Ни единым словом

ABRAXAS


Мифы - это общественные мечты, мечты - частные мифы.

Архивариус. Война миров.


Большеглазая Европа, дочь Агенора - царя богатого финикийского города Сидона - с детства пользовалась почти неограниченной свободой. Подданные ее венценосного отца благоговели перед грозным повелителем земли и моря, перенося это благоговение на всех членов царского семейства, в особенности же - на единственную дочь своего самодержавного владыки. Опасаться быть похищенной пиратами Европе также не приходилось - все побережье Финикии охранял грозный сидонский флот, сам грабивший и опустошавший берега соседних царств. Поэтому царевна могла в полной безопасности гулять в окрестностях Сидона, любуясь скалистыми мысами, у подножия которых шумел морской прибой, и отдыхать на песке маленьких бухт, расположенных между ними. Весь берег излюбленной Агеноридой местности состоял из чередования таких живописных скалистых мысов, выдвигающихся в море, по которому скользили паруса далеких кораблей, и мелких, более или менее пологих бухт. Сидя на скале, лобзаемой ветрами, Европа, сняв одежды и даже украшения, кроме подаренного ей жрицей капища Астарты амулета в форме сердечка из кроваво-красного рубина на тоненькой золотой цепочке, висевшего на шее царевны Сидона, не научившейся еще стыдиться своей наготы, могла, под наблюдением остававшихся всегда в почтительном отдалении прислужниц и подруг, часами всматриваться в прозрачную морскую глубину, следить за увлекательной подводной жизнью, за тем, как в рощах красных и зеленых водорослей скользят причудливые рыбы, сверкая при резких поворотах серебристой или золотистой чешуей, как то быстро, то лениво ползают по дну серые и багряные крабы, как открывают и закрывают свои тугие створки радужные морские раковины, или же при сильном ветре наблюдать за разбивающимися о скалы волнами, плетущими вечно меняющееся кружево пены, слушать их убаюкивающий шум. В укромных бухтах, растянувшихся на песке под отступившим обрывом скал, светловолосая Европа, похожая в профиль из-за своих больших, широко поставленных глаз, на испуганного олененка, не боясь загореть - ибо ее кожа оставалась неизменно белой, даже под самыми жгучими лучами солнца в полуденный зной, что давало повод дворцовым прислужницам (смуглым и черноволосым, как все жители и жительницы Финикии) шушукаться о божественном происхождении царской дочери - часами сидела на скале, до подбородка подняв крепкие колени, положив на них длинные руки, а на руки - свою белокурую голову. Она безмятежно грелась на солнце, порой поднимая голову и устремив мечтательный взор своих фиалковых, всегда как бы слегка затуманенных, глаз то на плывущие по небу облака, то на волны, набегающие на песок. Или рисовала пальцем на песке различные фигуры - например, изображения обитателей моря, чаще всего - рога Аммона или гиппокампов. Или, сняв сандалии, с наслаждением бродила босиком по твердому влажному песку, ловя крабов и собирая дары моря -  рыб, медуз, причудливые корни, а главное -  морские раковины, плотно сжатые створки которых царевна так любила раздвигать, любуясь скрытыми внутри моллюсками, напоминающими с виду крошечный розовый бутон. Вволю наигравшись, дочка Агенора спешила назад на берег перед заливающим ее босые ноги наступающим прибоем. Хоть и шептались челядинцы царского дворца, любители почесать языки, вечерами за чашей виноградного или финикового вина о белой коже и белокурых волосах царевны, как о несомненных признаках ее родства с бессмертными богами, однако же никто их них, положив руку на сердце, не мог назвать свою юную госпожу красивой. Не то чтобы совсем ни кожи и ни рожи, а так себе, не цветок еще, а только ожидание цветка, не роза, а нераспустившийся бутон...

Однажды большеглазая царевна вышла из дворца владыки древнего Сидона, как обычно, погулять, в сопровождении прислужниц и подруг, на берегу лазурного моря. На этот раз Европа была, по случаю большого храмового праздника, одета совсем в длинный виссонный пеплос, подпоясанный под самую грудь, и украшенные жемчугом сандалии, с волосами, убранными под драгоценную золотую сетку. Прислужница несла над ней пурпуровый, расшитый золотом и жемчугами зонт, защищавший дочку Агенора от жарких лучей полуденного солнца, как то подобало царевнам. Европа шла, как приличествовало знатной девушке, мелкими шажками, слегка откинувшись назад, горделиво подняв подбородок. Но стоило подругам и прислужницам затеять на морском берегу веселые игры, как в ней словно опять проснулась маленькая девочка. Хлопнув в ладоши, Европа приказала снять с себя длинный, стеснявший движения пеплос и драгоценные сандалии, освободила свои недавно остриженные - в дар богине Астарте-Танит - светлые волосы от золотой сетки, и, оставшись в коротеньком хитоне цвета крови, скрепленном на ее худых прямых узких плечах золотыми заколками, сменив сетку для волос на головную повязку того же цвета крови,  теперь уже ничем не отличаясь от прислужниц и подруг, предалась девичьим забавам, носясь по берегу наперегонки с подругами, водя хоровод, собирая цветы. Большеглазая бегала, прыгала, кружилась и скакала как козленок, коротенький хитон раздувался под освежающим бризом, звенел счастливый смех.

Вдруг откуда ни возьмись на берегу появился черный гладкошерстый бык с крутыми острыми рогами, и ласковыми выпуклыми, навыкате, глазами, какие и положено иметь быкам - поэтому подобные глаза в народе называют бычьими. Казалось, его привлекли забавы подружек, и он сам был готов с ними поиграть. Перед самой мордой черного быка, чуть не задев свисающие с нее длинные стекловидные нити слюней, порхнула легким мотыльком Европа, гнавшаяся за красивой бабочкой. Она смеялась, прыгала, кружилась легче бабочки - своей воздушной соперницы, которую никак не могла поймать. Но вот бабочка окончательно упорхнула, слившись где-то в лазурных небесах с лучами ослепительного солнца, и царевна города Сидона в изумлении узрела пристально наблюдавшего за ней быка, казалось, любовавшегося, словно человек, ее мальчишеской фигуркой. Мирно помахивая хвостом, остророгий бык подошел к взиравшей на него в радостном изумлении Европе и подставил ей свою широкую спину, будто предлагая покататься. Царевна ласточкой вспорхнула на быка и, усевшись поудобней на спине такого мирного с виду животного, со звонким смехом заколотила в его черные бока голыми розовыми пятками. Но от прикосновений ее голых розовых пяток черный бык будто взбесился. Его только что такие ласковые, добрые глаза вмиг налились темно-багровой кровью, округлились, выкатились еще больше, и бык с оглушительным ревом стремительно бросился в морские волны. Испуганной Европе не оставалось ничего другого, как крепко ухватиться за острые рога быка. Крики оставшихся на берегу подруг вскоре стихли вдали...

В открытом море, при виде дельфинов и других диковинных морских тварей, поднявшихся из пучины, чтобы приветствовать и сопровождать увезшего сидонскую царевну остророгого быка, у Европы не осталось ни малейшего сомнения, что облик ее четвероногого похитителя принял некий бог. Но вот только какой? В отцовском дворце она встречала великое множество гостей из заморских стран, посещавших богатый Сидон по торговым делам, и научилась различать представителей разных народов и племен по одеждам. Царевна Сидона всегда могла отличить ассирийца от египтянина, египтянина от ливийца, ливийца от нубийца, нубийца от этруска, этруска - от шердана, шердана - от обитателя богатого острова Кефтиу. "Очевидно, боги разных народов и стран одеваются так же, как их почитатели - подумала Европа, рассудительная не по годам - И не потому ли этот хитроумный бог принял облик черного быка, чтобы отец, узнав от рабынь и подруг, кто именно меня похитил, не догадался, где меня искать?"

Большеглазая сидонская царевна, захватив в узкую ладонь клок бычьей шерсти, с силой рванула его, надеясь, что под ним скрывается какая-либо из знакомых ей одежд. Шерсть остророгого быка, однако, оказалась плотной, как черный бархатный бубен, и в ладони озадаченной Агенориды осталось лишь несколько седых волосков, отливавших серебром на солнце. Бык повернул рогатую  голову, и Европа не уловила в его огромных выпуклых глазах, уже не темных, а как будто посветлевших от морской лазури, ни малейших признаков ярости.

Лучи солнца пронизывали гладь пенистого моря, вспыхивая огненными искрами, от чего море становилось виноцветным. Вот вдалеке в туманной дымке показался сумрачный гористый берег. Остророгий бык, казавшийся парившим в небе птицам диковинным жуком с красным пятнышком на черной спине, ползущим по волнистой лазурной траве, поплыл быстрее, словно чувствуя за спиной погоню. Но море опустело: морские чудища отстали, не в силах плыть наравне с быком.

