, которая больше всего тебе понравится. Сразу могу сказать, что проколов не бывает. Я с разными людьми проводил этот эксперимент, причем никто не знал, что это за узоры. И каждый выбирал узор близкой себе по социальному положению, духу, возрасту группы. Студент выбрал узор молодежного фестиваля. Рабочий завода – митинг рабочих. Пенсионер – узор, срисованный с пикета пенсионеров у здания думы. Или - день Победы. Это и доказывает, что узоры действительно существуют. Хотя на фотографиях почему-то не видно, сколько я не фотографировал.

Пока часовщик говорил, я рассматривал схемы. Схему, понравившуюся мне, я выбрал почти сразу. Листков было штук пятнадцать. Моя схема лежала по счету четвертой, так, что остальные я просто быстро просмотрел, особо не вглядываясь. Что мне в  ней понравилось? Наверное, бедность линий. Узор был простым: окружности разных диаметров случайным образом заходящие друг на друга. Однако по всей площади окружности располагались ровно. Их было не слишком много, они напомнили мне гроздь радужных мыльных пузырей. Какая-то легкость, воздушность отличала этот узор от остальных. Другие схемы, при взгляде на них сразу начинали давить на голову, словно головоломка, которую нужно прежде разгадать, чтобы разглядеть в них красоту.
- Вот этот, - протянул я выбранный лист.
- Ой, извини, эта схема не считается, она попала по ошибке. Выбери из тех.
- Не считается? Почему?
- Сначала выбери.
Я стал выбирать, но никакая схема мне не нравилась так, как понравилась первая. По сравнению с ней все они действительно были схемами, одинаковыми и серыми.
- Не могу выбрать. Этот узор мне больше всех понравился. Почему он не считается? Выбираю его.
- Точно? – недоверчиво спросил часовщик.
- Да.
- Он не считается, потому что…это не люди.
- А кто? – внутри у меня слегка похолодело.
- Это узор табуна лошадей, пасущихся в калмыцкой степи. Я рисовал его с воздушного шара. Много лошадей мирно паслось внизу. Сначала мне трудно было уловить узор, я долго ждал. И дождался. В стопку он попал по ошибке. Я думал, что ты выберешь студенческий фестиваль. Чем тебе приглянулся именно этот рисунок?
- Не знаю.
- Видимо, тебе трудно жить среди людей?
- Никогда не любил шумных сборищ. И в толпе находиться не люблю.
- Не нравится двигаться по линиям узора? Подвергаться воздействию сил отталкивания и притяжения?
- Наверно.
Мы замолчали. Часовщик сложил оставшиеся бутерброды в ящик, закрыл термос и приготовился продолжать работу. Там внизу на сцене под ритмичную музыку выступал танцевальный коллектив. Многие зрители подтанцовывали.
- Это что же получается, что лучше всего мне жить в табуне лошадей? – печально спросил я.
- Получается, что так, - сказал часовщик. И рассмеялся своим странным шипящим смехом. - Да ты не переживай. Это все же лучше, чем, если бы ты выбрал схему похоронной процессии или ту же колонию.
- Что и похороны были?
- В этой стопке нет. Но, вообще, у меня есть такая схема. Рисовал я как-то похороны одной известной личности. Народу было много. Схема получилась четкой. Ты бы её не выбрал точно, судя по тому, что тебе понравилось. Кругов там не было вообще. А тебе ведь нравятся круги?
- Ну да, вообще-то.
 В психологическом тесте, когда надо было выбрать из ряда геометрических фигур (треугольник, волнистые линии, круг, квадрат, еще что-то) одну, я выбрал круг. Самая красивая фигура. Не знаю, почему она мне так нравится. Наверно, лошадям тоже круги нравятся.
- В принципе ты можешь устроиться работать погонщиком лошадей в калмыцких степях. Самый идеальный вариант. В других местах ты будешь чувствовать себя не на своём месте.
- Шутите?


Я снова смотрел в перевернутую задом наперед подзорную трубу на праздничную толпу внизу. Но теперь уже не только на них. Смотрел на небо, на дальние дома, на памятник, на деревья, на фонтан. Перевернул трубу нормальным образом, на увеличение, и принялся разглядывать лица студенток. Все девичьи лица легко укладывались в пять или шесть типов. Эта – наивная первокурсница, институтка-инженю, эта – из прожженных, прошедших огонь и воду четверокурсниц, эта – птица высокого полета, эта… Мне надоело смотреть на лица, я отложил трубу и вздохнул.

Пестрая масса народа внизу не вызывала у меня никаких чувств. «Это же концентрированный планктон, протоплазма, - подумалось мне, - люди в толпе перестают быть людьми, превращаясь в планктон».

