Люди, собаки, судьи

ЛЮДИ, СОБАКИ, СУДЬИ.
 
I. ЛЮДИ

Проснулся я от несильного удара в лицо. Зажмурился от яркого света: в спальне во все лампочки горела люстра. Перед глазами черная маска с прорезями для глаз. Пошевелил головой – в подбородок уперлось лезвие ножа. Ничего не пойму, сон что ли? Уже сильный удар в лицо мигом привёл в чувство: «Это же не сон, это бандиты!».
«Где деньги на машину?» – опять удар в лицо. Медленно поднимаюсь спиной по ковру, что на стене. «Газовый пистолет под кроватью, упаду, вроде бы от боли, достану!». Удар чем-то острым по левой ступне, боль, кровь. Повернул голову направо. В дверях жена, в бок ей направил обрез второй бандит. Ночная сорочка на животе в крови. «Всё! Не нужен пистолет, бесполезно». Прямо по кроватям шагаю к жене: «Вы что! Она же кровью истечёт, отведите её в ванную, пусть перевяжется». Как ни странно, но сказав: «Дёрнешься, сука, убью!» – бандит повёл жену в ванную.


Помня, что в доме сыновья и их друг, кричу: «Никому не сопротивляться!». И уже обращаюсь к бандитам: «Берите всё что есть, золото сейчас отдам, денег в доме нет, вчера ездил за товаром, всё потратил». В сопровождении моего побудчика иду в зал. В зале, на ковре, лужа крови, уже не впитывается, рядом, связанный по рукам и ногам скотчем Алёша, старший сын, рот тоже заклеен скотчем. «Лёша, если живой пошевели головой» – он кивает, что живой. Младший сынишка пугливо выглядывает из своей комнаты. Меня связывают, обматывают руки и ноги скотчем. Рядом швыряют младшего. «Чё так смотришь? Гадёныш», – это к нему обращается третий бандит, с пистолетом в руках, вот именно в руках, «Макаров» он держит двумя руками, стволом вверх.

 Удар пинком в голову младшего, он на полу. Связывают его оторванным телефонным проводом так, что руки тут же синеют. «Где второй телефон?» – это ко мне. Называю где, удивляясь про себя, что они знают про него. Рядом сажают жену, почему-то не связывают. Что-то мычит и качает головой Алёша. Понимаю, что ему трудно дышать, перебит нос наверное. «Откройте ему рот! Он же задохнётся, зачем вам труп?» – я кричу. Опять послушались, отодрали скотч, Алёша шумно дышит, лицо всё в крови, нос сломан, под глазом большая резаная рана, веко почти оторвано, болтается. Спрашиваю жену, держащую замотанную в полотенце руку: «Почему живот в крови?» Оля отвечает: «Это не живот. Это я на локте порванную кожу зажимала, вот и ночнушку испачкала».

 Ну, хоть здесь, слава Богу, терпимо пока. Слышу возгласы из дальней комнаты: «Вася, да здесь ещё один». Вася убегает туда, нас сторожит третий, что с «Макаровым». Шум, возня и в зал затаскивают, связанного «ласточкой» друга Алексея, Дмитрия, рот в крови, выплёвывает зубы, смотрит ничего не понимающими глазами, уж не сон ли это. Его бросают на пол. Сижу, глотаю слёзы, слёзы обиды: как цыплят, сонными, всех повязали, всех поодиночке.
В зале нас опять сторожит Вася, с обрезом который. Раскладывает обрез, будто бы проверяет патроны, вижу два золотистых ободка, два новеньких бумажных патрона 16 калибра. Показывает, что не шутит. Чтобы что-то, как-то прояснить, прикидываюсь, что заболело сердце и прошу валидол. Вася спрашивает у жены, где таблетки, она сама приносит аптечку. Роется в ней, Вася правой рукой помогает. Обрез в левой, полусогнутой руке. Стволы вверх. «Резко выкинуть ноги ему в подбородок, руку, кажется, можно освободить. Обрез мой. Не успею, третий пристрелит. Нет. Не надо», – приказываю себе.