"Нет, это что угодно, только не Египет, - думала Европа. - Отец рассказывал, что берег у места впадения великой египетской реки Нила в море плоский, как ладонь, поросший во многих местах камышом. Значит, это остров? Но какой? Мало ли в море, простирающемся до столпов Мелькарта, островов, к которым захотел бы пристать этот чудесный бык?"

Когда заходящее солнце уже окрасило вечерние облака в пурпур и золото, черный бык выбрался на берег и дал Европе спуститься на прибрежный песок. Царевна тут же стала выжимать мокрый от морской воды хитон, для чего ей пришлось поднять его подол и открыть не только свои длинные и стройные голени, но и узкие бедра выше колен, к которым за время морского путешествия местами прилипли побеги бурых, красных и зеленых водорослей. Струйки морской воды оставили на белом теле царевны Сидона темные следы, какие оставляют порой ручейки на песке. Тем временем бык с шумом отряхнулся. Ослепленная градом холодных и соленых брызг, обрушившихся на нее с его мокрой шкуры, сидонская царевна стала вытирать лицо ладонями, когда же отняла их от лица, увидела, что на месте черного быка стоял высокорослый чернокудрый и чернобородый незнакомец в льняном набедреннике, с выпуклыми, бычьими глазами, с узкой, осиной талией и широкими плечами. Смущенная тем, что незнакомец увидел ее ноги выше колен, Европы поспешила опустить подол мокрого хитона цвета крови, прилипшего к по-мальчишески стройному телу. Незнакомец молча смотрел на Европу. На голове у рослого Чернобородого сверкала увенчанная пышным кудрявым пером диадема, которую, как было известно Европе, носят только на острове Кефтиу.

"Бог Кефтиу!" - подумала Агенорида, испытав при этой мысли безотчетный страх.

Чернобородый, мигом обхвативший Больщеглазую за талию, легко, как перышко, поднял Европу, внес ее в черневшую неподалеку, среди лавровых деревьев, пасть пещеры, озаренной внутри красноватым огнем тусклого глиняного светильника, и, не говоря ни слова, поставил на землю. Земляной пол пещеры приятно холодил ее босые подошвы. Бог взял Европу за плечи, и она почувствовала, как в них бьются сразу два сердца: его - рывками, и ее - часто-часто, словно пойманная рыбка. Держа дочь Агенора за плечи, бог Кефтиу, по-прежнему храня молчание, долго смотрел сверху вниз на царевну Сидона, глядя ей прямо в глаза. Наконец бог, отпустив левое плечо Европы, наклонившись, крепко поцеловал ее в похолодевшие лепестки влажных, покорно раскрывшихся губ. От этого первого в ее жизни поцелуя в губы, да еще такого крепкого, что у нее перехватило дух, дочь Агенора, почувствовав слабость в коленях, еле удержалась на ногах. Не отрывая губ от уст Европы, весь рот которой был заполнен его горячим влажным языком, бог одним движением развязал ей пояс и коснулся трепетной груди Широкоглазой, ощутив через тонкую ткань, как бьется под ее нежной кожей упругая кровь и как грудь Агенориды в испуге напряглась от его властного прикосновения. Развязав пояс Европы и приподняв подол ее хитона, бог Кефтиу тотчас же положил ладонь на выпуклый лобок Агенориды. Как будто искра проскочила между ее поросшим светлыми волосками лобком и прижатой к нему ладонью Чернобородого. Европа попыталась придержать подол хитона, но всего лишь на мгновение. И тут же, под упорным взглядом бога, оторвавшегося наконец от уст царевны, не сознавая, что делает, распустила хитон на плечах, вынув онемевшими пальцами скреплявшие его заколки и обнажив напрягшуюся грудь. Влажная ткань цвета крови упала к ногам Большеглазой. Бог Кефтиу внимательно разглядывал отроковицу - ее широкий чистый белый лоб, обрамленный нежными белокурыми локонами, тонкие, будто прозрачные, уши, прямой точеный нос, по-детски крупный рот, круглый подбородок, плавный изгиб тонкой шеи, широкие и по-мальчишески прямые плечи, выпирающие костлявые ключицы, нежные бутоны маленьких тугих грудей с задорно, как у юной козочки, торчащими в стороны острыми розовыми сосками, высокий детски-стройный стан, гладкий плоский живот, посреди которого втянутый пупок еще хранил в себя несколько капель морской воды, казавшиеся слишком длинными для хрупкого тела стройные ноги с крепкими коленками, худые ляжки с трогательно большой треугольной прорехой вверху, под самой промежностью, покрытый легким светлым пухом низ живота, длинные, тонкие руки, которыми царевна робко пыталась убрать с неожиданно занывшего лобка его горячую ладонь. Неоперившийся птенец, совсем заморыш, думал он. Что это, в самом деле, на меня нашло! Стоило ли похищать такую и везти за тридевять земель по морю из далекой Финикии!

Сердце Большеглазой гулко билось в полумраке таинственной пещеры, стуча все сильней и сильней от сознания того, что она, совершенно нагая, какой ее сотворили боги, не считая головной повязки цвета крови, находится наедине с незнакомым мужчиной. Ничего подобного в жизни Европы до сих пор не бывало. До сих пор мир сидонской царевны был миром исключительно женским, и все окружение дочери Агенора составляли только девушки и женщины. Даже когда Европе нездоровилось и требовалась помощь врача, в покоях окна задвигались ставнями, опускались тяжелые плотные занавески, создавая внутри почти полный мрак. Если царский лекарь должен был осмотреть больную или пощупать ей пульс, — ему приходилось делать это через тончайшую газовую вуаль, чтобы его пальцы не касались нагого тела Агенориды, ее атласной, нежной белой кожи. И ей казалось, что так будет всегда.

Большеглазая не знала, сколько простояла так в прохладном сумраке пещеры, дрожа всем телом и прижав ладони к пылающему лицу. Но наконец Европа опустила руки и подняла свои фиалково-туманные глаза на неведомого бога, не отнимавшего ладони от ее нывшего сильнее и сильней лобка. И бог прочел в ее глазах не только детскую робость, но и радостно-испуганное любопытство. Одним движением Чернобородый сорвал с шеи юной Европы цепочку с медальоном в виде красного сердечка из рубина, другим - снял с ее белокурой головы повязку цвета крови, освободив от нее еще не успевшие отрасти волосы Агенориды, достававшие ей только до прямых широких плеч.
 
Оглушенная стуком собственного сердца, Большеглазая узрела в изумлении узрела торчавший, как копье гоплита, у не ведомого ей еще совсем недавно бога Кефтиу в поросшем темным курчавым волосом паху не виданный Агеноридой никогда до этого предмет, напоминавший царский, а может быть - жреческий жезл или скипетр с округлым заостренным навершием темно-розового цвета. При его виде дочери сидонского царя вдруг почему-то захотелось стать совсем маленькой, сжаться в крошечный комочек.

Как будто бы в ответ на взгляд Агенориды жезл поднял свое навершие, словно  грозный сын владыки морей Посейдона киклоп Полифем, ослепленный хитроумным скитальцем Одиссеем, свою безглазую голову. Часть человеческого тела, обладающая собственной волей! Такого только познававшей мир Европе видеть до сих пор не доводилось! На краткий миг в ее голове промелькнуло смутное воспоминание о скрытой под хитоном молчаливого отрока-простолюдина невидимой змее, внезапно поднявшей свою головку, чтобы ужалить царевну в пяту.

Бог Кефтиу заметил, что дочь Агенора, хоть и закрыла лицо рукой, но из-под ладони с любопытством смотрит на этот еще никогда не виданный ею предмет, и понял, что означает этот взгляд украдкой. Его зоркие, навыкате, глаза вновь заглянули царевне в самую душу.

Подчиняясь молчаливому приказу бога, не терпящему ни возражений, ни ослушания, Большеглазая, присев на корточки, робко протянув длинную руку к вознесенному перед ней жезлу критского бога. Он казался царевне Сидона живым существом, слегка подрагивавшим от нетерпения. Узкий зев его навершия, казалось, подмигнул ей, из него выступила маленькая светлая капля. Медленно-медленно Европа коснулась его кончиками пальцев протянутой вперед правой руки. Жезл вздрогнул, упругий, как сжатая пружина. Нерешительно коснувшись пальцами навершия жезла, Большеглазая, не веря собственным глазам, слегка притронулась к нему снизу и трижды, всякий раз испуганно отдергивая пальцы,  провела рукой по жезлу сверху вниз, пока кончики пальцев царевны не коснулись поросшего кудрявым черным волосом мешочка, заключавшего в себе что-то вроде двух упругих твердых шариков, а затем принялась гладить жезл снизу вверх, от мешочка к навершию. От каждого прикосновения дрожащих пальцев дочки Агенора жезл вздрагивал еще сильнее и поднимался еще выше. Не отрывая зачарованного взора от жезла, сидонская царевна, затаив дыхание, медленно села на узкие пятки, упираясь в расстеленную на полу пещеры черную шкуру расставленными стройными коленями. Шкура оказалась мягкой, шелковистой, словно шерсть похитившего дочку Агенора остророгого быка. Если бы все внимание Европы не было привлечено к невиданному ею дотоле предмету, она могла бы увидеть голову черного быка, внимательно следившую за происходящим со стены пещеры. Трепетное пламя светильника озаряло пещеру неверным светом, зажигая самоцветными камнями глаза бычьей головы. Живой жезл бога Кефтиу, все так же подрагивая, то слегка поднимаясь, то слегка опускаясь перед пылающим лицом Агенориды, потянулся к ней, как полагается живому существу. Царевна снова осторожно, еле касаясь рукой, погладила жезл, который от ее прикосновения заметно увеличился в размерах, распух и отвердел. Благоговейно, как перед алтарем сидонского Мелькарта, преклонившая колена перед этим чудом, Европа медленно откинулась на спину, широко раздвинув стройные колени и закрыв глаза.