Я закурил сигарету. Голубоватый дымок улетал вверх, а пепел падал вниз. Вдруг, по крайней мере, мне показалось, что это случилось вдруг, всё небо словно бы передернулось. Дрогнула земля вслед за небом, качнулись дома, деревья, по массе народа прошла волна. Ослепительный золотистый и медно-красный свет ударил в глаза – у горизонта серая пелена неба разошлась, открыв предзакатное, начинающееся сверху от ледяного голубого, переходящее в лимонный, золотистый, медно-красный и заканчивающееся на далеких крышах многоэтажек ярко-малиновым зарево. Края серых частей по бокам прочертились розовой линией, и стало видно, что это облака. Солнце пряталось где-то далеко сзади сбоку. Явившись источником зарева, само оно спряталось где-то рядом с тем местом, где малиновый цвет достигал наивысшей интенсивности, где мелькали оранжевые отсветы пламени. Вверху же над головами возликовавших студентов голубой перетекал в высокий гулкий синий.

У меня захватило дух. Я глянул на часовщика – носатый профиль его окрасился малиновым, плутовские очки показались изготовленными из раскаленной меди – часовщик замер с карандашом в руке.
- Узор меняется, - прошептал он. – Посмотри…
Я по-прежнему ничего не видел. Однако чувствовал, что что-то изменилось в основе, в  корне. Равнодушие мое стало отступать, словно бы внезапное зарево на небе начало растапливать лёд в моей душе. Обезличенное в своей массе студенчество показалось мне маленькой, теплой, компанией милых сердцу людей. Но они не становились мне ближе – ведь всё-таки я находился на значительной высоте над ними. Так, находясь в экспедиции, где-нибудь за семью морями в далекой экзотической стране, вспоминаешь о соотечественниках, родных, маленьких и понятных.

И вот в этот момент я увидел, как шевелящаяся поверхность людского моря внизу начинает покрываться простым струящимся рисунком: люди словно бы водили хороводы, чередующиеся по направлению вращения вокруг единого центра. Сначала я подумал, что узор напоминает спираль, но после, приглядевшись, увидел, что это именно круги, множество кругов, заполнивших всю площадь с единым центром. Как будто огромное блюдо с гречневой кашей, размеченной кругами, кто-то положил на площадь.
- Я, кажется, вижу, - сказал я.
- Что видишь? – спросил часовщик.
- Много  окружностей с одним центром.
- Не похоже на это? – показал мне часовщик свой еще не законченный узор.
- Нет.
Острым карандашом я нанес в середине своего листа точку – центр окружностей. Потом задумался: но что же именно я вижу? На что указывают эти хороводы? Никаких предположений в голову не приходило. Я взял подзорную трубу, которая казалась покрытой красным лаком в свете заката, приставил её к глазу и направил в то место, которое по моему мнению являлось центром всех хороводов. Труба не просто увеличивала все наблюдаемое, она еще и повышала контрастность. В центре стояла невозмутимая, насмешливая Дарья Понтолыкова. Она пила коктейль из баночки желтого цвета: апельсиновый сок с водкой. Вскоре к Даше присоединилась Маша. А вокруг двигались хороводы веселых, шумных девушек и парней. Молодые люди не подозревали, какой узор в совокупности составляют. Они просто веселились, танцевали, пили пиво и коктейли, обнимались, толкались, пели, визжали, прыгали и махали руками. Оказывалось же, что все они водят хороводы вокруг Даши с Машей. Весь народ на площади, сам того не ведая, кружил хороводы вокруг невозмутимых, насмешливых Даши и Маши. А я всё видел.
Я убрал подзорную трубу.
- Все эти узоры не имеют ровным счетом никакого смысла. Люди просто водят хороводы, - сказал я.
- Хороводы? – не понял часовщик.
Я не стал ничего зарисовывать на бумагу, а вместо этого размашисто написал на ней:
                Даша, жди меня.
                Я иду к тебе.

Сделал из листка самолетик, подписал на фюзеляже ИЛ-2 и запустил в окно, по направлению к золотистому, медно-красному, малиновому с оранжевыми всполохами зареву.
Быстро распрощавшись с часовщиком, который недоуменно посмотрел на меня поверх своих половинчатых очков, я покинул башню, спустился на 12-ый этаж и, гулко топая о ступени, начал возвращаться на землю.