Выпил таблетку, Вася встал, те двое уже таскали технику бытовую, куртки, шапки. Золото Оля отдала сама. Попросила оставить колечко покойницы-матери, на память. Поколебавшись мгновение, побудчик мой рявкнул: «Перебьётесь, буржуи хреновы! Итак, в каждой комнате по телевизору!». «Так они же черно-белые, да и не работают, старые», – это я. «А ты, курва, заткнись, пока я тя не кончил, достал уже, раскомандывался!». Где деньги больше не спрашивали, после того, как сильно, пинком, ударили в грудь. Что-то там хрустнуло, ёкнуло. Отстали, видимо, поверили, а, скорее всего, торопились, да и так много чего досталось. А денег не было.


«Как же Вы на меня вышли, в селе есть и побогаче меня?», – спрашиваю я Васю. Спрашиваю только потому, что надо чем-то занять бандита, чтобы он говорил, а не бил кого-нибудь. «А ты подскажи, мы вернемся потом», – весело Вася отвечает. «А Толя Щербаков». «Ладно, замётано», – Вася опять ухмыляется. «Значит не местные. Толя Щербаков – бедняк и пьяница местный. Кто же на меня навел?» – новая мысль появилась. Оля говорит шёпотом: «Может я убегу, они заняты, до двери добегу, там шум подниму». Отвечаю тоже еле слышно, но решительно: «Нет! Да и не уверен я, что они все здесь, может во дворе кто есть. Не успеешь! – Пристрелят! Они не шутят». Вдруг холодом обжигающая внезапная мысль: «Да они ведь могут нас всех убить! Следов чтобы не оставлять…. Нет, лиц мы их не видели, зачем им столько трупов».


«Иди, открой нам дверь» – это к Оле Вася обращается. «Вот почему её не связали, и как же они зашли?» – мысль оборвалась, Олю грубо втолкнули в зал, Закрыли двери, слышно, заматывают скотчем. «Сидите тихо, дернитесь, спалим всё. Грохнуть бы Вас, суки, да ладно, живите!». Бандиты ушли. На всё про всё ушло минут 40-50.


Потом было всё, как и должно быть. Милиция, скорая помощь, много народу. Соседи, родные убирают разбросанные книги, бельё, вещи, плачут все и от горя, и от радости, что мы живы остались. Алёшу и Олю увезла скорая помощь. Оле зашивали рану на руке. Она проснулась от возни в зале, зажгла ночник, пошла посмотреть, что там, и нос к носу в дверях столкнулась с бандитом, который увидел через неприкрытую дверь, что загорелся свет и кинулся в спальню. Он сильно ударил её в лицо, падая, она об угол деревянной кровати распорола мышцы руки, глубоко.

 Порез на лице побудчик мой оставил ножом, допытываясь всё ли отдала она золото, замазали чем-то. Алеше пришили веко, вправили сломанный нос, смазали чем-то многочисленные ранки от кастета на руках, лице, спине и груди. У меня сломаны два ребра, внутри всё отбито, проткнута шилом левая ступня. Раны на лице я зашивать отказался. А раны эти нанёс мне бандит моим же ножом. На кухне, на столе лежал. Они через окно сразу на кухню попали, нож и прихватили. Друг мой, Коля, подарил мне его на день ВМФ, а денежку символическую я ему забыл отдать, запраздновались очень. Не зря говорят, что ножи дарить нельзя. Друг мой целый год ходил виноватым перед самим собой за свой подарок.


В первые минуты, когда бежал к соседям звонить в милицию, когда встречал сотрудников, разговаривал с ними, даже закурил, спустя четыре года после того, как бросил, боли я не чувствовал. Но спустя часа два дышать стало больно, ходить тоже. А утром уже, когда надо было ехать на судмедэкспертизу, 10 метров до машины без посторонней помощи я одолеть не смог бы.
Из дома вынесли, совсем как по Этушу, видеомагнитофон, видеокамеру «Sony», фотоаппарат «Никон», все золотые украшения, одежду и даже старые потертые джинсы. Алёше и Оле в больницу надеть было нечего.
 