Склонившись над безмолвно замершей как бы в оцепенении царевной, бог Кефтиу долго смотрел на ее раскрытое перед ним с бесстыдством чистейшей невинности выпуклое розовое лоно в редких светлых волосках. Этот загадочный волшебный бугорок всегда привлекал внимание Чернобородого, имел ли он дело с богинями, полубогинями или дочерьми смертных людей. Бог любил разглядывать у них ктеис не меньше, чем всегда пленявшие его груди с нежными соцветиями сосков. Особенно его поражало, что у дочерей, зачатых и порожденных им с богинями, полубогинями или смертными, в младенчестве вагинальная расщелина была гораздо больше по сравнению с другими частями тела, чем у взрослых девушек и женщин, с возрастом уменьшалась и лишь к старости опять становилась все больше. Улегшись на шкуру между широко раскинутыми перед ним с потрясшей бога Кефтиу покорностью, согнутыми в коленях, словно у кузнечика, стройными длинными ногами сидонской царевны, Чернобородый, подперев голову рукой, стал внимательно разглядывать чуть дышащую ктеис дочери Агенора - редкие светлые волоски, легкий золотистый пушок, нежные розовые складочки, едва заметные голубенькие жилки, тончайшие, как паутинки или ниточки, темно-коричневую точку родинки в левой части почти лысого лобка. Множество раз богу приходилось видеть, осязать, пронзать ктеис своим могучим срамным удом, пальцами и языком. И все же всякий раз Чернобородого неудержимо притягивала липкая топь влагалища с его вкусом и запахом, не сравнимыми ни с чем, кроме вкуса и запаха вод Мировой реки - седого Океана. Привычно радовавшее его созерцание девичьей ктеис на этот раз заставило биться сердце дотоле мнившего себя бесстрастным бога совсем по-человечески.

Раздвинув осторожно указательным и  средним пальцами нежные, как розовые лепестки, губы влагалища Европы, бог Кефтиу увидел крошечный, такой же розовый, бутон, похожий на моллюска, предстающего взору наблюдателя, раскрывшего створки морской раковины, и в очередной раз поразился мягкости, тонкости и упругости живой ткани. На славу потрудились некогда Эпиметей, Девкалион и Пирра, ничего не скажешь, подумалось ему.

Только бы не слышать раздающегося из доверчиво открытого ему влагалища царевны сладостного пения сирен, искушающих его безоглядно броситься в эту бездонную всепоглощающую пропасть! Бог Кефтиу знал, а вернее - привык думать, что бессмертен, как и другие боги. Об этом все, кому не лень, прожужжали ему уши еще с самого рождения. Однако знал он и то, что существовал на всегда, а был однажды рожден, появившись на свет из бездны такой же вагины. Кто может поручиться, что ему не суждено однажды вновь вернуться в эту бездну? Бездна. Без дна. Вот о чем Чернобородый неустанно думал, вглядываясь, словно зачарованный, в бездонный влажный омут влагалища, грозивший, как ему казалось, без остатка затянуть в себя и поглотить на веки вечные не только его самого, но и все Мироздание...

Чернобородый так увлекся, что даже отчего-то рассердился на себя. Неужто он, бессмертный бог, не может совладеть с собой при виде тысячу тысяч раз виденных и испробованных им прелестей женской натуры - да и не женской даже! Разве можно назвать женщиной эту сидонскую малышку! Разве сравнятся ее худосочные прелести с пышными формами бессмертных и смертных красавиц, которыми он обладал с тех пор, как взошел на Олимп! Разве смогут эти узкие бедра принять и заключить в объятия его мощные чресла? Разве способно это маленькое чрево вместить его чистый посев и выносить его божественного сына! Мальчишечьи плечи! Мальчишечьи ляжки! А эти прозрачные, тонкие уши! Некстати вспомнив про мальчишку Ганимеда, Чернобородый тут же отогнал подальше эту мысль и, в досаде на себя, отнял руку от почти лишенного растительности лона лежащей неподвижно на спине Агенориды. Ее дыхание было чуть слышным, грудь едва заметно трепетала, казалось, жизнь в ней остановилась и стоит недвижно, как вода в сосуде.

Но, как уже бессчетное количество раз при любовных сношениях, великая тайна влагалища не уставала манить, дразнить, пугать и раздражать Чернобородого, будя в нем неуемное и, если можно так сказать о боге, то больное любопытство. Скользнув на животе, подобно ящерице, бог Кефтиу опять подполз вплотную к вратам девственной ктеис лежавшей без движения Европы и снова бережно раздвинул ее плотно сжатые розовые срамные губы двумя пальцами, стараясь заглянуть как можно глубже в недра слизистого жерла. Нет-нет, он этого не сделает, а если сделает, то как-нибудь потом, но уж конечно не сейчас, ведь у богов времени много, успокаивал Чернобородый сам себя.

Напрасно! Богом овладело хоть и недостойное бессмертного, но столь неудержимое желание во что бы то ни стало проникнуть в это студенистое отверстие, что он, чувствуя, как мускулы на шее и затылке свела жестокая судорога, поднес навершие своего жезла к чуть дышащим устам слегка трепещущего, чуть сочащегося лона сидонянки и начал втискивать его в сначала плотно сжатые, но скоро раскрывшиеся, как у морской раковины, розовые створки. Это удалось Чернобородому не сразу, но с третьей попытки жезл вонзился внутрь, пробив насквозь незримую преграду, и войдя в дочь Агенора больше чем наполовину. Бог ожидал, что неподвижно ждущая соития Европа испустит крик или хотя бы стон, как это делали все его предыдущие смертные и бессмертные избранницы. Но ожидания Чернобородого не оправдались. Дочь грозного сидонского царя, несмотря на испытанную ею между ног короткую, как от ожога, боль, по-прежнему лежала без движения, с закрытыми глазами, как если бы она спала и не проснулась. Лишь веки юной сидонянки на мгновение затрепетали, разведенные в стороны стройные колени вздрогнули, как у кузнечика, легкий вздох вырвался из груди и блестящая слеза, повиснув на ее реснице, вспыхнула алмазом, отражая пламя тусклого светильника, когда узкое влагалище Агенориды с тихим, но явственно прозвучавшим в звенящей тишине сумрачной пещеры жалобным всхлипом приняло и вобрало в себя жезл бога Кефтиу, тугой и напряженный, как струна.

Таких невероятных ощущений, как на этот раз, бог Кефтиу еще никогда не испытывал. Всегда овладевавшее им, хоть и владевшим в совершенстве царственным искусством продолжительного пребывания в пещере женкой плоти, при первом сношении с богинями, полубогинями и человеческими дочерьми неукротимое и страстное желание скорее насладиться, стремительно излив в их алчущее лоно семя, вдруг уступило место воспоминаниям о том, что вслед за совершившимся совокуплением им всякий раз овладевало чувство величайшей пустоты и сожаления. Это не удивляло бога, ведь он знал, что после соития печальны все живые существа. В предвидении сожаления, которое непременно должно было охватить его после соития и на этот раз, Чернобородый долго сопротивлялся, не желая изливать свое божественное семя в эту непонятно чем привлекшую его внимание и непонятно для чего понадобившуюся вдруг ему Европу, и, наконец преодолев себя, выдернул окровавленный, все еще напряженный жезл из вскрытого им узкого влагалища царевны. Приподнявшись на локтях, Чернобородый заметил на шкуре кровавые пятна. И только тут он в полной мере осознал, что дочка Агенора, из прободенного лона которой сочилась алая кровь, не проронив ни звука, по-прежнему лежит в оцепенении, закрыв глаза, как будто бы в объятиях Морфея, бога сна, словно не ощутив вторжения его жезла в свое девственное лоно. О совершившемся совокуплении свидетельствовали лишь кровавые пятна на шкуре.

Такого с богом Кефтиу еще не происходило ни при одном из совершенных им бесчисленных плотских соитий. Он был крайне озадачен, несколько разочарован и весьма недоволен собой. К тому же Чернобородого мучила острая боль в ятрах, раздутых от переполнявшего их, не извергнутого семени.