Столб атмосферы снова навалился на плечи. Шум людского мира надавил на барабанные перепонки. Множество лиц бросилось в глаза, я зажмурился и ступил в толпу. Меня останавливали, предлагали выпить пиво, я никого не узнавал и всё шёл и шёл в то место, где, я думал, стояла Даша. По прямой линии от памятника через середину сцены, где-то в центре площади находилось это место. Я  шёл к нему, огибая плотные компании и тесные ряды. Со сцены под гитару судорожным голосом пел какой-то КСП-шник. Ряды покачивались. Пары томно переступали в медленном танце.

Вот, где-то здесь они стояли с Машей. Я остановился, озирая окружающую меня толпу, стараясь высмотреть между телами белые джинсы, розовую курточку, матерчатую бейсболку – во что  была одета Даша, либо бежевый свитер Маши.
«Вот, она!» - заметил я белые джинсы. Протискиваясь меж студентов, стараясь не отводить взгляда от девушки в белых джинсах и бейсболке, я шел по направлению к ней. В пяти шагах она обернулась, и я понял, что это не Даша. Просто одета похоже.
Около получаса я бродил в толпе и искал Дашу. «Может быть, они ушли домой?» - подумал я.

Со стороны сцены послышался глубокий, низкий, хорошо поставленный, странно мне знакомый голос. Я посмотрел на сцену. На ней с микрофоном в руке в черном костюме, в ярком галстуке, улыбающийся, доброжелательный, гладко причесанный, солидный и обаятельный, кажущийся моложе своих лет, стоял Геннадий Сергеевич Подглазьев, депутат областной думы, вчера избранный Человеком года. Он говорил, что когда-то учился в нашем университете, который тогда еще назывался политехническим институтом имени 50-летия ВЛКСМ, на автотракторном факультете, закончил его с красным дипломом и не понаслышке знает, что такое студенческая жизнь. Студенты ближе к сцене и отдельные вокруг меня восторженно приветствовали депутата. Студентам, похоже, было всё равно, кто на сцене: местная рок-группа, команда КВН или какой-то там депутат. Всех они приветствовали визгом, улюлюканьем, вскидыванием рук. Я не стал слушать речь вновь избранного Человека года и побрел прочь из толпы к троллейбусной остановке.

Не знаю, почему мне хотелось плакать, наверное, я был обижен на узоры бытия, обманувшие меня: позволившие  увидеть Дашу, но не позволившие  найти её.
Я ехал в троллейбусе, глядя в окно, и думал о том, что с каждым годом жизни во мне остается все меньше и меньше слез. Через пять лет или шесть во мне совсем не останется слез, но желание расплакаться, вероятно, никуда не денется.
На одной из остановок в троллейбус вошел суровый 35-летний мужчина: сильные плечи, жилистая шея, жесткая складка губ, умные усталые глаза, ежик темных с проседью волос, мелкие морщинки в уголках глаз, через плечо на ремне кейс из коричневой кожи. Мужчина возвращается с работы.

 Почему-то мне подумалось про него, что вот он никогда не плачет. Последний раз он плакал в детстве. Он, бывает, печалится, огорчается, грустит, но никогда не плачет. Если сильные мужчины будут плакать, то, что же тогда останется детям  и женщинам?

Перед подъездом, прежде чем подняться в свою квартиру, я поговорил немного с дворником Платоном. От него, как всегда, разило водкой и на этот раз почему-то какими-то восточными пряностями. Он двумя пальцами потирал свой крупный, красный, пористый нос и тщательно обдумывал каждое слово, перед тем, как произнести его.
- Вечер хороший, - сказал я, подкуривая сигарету.
- Да. (Пауза) Вот и еще одно лето кончилось. (Вздох).
- Да. Еще одно лето, - задумчиво произнес я.
- Хорошее было лето, - сказал дворник.
- Неплохое, - согласился я.
Долгая пауза. Мы смотрим, как девушка в красной курточке возле песочницы пытается совладать с непослушным псом, доберманом, на поводке. Красная полоса  у края неба темнеет и сужается.
- Только вот быстро прошло. Будто и не было, - сказал я.
Пауза.
- Как в песне… Будто и не бывало, - сказал дворник.
Я затушил сигарету и отправился домой. Я чувствовал себя очень уставшим, буквально измочаленным. Выпил полкружки холодного чаю, умылся и лег спать. В открытое окошко вместе со светом неполной луны и зеленоватым отсветом уличного фонаря входил прохладный осенний воздух. Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть.

               













X



На следующий день я встретился с Дашей. Пошел в университет и столкнулся с ней в коридоре по пути на лекцию. Мы поболтали и решили вместо того, чтобы идти на лекции, прогуляться по парку.