II. СОБАКИ

Беду я предчувствовал. Дом мой крайним был в селе и в степи, накануне, подолгу стоял какой-то «Москвич», люди незнакомые мимо зачастили. Даже с Олей разговор завели, что пора бы решётки на окна поставить, да дверь железную, раз занялись торговлей и фермерством. Могут найтись завистливые люди и техники вон, сколько приобрели, и магазинчик построили. О том, что в кредитных долгах все, кто знает? А комбайн, уазик, тракторы да сеялки вон они стоят. Не поставили…, всё денег свободных не хватало. И вот теперь сидим у того самого окна, открыв которое через форточку (старший сын курил ночью, забыл закрыть) и залезли в дом бандиты. Сидим до трёх часов ночи – это время начала разбоя. Сидим с палками, битами, сидим то по очереди, то все вместе. А Оля вообще не уходит и не спит всю ночь, сидит и молчит. А ей днем в школу, детей учить. Объяснял всё, что «снаряд» в одну воронку два раза не попадает, что не полезут больше бандиты, знают уже все остальные, что брать у нас нечего. Ничего не помогало. Шок это был. Длительный шок, и проходить он начал только после того, как я поставил решётки на окна и железную дверь. Сразу деньги нашлись. Но шок проходил долго.

 Долго не могли мы находиться дома, ходить по комнатам, всякий раз останавливаясь: вот здесь били меня, здесь, вся в крови, стояла Оля, здесь лежали, связанными сыновья. Нет! Невыносимо! А первое время куда уйдёшь? Еле двигался целую неделю. Даже отвращение, брезгливость какая-то появилась к родному дому: вот эту дверь хватали бандиты, вот по этим паласам и коврам ходили. Тьфу!
Как назло, перед этим днем я привязал свою овчарку, Блейка, на заднем, хозяйственном дворе. Соседка пожаловалась, что он топчет чеснок озимый. До этого он свободно бегал по двору, благо, что огороды были пусты и вскопаны, поздняя осень на дворе уже.


«Что же ты не выручил нас, Блейк, – говорил я ему, когда кормил – ты же умный, смог бы! Вот посиди теперь на цепи, без прогулок, ещё умнее будешь! Хоть бы гавкнул разок!». Блейк, не приступая к еде, преданно и виновато слушал меня, не выдерживая упреков, отводил глаза и опускал голову.
А я вспоминал, как полугодовалым щенком привёз Блейка домой из городской квартиры. Хозяйка оставляла его одного, уходя на работу. А поскольку Блейк – собака породистая, то по нужде он громким лаем просился на улицу, никто его не выводил, тогда он рвал зубами мебель мягкую и скрёб лапами паркетный пол. Соседи жаловались на лай, мебель и паркет портились, результаты «нужды» неприятно пахли, вот и отдала хозяйка его к нам в деревню. Родители у Блейка были с паспортами и медалями, породистые немецкие овчарки. Был паспорт и у Блейка, но вот медалей заработать он не успел, в охранники в деревню сослали. «Блейк» – по-английски «черный». Он и был черным, только живот и концы лап и хвоста были желто-соломенного цвета.


По пути домой заехал я к другу в гости. Блейка оставил у калитки: «Сидеть». Как мы тогда смеялись над ним, когда увидели, как Блейк рассматривает впервые увиденную им лошадь с пастухом в седле. Он долго сопровождал их взглядом, наклоняя голову то влево, то вправо, то оглядывался на меня с немым вопросом в глазах: «Что это за чудо?». Кстати, пастух тот сразу оценил Блейка и предложил мне хорошие деньги за него, уговаривал продать. Но я не продал, я понял, что Блейк будет мне другом, а друзья, как всем известно, не продаются. Но деревня – не город, асфальта нет, грязно. И стал жить Блейк во дворе.
После беды, чтобы как-то успокоить жену, сыновей, себя привёл в дом другую собачку, Мальму, маленькую, ласковую, услужливую. Вкусную еду клянчила, стоя на задних лапках, передние, сложив на груди. Всех входящих встречала звонким лаем, стоя позади меня или Оли. Когда оставалась одна, от трели звонка над дверью пряталась под диван. Спала она со мной сначала в одной комнате, но так храпела, что я вытурил её в прихожую. Но видимость охранника, который, если что, предупредит, была, и это успокаивало.


Ещё прямо у ворот привязал злющего Цыгана. Он готов был разорвать любого входящего во двор. Никаких команд не признавал, и в лае и злости вообще терял последние остатки своего собачьего рассудка.
Кормил я и Блейка, и  Цыгана в одно время, но Цыгану повкуснее и побольше перепадало. Он был рядом с домом – то косточка, то остатки, какие ему доставались. Блейку нести далеко, а Цыган близко, да и охранник – вон как лает, того и гляди разорвёт гостей. А друзей и гостей у меня и моих сыновей было много. Когда они входили, Блейк лаял на них, но я и сыновья говорили ему: «Фу! Свои!» – он лаять переставал, умный, с паспортом. Со временем Блейк стал всех людей считать друзьями моими и уже не лаял без толку. Но ночью, все кто дежурил в поселке, охраняя свой скот от участившихся в то время краж, отмечали, что Блейк – единственная собака в округе, которая облаивала их, когда они проходили мимо с проверкой.