Озадаченный и раздосадованный тем, что был склонен расценить как первую в своей жизни неудачу на поприще плотской любви, бог Кефтиу взял было свой донельзя отвердевший и опухший, готовый лопнуть жезл в руку, чтобы дать ему облегчение давно известным ему еще с детства, когда юные куреты укрывали его на Кефтиу от незавидной участи быть съеденным родным отцом, способом, для упрощения использования которого впоследствии в античном мире было изобретено множество приспособлений, в том числе и укрепленных на дорожных колесницах и повозках, но, бросив взгляд через плечо, в изумлении увидел, что Европа не спит и вышла из оцепенения.

Лежа на черной бычьей шкуре, подперев голову рукой и согнув левую ногу в колене, с упавшими на плечи короткими белокурыми волосами, дочь Агенора молча пристально смотрела на Чернобородого.

Как будто оробев под неотрывным взглядом фиалково-туманных глаз Агенориды, бог нерешительно - впервые с тех пор, как себя помнил! - приблизился к царевне. И тогда Европа  быстро присев на корточки, мгновенно взяла в рот его торчащий, как копье гоплита, жезл. Эта белокурая сидонская жердинка была сплошной загадкой! Пораженный, бог со все возраставшим возбуждением ощущал, как она сначала робко, а затем все более решительно, будто кто-то подсказывает ей, что делать, обрабатывает его уд горячим влажным языком. Мириады мириад богинь, полубогинь и женщин ублажали своими многоопытными языками привычный к ласкам всяческого рода фаллос Чернобородого до этого, но  теперь богу Кефтиу мнилось, что он еще никогда не испытывал такого наслаждения, как от робких, но именно поэтому невыразимо сладостных прикосновения маленького язычка светловолосой сидонянки. Европа вдруг впилась зубами в возбужденную чувствительную плоть навершия жезла Чернобородого. От неожиданности бог Кефтиу вцепился в ее белокурые волосы и от пронзившей его острой боли дернул за них с такой неистовой силой, что оторвал Европу от устилавшей пол пещеры шкуры черного быка. Дочь Агенора несколько мгновений провисела в воздухе с поджатыми ногами. Затем Чернобородый с силой опустил ее обратно на шкуру. Приняв тотчас же позу сфинкса, белокурая Агенорида, в упор глядя на него расширившимися и почерневшими глазами, молча открыла рот, как жаждущий птенец. И бог сразу же вспомнил свою аргосскую возлюбленную Данаю, заключенную жестоким отцом в медный терем, в подземное узилище которой он проник в свое время под видом золотого дождика. Встав на колени, Чернобородый взял в правую руку свой все еще напряженный жезл и помочился прямо в рот дочки Агенора, жадно ловившей золотистую струю божественной мочи широко раскрытым ртом, вытягивая острый кончик языка, как это делала под золотым дождем аргосская царевна (хотя и отличавшаяся во всем внешне от сидонской, ибо Даная была высокорослой, крутобедрой, крепкой, широкой в кости, пышногрудой, с копной густых, длинных, до пояса, иссиня-черных волос). Лицо Европы приняло при этом то детское выражение, которое было и на лице обильно орошаемой золотым дождем Данаи и которое порой бывает свойственно всем девушкам, свидетельствуя со всей непреложностью о том, что в каждой девушке заключено дитя, которое ей суждено родить на свет. Ошеломленный этим внезапно открывшимся сходством, Чернобородый опустился рядом с ней на бычью шкуру. Европа - бог не верил собственным глазам! - уже без всякого смущения и робости поигрывала громадным жезлом бога, будто нарочно испытывая чувствительность его крайней плоти. И наконец добилась своего. Чернобородый вновь не выдержал! И снова узкое влагалище Агенориды с негромким хлюпающим звуком вобрало в себя его могучий уд.

На этот раз бог Кефтиу вошел в дочь Агенора до конца. Европа, вскрикнув, словно козочка под жертвенным ножом, раздвинув гибкие стройные бедра, тесно и крепко заключившие Чернобородого в объятия, конвульсивно закинула ноги ему на ягодицы, и чем глубже он вгонял в нее свой жезл, проникая в утробу царевны Сидона до самого дна, словно желая распороть ее, вонзаясь в недра Большеглазой мощным удом, как будто исступленный лепет, крики и стоны безжалостно мучимой его могучей силой дочки Агенора распаляли его все больше и больше, чем сильнее он тискал ее груди, неистово сжимая и колотя их друг о друга, доводя сидонскую царевну до безумия, тем сильнее она охватывала его судорожно сжатыми длинными стройными ногами с пальцами, скрюченными к стопам, обеими руками впиваясь в спину бога так, что от ее ногтей оставались кровавые борозды, задирая ноги все выше и крича все громче. Кровь шла из пронзаемого богом Кефтиу лона Большеглазой, стекая между ее широко разведенными в стороны крепкими ягодицами вниз, к еле заметной темной звездочке афедрона, увлажняя бычью шкуру, обильно орошенную кровью и выделениями царевны Сидона. Чернобородый же испытывал не просто удовлетворение, но никогда прежде не изведанное им наслаждение от того, что входил в тело дочки Агенора так плотно и уходил в него так глубоко, что вспенивалось всякий раз вино в амфоре, вкопанной в земляной пол пещеры, и он сам не знал, где кончается его собственный живот и начинается живот Агенориды. Ничто в мире не могло сравниться с удовольствием так терять себя в недрах царевны, а потом снова обретать, выходя из тела отроковицы и так возвращая свой фаллос обратно себе, чтобы вновь пребывать в самом себе, а не в ней. Стоны и вопли Европы, то раскрывавшей свои ставшие совсем черными глаза, водя безумным взором по потолку пещеры, то снова закрывавшей их, становились все громче, пока не стали напоминать пронзительные крики южных птиц с ярким оперением, привезенных из заморских стран для царя Агенора Сидонского.

Наконец дочь Агенора, выкатив вышедшие из орбит блестящие глаза, смотревшие в потолок пещеры, но ничего не видевшие, ловя воздух широко раскрытым в крике ртом, всецело отдалась мерному, как волны морского прилива, ритму движений вспарывавшего ее снова и снова на бычьей шкуре Чернобородого, и вновь зажмурилась только когда бог, вырвав жезл из распухшего влагалища Агенориды, брызнул ей в лицо струей горячей липкой жидкости, обдав в изнеможении простертую под ним, сраженную жестокой болью и ужасным потрясением сидонскую царевну с ног до головы божественным благоуханным семенем. Бог Кефтиу же, после судороги сладостно-горестного наслаждения, испытанного им при долгожданном семяизвержении, ощутив, как струйки извергнутой им клейкой жидкости текут по его поросшим черной шерстью бедрам, устало смежил веки - он, прославленный своей неутомимостью в любовных делах среди богов и людей! Лишь тогда умиротворенно закрылись и мерцавшие в полумраке глаза черного остророгого быка, пристально, неотрывно и безмолвно наблюдавшего со стены пещеры за совершением священного таинства брака.

Так началась жизнь сидонской царевны с похитившим ее чернобородым богом. Только наутро, с трудом поднявшись со смятой бычьей шкуры, на которой бог мучил и терзал ее всю ночь, и выйдя на нестерпимо болевших, покрытых черно-багровыми пятнами, заплетающихся от слабости ногах из пещеры, Европа узрела ставший ей приютом дивный остров во всей его красе. Их пещерное убежище располагалось в месте подлинно первобытном, заросшем платановыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями и гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы и траурно чернели кипарисы, вечно оплакивающие горестную судьбу юноши - любимца Феба-Аполлона... Здесь потекли дни и ночи Большеглазой в объятиях чернобородого бога острова Кефтиу.

Агенорида просыпалась рано, на утренней заре, и, пока Чернобородый спал, украдкой шла по зеленым холмам в тенистые лесные чащи, взяв с собой найденный ею в изголовье неведомо откуда взявшийся слоновой кости гребень, которым она расчесывала свои белокурые волосы, неизменно связывая их затем на затылке скромным маленьким узлом, всякий раз с замиранием сердца мечтая приблизить тот миг, когда Чернобородый опять развяжет этот узелок. Кто научил царевну этому? Ведь во дворце сидонского владыки Агенора за волосами его дочери ухаживали лишь служанки, а сама она ни разу к ним не прикасалась! Жаркое солнце, лик лучезарного Мелькарта, несмотря на ранний час, светило уже так же сильно, чисто и радостно, как на финикийской родине Европы. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами слепила глаза белизна снежных гор острова Кефтиу. Снимавшая на родине сандалии обычно лишь на прибрежном песке, Агенорида здесь ходила только босиком. Ей казалось, что трава и земля ласкают ей подошвы, а камни сами катятся прочь, чтобы не причинить ненароком боли нежным маленьким стопам отроковицы.

