Вдохнувший

 Ночь зажигала огни в окнах напротив. Этот общий для всех ритм жизни уже не касался его. Все чаще он оставался один на один со своими мыслями. Но и они стали задерживаться, сменяясь звенящей пустотой. В конце концов он перестал это замечать, как и приход ночи по включенным окнам напротив. Так в одиночестве, погружаясь в нирвану, переступил зыбкую грань, отделившую его от бестолковой многолетней суеты. И это было прекрасно. Ни прежней боли, забиваемой лекарствами, ни горя утраты близких и друзей. Ничего. Вечность.

 И не было никакого коридора. Лишь еле заметная искорка мотыльком в бесконечной дали. Миллиарды световых лет разделяли два бесплотных существа, два ничто, лишенные мыслей. Но если он овладел вечностью, то маленькая искорка готова была сорваться из неё. И от него зависела связь мгновенного полета в звездном небе, оставляющего зыбкий след. От него зависело появление ещё одного странного существа. Который, как и он, будет оставаться один на один со своими мыслями. С непонятными другим словами.

 Странная, не уловимая никакими точными приборами, сила соединила их. Тонкая синусоида пробежала между двумя ничто. Этого было достаточно, чтобы искорка сорвалась со своего места в бесконечности. На мгновение яркая линия соединила две бесконечные друг от друга звезды.

 Через девять месяцев. В темной пещере, пропахшей домашней скотиной, вдруг раздался крик. Он наполнил крохотные легкие младенца воздухом. Одновременно низкие своды пещеры осветились вспыхнувшей звездой. Возвратившийся без повитухи муж роженицы заметил на сморщенном личике младенца улыбку. Но она была обращена не к склонившимся над ним родителям. И не к пришедшим сюда странникам.

 Улыбка была платой тому, кто вдохнул в искру то, что люди называют мыслью. К счастью младенца он ещё не знал, сколько ещё придется платить за неё. Не за улыбку. За мысль.