Когда умер папа, после всех хлопот днем, я пришёл к Блейку ночью, сел рядом с ним и заплакал: «Всё, Блейк, нету у меня больше папы, один я теперь, крайний». Понимая всё, Блейк лизал мне лицо, с глаз слёзы, а я всё плакал и плакал. Блейк мне и лапу давал, и головой на плечо ложился – успокаивал меня мой друг…
«Посиди, посиди на цепи, может злее будешь, глядишь другой раз и выручишь». И Блейк сидел, сидел и не понимал, почему с ним не ходят гулять, как раньше, палку не бросают, и искать её не предлагают, не берут с собой в машину на рыбалку, не бросают в воду камень, за которым он прыгал, не задумываясь, даже осенью. Когда наступало время прогулок, он ждал меня, давал о себе знать лаем, каким-то просящим, но теперь только иногда повизгивает, и до сих пор не поймёт, что же случилось, куда всё ушло и в чём он виноват? Всё это я видел в его глазах, когда приносил ему еду, на которую он никогда не набрасывался, как другие. Он не любил, когда смотрели на него во время еды, так и смотрел на меня с немыми вопросами, пока я не уходил. Неспешно делаются домашние дела, то изгородь поправлю, то саду поважусь, а сам всё думаю: «Вот мы всё твердим себе и всем, что с годами мы становимся мудрее. В чём мудрее-то? Отвечаем, что в жизни, в делах людских. Да  ерунда всё это!

Не мудрее мы становимся, а хуже! Из ребенка, пацана, парня – наивного, доброго, честного, готового обнять весь мир, людей всех, становлюсь расчётливым, хитроумным (не просто умным, а хитроумным), совсем недоверчивым и совсем не бескорыстным человеком. Это я о себе. А те бандиты? Осталось и у них что-то человеческое. Отвели же они Олю в ванную, принесли мне валидол, рот Алёше отклеили. На ковре, по которому я поднимался под ударами бандита, висели фронтовые награды отца: орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги» и другие юбилейные медали. Они их не тронули, хотя наверняка знали, что награды можно неплохо продать. Я Васю на суде за это даже поблагодарил, за что судья меня цензурно обругала. Если Господь задумал человека – Человеком сделать, то всё должно быть наоборот! Что же я тогда от собаки хочу? От Блейка?» И я отпустил его с цепи. Он даже не понял, стоял и смотрел на меня, потом лизнул благодарно руку и побежал. Убежал навсегда – запороли его вилами в бок, отомстили Алексею, за то, что два года назад ночью нечаянно сбил собачонку, саму бросившуюся под колёса. Запорол человек, созданный Господом. Или не Господом? Мальма и Цыган живы. Гавкают.


Бандитов поймали через 14 месяцев. Узнав, где живут бандиты, и как они добирались до моего дома, вспомнив, что на месте стоянки мотоцикла, они впопыхах забыли шлем и куртку, я понял, что Блейк мог тогда нам помочь: найти бандитов сразу, в этот же день. Он умел и любил искать спрятанные вещи, и по запаху куртки и шлема он бы их точно нашёл. От следа мотоцикла, который чётко был виден на первом снегу, и закончился на асфальте, до дома бандита было метров 300 всего, для Блейка это сущий пустяк. Тогда, в ночь беды, я спросил майора милиции про отсутствие их собаки, а про Блейка я тогда просто забыл. Помог бы и выручил не только нас, спас бы жизнь одного и сохранил здоровье другого человека. Бандитов нашли, когда они совершили ещё один грабёж. Действовали они так же, как и у нас. Вот только там парень пошёл на бандита, на Васю, он держал его жену. Вася его застрелил, первым же выстрелом, из того самого обреза 16 калибра. Отца парня ранили в живот, второй выстрел, что в голову был направлен, отец успел отвести, и попал он в потолок. Бандитов арестовали аж в Казахстане.
 