Потом чернобородый бог и юная Европа, молча взявшись за руки, уходили на всегда пустынный и безлюдный берег моря, купались и лежали на солнце до самого завтрака. Этот хоть и простой, но неизменно вкусный и обильный завтрак, неизвестно кем приготовленный, всегда ожидавший Европу и бога в условленный час возле входа в пещеру, состоял из свежей, жареной в оливковом масле или печеной на углях рыбы, козьего сыра, зеленых и черных маслин, дынь, огурцов, подрумяненных белых лепешек, сладкотающего меда, красного и золотого винограда, спелых плодов, смокв, фиников, орехов и молодого ароматного вина. И странное дело! Царевна Сидона, вскормленная в богатом отцовском дворце самыми изысканными яствами - жареной саранчой, паштетами из павлиньих мозгов и соловьиных языков, жарким из маленьких собачек и прочими лакомствами - не только не страдала от их отсутствия на приютившем ее дивном острове, но и ела все, что подавали ей невидимые повара, с огромным удовольствием и с таким аппетитом, какого не ощущала еще никогда в жизни. Особенно охотно она лакомилась финиками, напоминавшими ей о родной Финикии, и спелыми пурпурными смоквами, на которые постепенно стали походить цветом и формой соски начавших созревать под солнцем Кефтиу грудей Агенориды - еще недавно острые и розовые, словно ягодки незрелой земляники. Чернобородый любил окроплять прохладным вином трепещущие перси сидонской царевны и слизывать с них вино капля за каплей. Дочери Агенора было щекотно, она смеялась, и ее нежные маленькие груди дрожали от смеха. Звенели кузнечики. Пели цикады. Гулко стучали копытами предпочитавшие оставаться невидимыми кентавры или, может быть, сатиры.

Потом они ложились отдыхать. В знойном сумраке пещеры тянулись горячие, веселые полосы света. Когда жар спадал и Европа, истомленная ласками бога, выходила нагой из пещеры - она уже давно перестала стыдиться своей наготы, да и видел ее только бог -, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под ней, имела цвет фиалки и лежала так ровно и мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому вечному покою, этой вечной красоте.

Ночи на Кефтиу были теплы и непроглядны, в черной, словно шкура дивного быка, умчавшего Европу из Сидона, тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мошки, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаза привыкали к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над пещерой вырисовывались деревья, которых Большеглазая не замечала днем.

Недалеко от приютившей бога и дочь Агенора пещеры, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Ее водой они разбавляли вино, но юная Агенорида любила пить эту речную, кристально-чистую воду и без вина, зачерпывая ее горстями. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна - лик богини Астарты-Танит! В такие мгновения речная вода казалась сидонской царевне особенно вкусной. Не раз Чернобородый, ступавший всегда неслышно, как барс или рысь, подкрадывался к Европе, наклонившейся к потоку и пившей из него горстями воду, со спины и овладевал отроковицей сзади. Кто только научил отроковицу сгибать стройную худую спину, выгибая маленькую попку? Жарко нависающий над согбенной Большеглазой бог любил щекотать нежные подошвы ее сжатых любовной судорогой узких маленьких ступней со скрюченными к стопам розовыми пальчиками. В эти мгновения испытываемые Европой ощущения были почему-то особенно острыми и даже более сильными, чем когда бог Кефтиу совокуплялся с ней на шкуре черного быка в их заветной пещере, в лесу, на вершинах холмов, склонах гор, в отрогах скал, в тени прибрежных утесов, на покрытых цветами лугах или на золотом морском песке, нагретым полуденным солнцем, и ее крики, словно крики чаек, разносились далеко окрест. К тому же в речке царевна сразу же могла подмыться после соития - особенно поначалу, когда каждое совокупление сопровождалось у Европы сильными кровотечениями. Иногда Чернобородый сам подмывал Европу, как заботливая нянька.

Порою по ночам надвигались с гор грозовые тучи, темные, как косматая борода и грива Зевсе Громовержца, бушевала жестокая буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные малахитово-зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах страшные, допотопные, как во времена борьбы богов с титанами или гигантомахии, удары грома. Тогда в обступавших пещеру с черной головой быка на каменной стене и сплетенными на черной бычьей шкуре в любовных спазмах голыми телами бога Кефтиу и отроковицы из Сидона девственных лесах просыпались и испуганно мяукали орлята, в страхе ревели пардусы и тявкали шакалы... Раз у полуосвещенной пасти их пещеры собралась целая стая шакалов, всегда сбегающихся в ненастные ночи к жилью. Бог и Европа смотрели на них сверху, а промокшие насквозь шакалы зябко жались друг к другу под блестящим ливнем и звонко тявкали, просились к ним в пещеру. Агенорида поначалу испуганно прижималась к Чернобородому, а потом радостно плакала и смеялась, глядя на этих забавных зверьков, не водившихся в окрестностях ее родного Сидона. Ей представлялось, что она - владычица зверей, словно Танит-Астарта.

Неустанные любовные ласки, которыми изнурял Европу повелитель Кефтиу, казались ей все менее болезненными. Постепенно они, напротив, стали для нее все более желанными и даже необходимыми, особенно когда бог спаривался с ней лицом к лицу. Ноги царевны будто сами подгибались и раскидывались в стороны. Ей все больше нравилось служить Чернобородому ему всем своим телом, так жестоко мучимым и всячески терзаемым неутомимым богом Кефтиу. К тому же маленькое, узкое, израненное в кровь влагалище Европы, которое бог поначалу так боялся разорвать своим громадным удом, постепенно приспособилось к форме и размеру неустанно вспахивавшего его жезла Чернобородого, жадно смыкая на нем свои горячие влажные губы при каждом новом сношении. Нагая, мечущаяся со стонами и криками на черной бычьей шкуре, нескладная, по-детски беззащитная в своей костлявой худобе, с блуждающим между двумя рядами белых зубов кончиком искусанного розового языка, который дочь сидонского владыки Агенора высовывала, тяжело дыша и завывая, словно сука в течке, Большеглазая все безоглядней отдавалась дивному Чернобородому, всецело предавая себя в его власть, чтобы все новыми и новыми ощущениями, которые он давал ей испытать, ощущениями, ставшими для нее со временем не только мучительными, но и сладостными, попытаться постичь тайну неведомого бога и то, что он делал с ее истерзанным телом, казавшимся порой царевне сплошной раной. Если раньше она лишь покорно позволяла Чернобородому целовать себя, послушно подставляя ему губы, то теперь и сама отвечала ему неумелыми, частыми поцелуями, похожими на укусы. С закатившимися глазами, набухшими губами и атласной кожей, благоухающей выступавшим изо всех пор царевны потом, усеивавшим поначалу тело стонущей Агенориды множеством мельчайших, словно бисер, капелек, а затем струившимся по нему горячими ручьями, под пристальным и неотрывным взором горящих парой раскаленных углей глаз черной бычьей головы на стене пещеры, Европа вновь и вновь тонула в помрачающем разум блаженстве кровавой любви среди жужжания пчел, звона стрекоз и соловьиных трелей. Дочь Агенора истаивала, словно воск, под мощным телом бога Кефтиу, ставшего уже давно и ее богом, то нисходя на него сверху белым храмом юной содрогающейся плоти, то в тяжком дурмане поцелуев оплетая бога длинными тонкими ногами, колотя по его мощным ягодицам розовыми пятками так же отчаянно, как колотила ими еще не так давно на солнечном сидонском побережье в гладкие бока оседланного ею черного быка, и ее юная душа сгорала, как фитиль лампады или светлая свеча, в его темно-багровом пламени. Стенания нещадно мучимой жестоким богом Кефтиу Европы походили то на воркование голубки в храме Астарты-Танит, то на короткие восторженные возгласы священных блудниц храма сидонской богини, совокуплявшихся с благочестивыми паломниками, стекавшимися в славный град Сидон со всех концов обитаемой Вселенной поклониться великой Астарте. В эти мгновения отроковице, растлеваемой Чернобородым, чудилось - свет лучезарного Мелькарта, окружившего ей соски созревающих грудей загаром, вдруг сменяется слепящей черной тьмой, из которой предстает не постижимая ее слабым детским умом величайшая из тайн необъятного Космоса.

Однажды, выйдя с первой зорькой, как всегда, украдкой из пещеры, чтоб подмыться, дочь Агенора поразилась необычному в то утро солнцу. Скрытое пеленой невиданных ею еще на дивном острове туч, похожих на белесый туман, солнце представилось ей зловещим красным диском, словно омытым кровью. Впрочем, тучи очень скоро рассеялись, и лик Мелькарта засиял во всю свою обычную силу. В то утро бог застал Европу омывающейся в речке. Нежные руки Большеглазой жадно ласкали воду, на усеянном капельками лице сияла улыбка. Одна прядь белокурых волос царевны ниспадала на гибкую склоненную спину с проступающими под почти прозрачной нежной кожей позвонками, другая соскользнула между зябко напрягшихся от холодной воды маленьких грудей. Напоминая лук Эрота, изогнулись линии стройных узких бедер дочки Агенора, ее крепкие выступающие колени белели над голубовато-кристальной водой. Нескладное хрупкое тело сидонской царевны излучало среди водяных брызг сияние, подобное солнечному. Европа плескалась в воде, как это делают маленькие дети, и богу показалось, что до него донесся ее стон наслаждения. Над водой, в которой отражалось тело Большеглазой, дрожала маленькая радуга, увенчав светлым ореолом казавшуюся слишком крупною для тонкой шеи белокурую голову резвящейся в воде, как маленькая девочка, Агенориды.