Следующие три недели мы встречались с Дашей почти каждый день. Гуляли по городу, ходили в кино, на какие-то выставки, сидели у неё или у меня дома, пили чай. Часто компанию нам составляла Маша. Бывало, мы втроем целый день слонялись по городу, к вечеру заваливались в  какое-нибудь кафе и потом, после закрытия кафе, всю ночь сидели на лавочке и пили пиво. Я не буду сейчас подробно описывать эти незабываемые три недели, слишком много воспоминаний. Они и остались во мне как воспоминания – отшлифованный, доведенный до совершенства фантом.

Три недели прошли как сон. Я перестал видеть Дашу. Просто прекратил с ней встречаться, чтобы потом в течение многих месяцев, отшлифовывая в голове фантом, пытаться понять, почему я не остался с ней.
За день до последней встречи мне позвонила Лариса и сообщила, что в  доме Иваныча, костоправа и знахаря, случился пожар. Лариса, желая поговорить с  ним, поехала к нему домой, но застала только пепелище и обгоревшую печку с трубой. Конь Иваныча, орловский рысак по кличке Стинг, погиб в огне. Лариса спрашивала меня, успел ли я поговорить с Иванычем, о том, о чем хотел поговорить, и не знаю ли я, где он теперь живет. Я ответил, что не знаю, а сам сильно задумался. Известие о пожаре и, особенно, о гибели коня словно бы что-то обрушило в моей душе.

На следующий день я узнал, что художник А.Замятин бесследно пропал вместе с картиной Иннокентия Брауни, изображающей сожжение неизвестной девушки на костре. По показаниям свидетельницы – соседки Иннокентия Брауни, толстой, пахнущей барбарисом и топленым молоком женщины, художник А. Замятин пришел к ней домой в четверг. Он принес картину, которую брал у неё на прокат. Картина эта со сжигаемой на костре девушкой какое-то время выставлялась в картинной галерее №1 вместе с другими картинами разных художников.

А.Замятин попросил у женщины разрешения осмотреть квартиру, в которой проживал Иннокентий Брауни. После пропажи Иннокентия Брауни женщина произвела в его квартире ремонт, с планами до выяснения судьбы хозяина сдачи её в аренду. А.Замятин договорился с женщиной, что станет снимать эту квартиру с творческими целями. Оплатил проживание на месяц вперед, взял на несколько дней картину со сжигаемой девушкой, заперся с ней в квартире и исчез.

Обстоятельства его исчезновения представляются столь же загадочными, как и пропажа Иннокентия Брауни. По какому праву соседка пропавшего И. Брауни сделала в его квартире ремонт и потом сдала квартиру в аренду выясняется. По словам этой женщины И. Брауни никогда не являлся фактическим собственником этой квартиры и то, что он унаследовал квартиру от умершей хозяйки, с которой проживал 10 лет в качестве сожителя, юридически не может считаться законным, поскольку Иннокентий Брауни, вступая в права наследования, не имел паспорта, а потому наследование не может иметь юридической силы.

Пожар в хозяйстве Иваныча, странное исчезновение А. Замятина - данные два факта заставили меня насторожиться. Еще до исчезновения художника в первую неделю наших встреч с Дашей я привел её в картинную галерею №1, представил её А. Замятину и показал странную картину, на которой, по моему мнению, была изображена она. Даша огорошила нас заявлением, что на картине вообще ничего нет, ни костра, ни девушки - сплошное чёрное полотно. Она подумала, что мы разыгрываем её, а картина – это нечто подобное «Черному квадрату» Малевича.
«Да, в черном квадрате многое можно увидеть, но никакой девушки на костре я не вижу», - сказала Даша. Потом у неё внезапно разболелась голова, и мы покинули галерею. Все дни пока я встречался с Дашей, ужасные сомнения не оставляли меня. Я был на грани помешательства и именно поэтому старался вести себя с Дашей сдержанно, даже несколько отчужденно. Она, казалось, не замечала всех моих терзаний. Была как всегда простой, обыкновенной, веселой.

В те дни я почти не спал. А в последние дни меня знобило, я почти не ел, пил водку стаканами и не пьянел. Даша почувствовала, что я избегаю её. Но даже после известий о пожаре и странном исчезновении А. Замятина я решил не расставаться с ней.

Наверное, мне не надо было связываться с Ларисой. Ларисе понадобилась помощь. Я, не зная еще, что от меня требуется, согласился встретиться с ней.
 А потом я словно бы скатился в какую-то яму: мы с Ларисой совершили нечто, со стороны кажущееся нелепым, отвратительным. Не знаю почему я согласился. После всего совершенного возврат к Даше оказался невозможным. Я увидел, какая пропасть пролегла между нами.
 «Нам нельзя быть вместе», - так я думал тогда.




Конец второй части.