III. СУДЬИ

Боль и стыд жгут мои душу и сердце, спустя много лет. Жгут оттого, что я – отец и муж не смог защитить жену и детей от насилия. Жена и дети убеждают меня, что вёл я себя достойно, не унижался, ни о чём не умолял бандитов, поведи я себя иначе, случилось бы то, что случилось при следующем разбое, совершённом этими бандитами, они бы попросту убили бы меня. Но боль и стыд от этих убеждений не проходят, ещё и гнев от бессилия не дает покоя: на следствии – прокурор, в суде – судья, увели того, первого бандита, моего побудчика, который больше других избивал нас, от ответственности. Направили его на психиатрическую экспертизу (это через год-то), с целью выяснить, был ли он вменяем год назад, в момент грабежа у нас. Он не понёс уголовной ответственности, пробыл год в психушке и сейчас на свободе. Водит машину, пройдя как-то медкомиссию, и уже успел сбить женщину насмерть. И опять на свободе!

 Ехала та женщина на телеге, лошадь её везла. Оказывается, не было габаритных огней. У кого? У лошади? И на чьей совести эта жизнь? Если бы бандит сидел в тюрьме, как ему и положено по закону, женщина эта жива была бы. К вопросу о его вменяемости: когда на следственном эксперименте его привезли к нам в дом, спустя год, он уверенно показывал, где какие вещи лежали и стояли, где кто стоял и ли лежал. «Сколько же ты денег выручил с нашей беды?» – спросила Оля его. «1400» – был ответ. «Неужели ты, такой здоровый парень, не смог бы заработать такие деньжищи? Пришёл бы ко мне, на комбайне больше бы заработал». Молчание мне было ответом. Но человеческий поступок этот бандюга всё-таки совершил: он встал на колени перед Олей и попросил прощения, сначала у неё первой, потом у нас: «Вы меня, пацаны, тоже простите». Ну, какой же он невменяемый?
Во время следствия у нас с прокурором состоялся немного странный телефонный разговор.
– Иван Федорович, а почему Вы хранили не зарегистрированный газовый пистолет?
– Как почему? Для самообороны!
– Это понятно, но Вы закон нарушили, и Вас необходимо привлекать за незаконное хранение оружия.
– Я что-то не пойму, Вы против кого следствие ведёте, против меня?
– Нет, конечно, это я Вам напоминаю просто, приезжайте, поговорим.


– Никуда я не поеду, договариваться с Вами не стану. Все вопросы к следователям, которым я добровольно, для вас подчеркиваю, добровольно, рассказал о газовом пистолете, а это, почитайте закон товарищ-господин прокурор, снимает с меня уголовную ответственность. Я о ней тогда не думал, я думал, что пистолет может ещё горе кому-то принести.
– Ну, всё равно приезжайте, поговорим.
Он же торговаться со мной хотел: я соглашаюсь с психушкой бандита, а он не будет меня привлекать за пистолет.


В коридоре здания суда услышал разговор адвоката по телефону. Тесно в коридоре, да она и не секретничала, громко разговаривала: «Сейчас приеду, вот дождусь утверждения состава суда, и приеду» – она выключила телефон. «Почему этот состав суда важен именно адвокату моего побудчика, которого даже на суде не будет? Значит, есть связь! Какая? А! Понятно какая!».
Вся моя семья дала отвод судье. Она занервничала, начала убеждать нас. Мы стояли на своём. Тогда она пообещала, что бандит будет в суде, его привезут. Мы отвод сняли. Обманула она нас. Так его и не привезли.


В дальнейшем я не раз напоминал ей об этом, а перед вынесением приговора назвал её продажной. Когда уже кончился суд, и преступников увели, она стояла и ждала меня в коридоре. Я проходил мимо. «Ну, как я Вас?», – с издёвочкой она меня спрашивает. Я не понял: «Что как?». «Я даже не присудила вернуть Вам материальный ущерб, а это около 500 тысяч!». Я рот открыл от такой наглости, но быстро нашёлся: «Ах, Вы об этом, Александра Константиновна! Я этого даже не заметил. Но Вы, Александра Константиновна, суд земной, а есть ещё и другой суд, я думаю, Господь Вас не забудет». Повернулся и ушёл, не попрощавшись.
Ну, прямо день свиданий, выхожу на улицу, мама бандита, побудчика моего, меня дожидается. Кстати, адвокат был только у него, другие сами себя защищали. Мама его подошла и извинилась. Извинилась не за содеянное её сыном, а за то, что она его такого психованного родила: «Уронила его в детстве, он головой и ударился».