При виде вышедшего из-за ствола корявой смоковницы - как когда-то молчаливый отрок на сидонском побережье - бога Кефтиу, Европа слегка вскрикнула от неожиданности, невольно прикрыв руками грудь и лоно, но затем, как обычно, робко улыбнулась ему, как будто была в чем-то виновата перед богом, и даже не решилась собрать волосы в пучок. Подхватив Агенориду на руки, Чернобородый отнес ее в пещеру. Сердце царевны стучало громче, чем в первую, кровавую ночь их любви. Она понимала, что должно произойти нечто не менее важное для нее, чем тогда, хоть и не могла выразить словами, что именно. Спросить об этом бога Кефтиу дочь Агенора не решалась - ведь до сих пор она и бог не сказали друг другу ни слова.

На какое-то время Большеглазая утратила способность воспринимать происходящее. Когда же она вновь пришла в себя, то осознала, что стоит на дрожащих коленях перед богом Кефтиу, одурманенная его острым, мускусно-звериным запахом, охватив навершие напряженного жезла Чернобородого едва вмещавшими его устами, конвульсивно сжимая побелевшими от напряжения тонкими пальцами левой руки мерно входящий в ее рот жезл своего повелителя, а правой - его литую, как из бронзы, ягодицу, впившись в нее намертво ногтями.

Слишком крупная для тонкой шеи белокурая девичья голова задвигалась, и вот - о чудо! - столь невозмутимый до тех пор Чернобородый впервые не смог - а может быть, не захотел! - скрыть от юной сидонянки признаки охватившего его нарастающего возбуждения. Он издал стон, подобный отдаленному раскату грома, и, схватив коленопреклоненную Европу за волосы, стал управлять ее головой. Сидонская царевна не сопротивлялась богу Кефтиу, она была готова сделать все, что он потребует. Жезл бога все глубже погружался в ее горло, она помогала себе и ему обеими руками, заглатывая все его выделения. Горячая плоть фаллоса Чернобородого, сжимавшего одной рукой руку Европы, а другой - ее затылок, обжигала ей небо. Бог все быстрее и быстрее дергал голову пришедшей в неистовство Европы. Чернобородый сам, казалось, обезумел, глядя на намотанные на его руку белокурые волосы царевны, и, чтобы хоть немного успокоиться, закрыл глаза. Но и с опущенными веками Агенорида все еще стояла у него перед глазами. Он видел, как целует ее, как ласкает горячее, хрупкое тело сидонской царевны, как ложится на нее, раздвинув в стороны ее худые ляжки, и входит внутрь отроковицы, как она вздрагивает и откидывает свою белокурую голову, охватывая его длинными ногами, как громкий стон срывается с влажных лепестков розовых губ дочери Агенора, как ее скользкое от пота тело извивается в его объятиях от возбуждения и боли. Бог Кефтиу развил такую скорость, что уже не замечал, как Европа пытается отстраниться от него, как она задыхается. Чернобородый издал громкий крик, напоминающий оглушительное мычание и одновременно рев возбужденного быка, и в тот же миг из его предельно напряженного жезла, пульсирующее биение которого о пылающее огнем лицо Агенориды было подобно дрожи молнии среди убийственной тяжести предгрозового неба, нависшего над жаждущей живительной влаги землей, в ее набухший рот с натертыми жезлом Чернобородого губами хлынула белая тягучая жидкость, мгновенно разлившаяся по рту Европы, заполнив его весь. Извержение недр бога Кефтиу было сродни громовому удару, и ослепительный разряд его последнего пульсирующего содрогания излился обжигающими каплями на корень языка Агенориды, одурманенной вкусом и запахом плоти Чернобородого на своих натертых его твердым и упругим фаллосом губах. Когда бог оттолкнул сидонскую царевну, она упала на пол и зашлась хриплым кашлем, ибо часть божественного семени попала ей в дыхательное горло. Европа кашляла - и не могла остановиться. Глаза ее, налившиеся кровью, как у умыкнувшего ее когда-то черного остророгого быка, были готовы выйти из орбит. Но вот бог Кефтиу пришел в себя, опомнился. Увидев у своих ног содрогающееся тело заходящейся от кашля Европы, он нагнулся и стал хлопать ее по костлявой спине. Это помогло. Царевна еле смогла отдышаться. Большеглазая была близка к безумию. Этот запах! Он напоминал Европе запах свежесрезанных ивовых прутьев, которыми няньки секли ее в детстве в чертогах царя Агенора за проказы и мелкие шалости.

Зачерпнув оливкового масла из врытого в земляной пол пещеры глиняного сосуда, чернобородый бог пригнул голову безропотно преклонившей колена дочки Агенора к земляному полу. Она безмолвно приняла звериную позу, встав на четвереньки, согнув спину, выгнув маленькую попку, опираясь на землю узкими ладонями и острыми коленями, с содроганием сердца ощутив пальцы бога в раздвинутой ими крохотной дырочке своего афедрона. Он и раньше порою ласкал сидонскую царевну там, смочив пальцы слюной и попеременно вдавливая их в ее дырочку, будто играя на флейте. Но теперь, Европа понимала это совершенно ясно, ее ждало другое, невообразимое, и мысль об огромном жезле бога Кефтиу в ее крошечном афедроне заставила Агенориду содрогнуться. Бог ввел ей в задний проход немного масла. Европа, трепеща от ужаса, вцепилась вытянутыми вперед руками в край стоявшего в углу пещеры древнего каменного алтаря. Маленький зад Агенориды сильно выпятился в сторону Чернобородого, жарко дышавшего у нее за спиной, поглаживая русый затылок, тонкую шею, прямые широкие плечи и гибкую спину царевны. Смутно, каким-то шестым чувством догадавшись, чего бог Кефтиу ждет от нее на этот раз, Европа пошире раздвинула длинные стройные ноги, постаравшись, несмотря на охватившие ее дикие страх и возбуждение, привести свое мелко дрожащее тело в состояние мягкой расслабленности и все еще питая в самой глубине своей испуганной души совсем робкую надежду на то, что бог Кефтиу введет ей в афедрон свой жезл не целиком, а хотя бы наполовину. Припав к трепещущему заду дочки Агенора, Чернобородый, обильно смазав свой упруго вставший жезл маслом из того же сосуда, слегка пригнул ноги, раздвинул мощными руками ягодицы царевны Сидона, напрягшиеся вопреки ее тщетной попытке расслабить их, медленно просунул смазанный маслом средний палец глубоко в задний проход  вздрогнувшей с коротким испуганным возгласом дочери Агенора, сделав там несколько массирующих движений, способствуя растеканию смазки, после чего, приставив навершие напряженного жезла к зеву зада Европы, начал всей мощью своего напрягшегося тела неудержимо вдавливать его внутрь отданной ему на растерзание девичьей попки. От крика Европы содрогнулись стены пещеры. Страшная, нестерпимая боль разрывала ее на части. Большеглазая впилась зубами в свое левое предплечье, но легче ей от этого стало. Из глаз ее ручьем катились слезы. Безумные толчки были невыносимо сильными, по становившемуся все громче хлюпанью Агенорида поняла, что у нее пошла кровь. Европа стала неосознанно делать задом встречные движения, чтобы ускорить вхождение навершия твердокаменного жезла Чернобородого в свой разрывающийся от лютой муки афедрон, интуитивно понимая, что чем скорее навершие войдет в ее задний проход, тем скорее уменьшится дикая боль, пронзавшая дочь Агенора до самых кишок. Слизь ее прямой кишки воспламенила жезл Чернобородого настолько, что он стал как будто бы из раскаленного железа, утратив всякую чувствительность.