Подлило масло в огонь и уже ярость вызвало нравоучение чиновника от МВД (в моём воображении жирного, тупого и глупого, как Цыган), опубликованное в городской газете. Он делает жителям города наставление, суть которого в следующем: потерпевшие должны помнить, обороняясь от бандитов, что ни в коем случае нельзя нечаянно ткнуть ножом в ляжку бандита, и, не дай Бог, убить его. Будет статья за превышение пределов обороны. Его бы мордой об пол, связанного и избитого, вместе с женой и детьми, тоже избитыми и связанными. Ведь если бы не ответственность за жизни жены и сыновей меня остановила, сумел бы я выбить обрез у Васи, руки тогда я мог освободить. Когда бандит обматывал скотчем мои руки, торопился, и не заметил, что я ладошки лодочкой сложил. Я потом выпрямил ладони, руки и стали посвободнее, можно было даже освободить их. Для чего-то я их делал? Ну, уж точно о пределах обороны не думал, об ответственности за родных мне людей думал, а о пределах – нет.
Живёт и здравствует и наводчик, тот, кто подсказал бандитам план моего дома, рассказал, что у меня два телефона. Дом, где жил наводчик, и то, что он работает в МВД, показал и рассказал мне опять-таки побудчик мой, когда его привозили на следственный эксперимент в наш дом.


Единственными, кто оказались честными и порядочными людьми, были рядовые сотрудники «убойного» отдела, опера, чей труд, тяжкий и невидимый нам, я узнал и увидел, когда, через год, возил их на своём «уазике» на аресты и обыски, на допросы свидетелей. Возил и кормил их за свой счёт, у них-то и техники не было, да и зарплаты копеечные, и то не вовремя. А желание и умение восстановить справедливость одно оно и двигало ими.
А соринки на мундире есть, их смахивают, как уже смахнули наводчика моего, жаль только, что в порошок не стёрли.


Обращение в Высший суд ситуацию не изменило. В обращении мы требовали восстановить наши нарушенные права, осудить преступника по закону, оценить не только не законные, но и аморальные действия местных судьи и прокурора. Была прислана телеграмма о том, что обращение принято к рассмотрению. А с решением нас даже и не посчитали нужным хотя бы ознакомить, не то, что изменить принятые уже решения в нашу пользу.
Задавал я вопрос по этому поводу и на прямой линии Президенту. Ну не Президенту, а автоответчику прямой линии. Но, видимо, утонул мой вопрос в море таких же.
Все остались при своих. Так получили по заслугам: Васе, убийце и грабителю дали 20 лет, второму бандиту, что ходил с «Макаровым» и грабил только нашу семью, дали 9,5 лет. А побудчик мой, третий бандит, посидел, полежал годик в психушке и уже на свободе.


Судья, прокурор, врачи психушки – все и сейчас работают: судят, расследуют, лечат. А шок, шок от самого преступления, от действий всех этих бандитов, прокуроров, судей, врачей всё не проходит: заканчиваю писать это и не сплю уже двое суток. Когда же мы станем людьми, настоящими, судьями и прокурорами настоящими? Станем такими, какими Господь нас замыслил? Когда? И станем ли?
В заголовке рассказа «Люди, собаки, судьи» я расставил знаки препинания согласно правилам русского языка. Вам, читатель, предлагаю, после прочтения всего этого, расставить знаки препинания самим, как в этом знаменитом изречении «казнить нельзя помиловать». Можно не только запятые расставить, но и слова местами поменять. 
                Не  дорого  ценю  я  многие  права,
                От  коих  не  одна  кружится  голова.
                Я  не  ропщу  о  том,  что  отказали  боги
                Мне  в  сладкой  участи  оспаривать  налоги
                Или  мешать  царям  друг  с  другом  воевать.
                И горя  мало  мне, свободна  ли  печать
                Морочить  олухов, иль  чуткая  цензура
                В  журнальных  замыслах  стесняет  балагура.
                Всё  это, видите  ль  слова,  слова,  слова…
                Иные,  лучшие  мне  надобны  права!
                Иная,  лучшая  потребна  мне  свобода!

Гений – он и есть гений, Пушкин наш, давным-давно отметил он этими стихами вечную тягу русских к справедливости. Сказал давно, а будто бы вчера.