Крики Большеглазой, то и дело оборачиваясь, изо всех сил вытягивавшей шею, вращая выкатившимися из орбит, налитыми кровью глазами, словно бьющаяся в предсмертных судорогах лань, становились все громче. Прекрасно понимая всю болезненность момента вхождения навершия жезла в девичий афедрон для изнывающей в страданиях Агенориды,  Чернобородый сдерживал себя, стараясь вводить в попку дочки Агенора свой жезл постепенно, короткими и плавными толчками, как бы ни было велико сжигавшее его желание вогнать в нее побыстрей весь свой жезл целиком, как он всегда поступал с другими покрываемыми им смертными женщинами. Никогда еще ему не приходилось проходить столь тесными вратами и с таким любовным пылом, наполнявшим бога Кефтиу неизъяснимым наслаждением. Пронзавшая сидонскую царевну боль все еще казалась ей невыносимой, как будто она сгорала заживо, но, после того, как все навершие жезла вошло в ее зад целиком, мышцы ее стали понемногу ослабевать, Европа сразу же почувствовала облегчение. Чернобородый тотчас заметил это по изменившемуся поведению Агенориды, ибо, охваченная уже не только болью, но и страстью, страстью и чувством приближения чего-то совершенно неведомого ей дотоле, Европа, уже не кричавшая, а стонавшая, все быстрее работала своей маленькой попкой, всячески стремясь, чтобы жезл Чернобородого проник в нее как можно глубже, хотя и содрогаясь внутренне при мысли о том, что он может разорвать ее пополам. И бог перестал сдерживать себя, то погружая раскаленный уд в Большеглазую до самого упора, то почти полностью извлекая его. Жезл, неустанно загоняемый Чернобородым в стоящую на четвереньках, залитую горячим потом, дочь Агенора, широко раскрывшую рот, раздражал ей не только стенки кишечника, но и стенку влагалища, от чего Агенорида, под влиянием сильнейшего трения стенок заднего прохода и прилегающих к ним стенок влагалища, вскоре пришла в состояние бурного экстаза, ощущая, на грани безумия, как что-то у нее внутри внезапно зачесалось, почувствовав невыносимо нарастающую резь в нижней части живота, как если бы Европе захотелось помочиться, какой бы дикой ей ни показалась эта мысль в такой момент, после чего низ живота Европы вдруг обожгло неудержимою горячею волной, и она, сотрясаясь от толчков изливаемой в ее афедрон жезлом Чернобородого горячей лавы, упав на острый локоть подломившейся правой руки, которой оказалась не в силах удержать вес собственного тела и тела нависшего над ней сзади бога, тоже изверглась, сотрясаемая неистовыми содроганиями всего тела, впившись зубами в левую ладонь, заглушая рвущиеся с губ сдавленные крики, прозвучавшие в тишине темной пещеры мычанием телки в ночи. Зачем Агенорида так старалась заглушить свой крик? Ведь она уже неистово кричала незадолго перед тем, и, кроме Чернобородого бога, которому она отдалась беззаветно, душою и телом, никто бы ее не услышал! Европе почудилось, что ярко сиявший в небе лик лучезарного Мелькарта разлетелся вмиг на тысячи осколков, как драгоценное стеклянное египетское зеркало, разбитое царевной как-то в раннем детстве в царском дворце Агенора Сидонского...

Этот впервые в жизни испытанный юной Европой оргазм был настолько силен, что царевна Сидона впала в беспамятство.

Большеглазой еще только предстояло узнать, что при сношении в афедрон член мужчины испытывает сильное трение о плотно охватывающие стенки кишечника женщины, а женщина принимает в себя полностью тугой половой член совершающего с ней такое соитие мужа, чувствует всю его крепость и особенно глубину проникновения. Подобное сношение вызывает у совокупляющихся мужчины и женщины не только психологическое нарастание полового возбуждения, но и острое ощущение половых органов, ибо, проникая в женскую утробу через заднепроходное отверстие, детородный член мужчины раздражает у женщины не только само заднепроходное отверстие, или зев, но и сам кишечник, имеющий большое количество нервных окончаний. Одновременно член трется и о внутреннюю стенку влагалища, плотно прилегающую к кишечнику заднего прохода, сильно возбуждая его. Чтобы привыкнуть к проникновению жезла Чернобородого в свой задний проход, весьма тугой и тесный поначалу, Европе потребовалось время, ибо при первых сношениях Агенорида, из-за трудности прохождения навершия жезла Чернобородого через ее плотно сжатый зев, все еще испытывала сильную боль, заставлявшую Большеглазую кричать - порой до хрипоты - и плакать, не говоря уже о кровотечении из афедрона и кровавом поносе, от чего Чернобородый сам лечил ее. Как он узнал о крови в испражнениях царевны? Ведь не подглядывал же бог за ней, справляющей большую нужду в кустах, сидя на корточках, стараясь не кряхтеть или кряхтеть как можно тише, и пугливо озиравшейся по сторонам, как бы он ее не заметил? Заботливо, словно искусный врач, бог Кефтиу поил Европу горячим настоем ромашки. Кто варил этот целебный настой, Агенориде было неизвестно, как и то, кто заботился о приготовлении ей и Чернобородому пищи и вина.

Со временем, после приобретения определенного навыка и многократной смазки маслом как навершия жезла Чернобородого, так и самого входного отверстия в заду Европы, эти препятствия устранялись сравнительно легко, хотя кровотечение из зада сидонской царевны так и не прекратилось, а нарастающее чувство любовного наслаждения и оргазма с выбросом большого количества семени богом Кефтиу и жидкой смазки дочкой Агенора сделали эти любовные сношения в ее глазах все более захватывающими и желанными, несмотря на боль. Многострадальный афедрон Европы как будто загрубел от частых продолжительных сношений. Теперь жезл бога входил в ее уже не тесный и тугой, а вялый, размягченный задний проход легко, словно в рыхлую землю, и ему казалось, что он ощущает при вхождении в анус царевны как будто бы шрамы. Чернобородый, приходивший, хотя и познал до белокурой сидонянки множество богинь, полубогинь, дриад, наяд и ореад, океанид и нереид, короче - нимф и смертных девушек и женщин, всякий раз в неистовство, видя перед собой склоненный белокурый затылок с какой-то всякий раз потрясавшей его покорностью отдававшейся ему дочери сидонского царя с умилявшими бога все больше и больше оттопыренными, как у мыши, ушами, на хрупком стебле тонкой девичьей шеи, ее худую спину с проступающими позвонками, то покорно согнутую, то выгибающуюся в нестерпимой муке, подобной предсмертной агонии, кусая царевну в затылок, как зверь, покрывающий самку, вновь и вновь, с каждым новым ударом, вплотную прижимаясь жарким волосатым пахом к конвульсивно дергающимся ему навстречу беспощадно пробиваемым его жезлом, то туго сжатым, то в бессилии расслабленным, клейким от выделений и кровоточащим маленьким голым худым ягодицам Европы, стенавшей, словно голубки в храме Астарты-Танит, порой бросающей на него безумный взгляд через плечо, стискивая обеими руками ее маленькие, измочаленные его непрерывными жестокими ласками груди с отвердевшими сосками, перетирая их между подушечками пальцев, с несказанным наслажденьем чувствуя и наблюдая, как его жезл вновь и вновь входит в покрытое пурпурными кровоподтеками и синяками тело кричащей, стонущей Агенориды, вонзаясь в него раз за разом до отказа, и нещадно истязуемая богом Кефтиу Европа всякий раз испытывали сильнейшее возбуждение и извергались, охваченные неистовой страстью. Немалая заслуга в этом принадлежала богу Кефтиу, который при каждом сношении в афедрон был, хотя и молчалив, но неизменно очень терпелив, осторожен и нежен, вводя в зад Европе свой жезл умело, не спеша и непременно смазав его, как и сам афедрон, оливковым маслом. Что до Европы, то сидонская царевна постепенно научилась, принимая себе в зад жезл страстного Чернобородого, в момент, когда его навершие начинало оказывать давление, обязательно поднатужиться, как если бы ей хотелось опорожнить свой кишечник. Именно в этот момент зев заднепроходного отверстия Агенориды раскрывался, распускаясь, словно чашечка цветка, и смазанный маслом жезл бога сравнительно легко входил в дочь Агенора. Только после проникновения навершия жезла Чернобородого в зад сидонской царевны они плавными движениями начинали совокупляться. Временами бог так сильно стискивал близкую к беспамятству Европу, что боялся поломать ее хрупкие кости. Всякий раз отчаянные крики истязуемой царевны и громоподобный бычий рев Чернобородого доносились до небес. Со временем бог и Агенорида стали начинать совокупление, совершая соитие обычным влагалищным способом и лишь после этого приступали к сношению через задний проход, испытывая при этом оргазм высочайшего накала  (выражаясь современным языком - люди тех столь далеких от нас, легендарных времен, естественно, нашли бы для этого гораздо более цветистые и поэтичные выражения, но мы ведь пишем не стилизацию под образный язык крито-минойской эпохи).

Они обычно поступали так. Вырвав свой напряженный жезл из влагалища Европы, Чернобородый переворачивал сотрясавшуюся в конвульсиях дочь Агенора на спину и, охватив ей бока коленями, клал на трепещущую грудь Большеглазой свой жезл, достававший ей почти до самых уст, раскрытых, как у выброшенной на берег морскими волнами рыбы. Царевна стискивала свои стоящие торчком на гибком теле маленькие груди и, зажав в них жезл бога, начинала тереть его грудями, между которыми бог все быстрее и сильнее проталкивал его. Догадываясь, что Чернобородый жаждет поскорей извергнуться в нее, и что для этого ему необходимо соприкасаться своим жезлом с ее грудями как можно ближе и теснее, Большеглазая старалась с каждым разом все сильнее сжимать груди обеими руками, чтобы как можно больше сузить пространство между ними. По мере ускорения скольжения жезл увеличивался в размерах, пока жаждущей Европе, все сильнее возбуждавшейся при виде постоянно мелькавшего между ее грудями пурпурного навершия жезла, не удавалось охватить его горячими губами. Сперва дочери Агенора, хоть она и побоялась бы сама себе признаться в этом, приходилось преодолевать себя, когда жезл бога начинал скользить между ее грудей, которых Европа стеснялась - они казались ей слишком маленькими (точно так же юная Агенорида - хоть не призналась бы в этом ни за что на свете даже себе самой! - поначалу стеснялась и своих волос, которые еще не могли сравняться длиной с волосами взрослых девушек и женщин). Но наслаждение оказалось столь неизмеримым с чувством смущения, что последнее было преодолено царевной раз и навсегда. Стремясь придать своим грудям дополнительный объем, Европа прибегала к помощи рук. Кто только научил ее этому, как и многому другому? Может быть, сама богиня Афродита, незримо присутствующая при всех плотских соитиях, и уж тем более - при сношениях своего божественного отца с дочерьми человеческими? Неумелыми поначалу, но быстро ставшими все более ловкими руками Большеглазая стискивала свои готовые лопнуть от вожделения тугие груди и скользящий между ними жезл Чернобородого, сжимая пальцами свои соски, ставшие темными, как пурпур царских багряниц, и твердыми, как камень, что доставляло ей ещё большее наслаждение.

Ставшие совершенно черными глаза Агенориды выходили из орбит, когда жезл изрыгал ей в рот поток горячего, как вулканическая лава, семени, которое она жадно глотала, как истомленный жаждой путник - живительную влагу прохладного источника, пока, закатив глаза под лоб, не роняла в изнеможении пылающую голову с разметавшимися белокурыми волосами и прилипшими к потному лбу мокрыми прядями на худое прямое плечо.

А семя продолжало сильными, упругими толчками изливаться из зева навершия жезла Чернобородого ей на лицо, круглый подбородок, тонкую длинную шею, выступающие костями ключицы, сверкая при трепетном огне светильника перламутром на истерзанном теле Европы, словно жемчужное ожерелье, и заливая ей глаза. Сидонская царевна, тяжело дыша, моргала мокрыми ресницами. Чернобородый страстно припадал губами к ее губам, грудям, кровоточащим ягодицам. Звуки, издаваемые им, напоминали рев и низкое мычание быка, и неизменно заставляли содрогаться чресла выжатой, как спелый плод, и томно стонущей Агенориды. Стиснув маленькие ягодицы Большеглазой, бог склонялся пылающим лицом к складкам седалища отроковицы, с безумной нежностью целуя царевну Сидона в то место, в котором все, обреченное скорому тлению, издает самый сильный и дразнящий запах. Европа делала то же самое, и они, подобно двум сплетенным в кольцо спаривающимся змеям, катались по полу, с лицами, погруженными в афедрон друг друга, в невероятном упоении целуя друг-другу врата ягодиц, словно нашедшие  друг друга половинки Андрогина, неразрывно слитые навеки воедино узами некоего тайного обряда.

Затем бог становился на колени между раскинутых ног брошенной им на спину Большеглазой, задирал ее согнутые, как у кузнечика, в коленях ноги, сжимая их подмышками и чувствуя, как напряглись худые икры сидонской царевны. Склонившись над Агеноридой, Чернобородый подсовывал горячие ладони ей под гибкую спину. Его пурпуровый жезл упирался ей в афедрон. Европа, с пересохшим ртом, засовывала пальцы богу в рот, раздвинув губы и зубы Чернобородого, чтобы смочить пальцы его слюной, а затем увлажнить ею его снова готовый к соитию жезл. Затем Чернобородый снова начинал вводить жезл в афедрон отроковицы, чувствуя, как он все глубже погружается в мягкий кал, пока его косматый лобок не касался наконец напрягшихся костлявых ягодиц Агенориды. Со временем Чернобородый стал предпочитать именно такое, лицом к лицу, а не как прежде, со спины, соитие с Европой, хотя ему казалось, что царевне оно нравится меньше, чем ему. Возможно, дочка Агенора не хотела видеть выражения наслаждения на его лице. А может быть, наоборот, ей не хотелось, чтобы он видел, что совокупление не только доставляет царевне Сидона удовольствие, но и по-прежнему причиняет ей боль? Кто знает?  Странным образом, бога Кефтиу впервые в его бесконечно долгой, по сравнению с веком смертного человека, жизни стал занимать вопрос, что нравится и что не нравится совокупляющейся с ним смертной, на которую он соблаговолил обратить свое благосклонное внимание и с которой был волен делать все, что ему угодно! Ему, а не ей! Так он, по крайней мере, думал до сих пор, теперь же, совокупляясь с юною Европой, больше так не думал. Были мгновения, когда взгляд пронзаемой им Агенориды ужасал его своей пустотой, подобной пустоте ее влагалища, казавшемуся ему бездонным - сколько бы раз на дню бог Кефтиу ни достигал его дня концом своего жезла! -, на что Чернобородый раньше никогда не обращал внимания... И вот спина Европы наконец-то выгибалась, судорога пробегала по ее обливающемуся благоуханным потом хрупкому телу, и она в жестоких судорогах извергала из влагалища потоки клейкой и горячей жидкости.

Немного отдохнув, бог Кефтиу ложился на спину, вытянув плотно сжатые ноги. Возбудив пальцами и губами его жезл, Европа смазывала его маслом, как и собственный афедрон - впрочем, царевне особенно нравилось, когда ее задний проход смазывал Чернобородый, возбуждаясь от прикосновения его умелых пальцев. Затем дочь Агенора, присев на корточки над распростертым под нею Чернобородым, опускалась задним проходом на его возбужденный высоко торчащий жезл и начинала давить на него своей маленькой попкой, пока в ее афедрон не входили все навершие, а затем и весь жезл целиком. После того, как весь жезл входил в стонущую все громче Большеглазую, царевна, сдерживая нарастающее возбуждение, начинала плавно приподниматься и вновь садиться на прямой, как свеча, уд Чернобородого, сама определяя своей ставшей крайне чувствительной маленькой попкой приемлемую для нее глубину проникновения. Дочь Агенора инстинктивно угадала, что такое сношение будет дополнительно раздражать и еще больше возбуждать ее. Когда Европа сидела верхом на жезле Чернобородого, сокровенные части ее тела были почти полностью открыты, сознание чего необычайно возбуждало Большеглазую, и в поле зрения бога Кефтиу, который пальцами умело раздражал ее источавшее все более сильный и пряный аромат, напоминавший то свежее благоухание лесов, то солоноватый запах моря и гниющих водорослей, влагалище, которое дышало и пульсировало, и крошечное розовое зернышко клитора, очень скоро наливавшееся соком и темневшее от его изощренных ласк, превращаясь в бусинку, а затем в пунцовую горошинку, с которой скатывались капли благовонной жидкости, сливавшиеся в скором времени в поток. От этого накал сношения достигал такого напряжения, что юная сидонская царевна прямо-таки заливала бога выделениями из своего исходящего горячей жидкостью влагалища, Чернобородому же приходилось сдерживать утратившую всякое самообладание дочь Агенора, пронзительно кричавшую, бившуюся в конвульсиях, кусавшую его куда попало. Искаженное несказанной мукой лицо Европы с заострившимися чертами прижималось к его лицу, он ощущал вкус столь любимых ею фиников на лепестках горячих губок Большеглазой, маленькие темно-пурпурные смоквы твердокаменных сосков охваченной близким к буйному умопомешательству неистовством Агенориды упирались ему в мохнатую грудь. Он, величайший из богов, почти в изнеможении - неслыханное дело! - лежал простертый на спине и близкий к обмороку, а неутомимая Европа восседала юной амазонкой, в позе всадницы, верхом на его многоопытных чреслах. И не просто восседала, а скакала на чернобородом боге Кефтиу во весь опор! Они испытывали ни с чем не сравнимое, неописуемое наслаждение. Скомканная шкура  черного быка была давно отброшена в дальний угол пещеры. Голый пол, на котором лежал Чернобородый, холодил его спину, превратив бога Кефтиу в камень. Европа же раскачивалась и подпрыгивала на его пронзающем ее, пружинящем жезле, и неслась на оседланном ею величайшем из богов куда-то вскачь, зажмурившись и скаля белые зубы, с закушенным между ними кончиком розового язычка. Ее слишком крупная для тонкой шеи голова с разметавшимися белокурыми волосами возвышалась над Чернобородым, упираясь, казалось, не в свод пещеры, а в бездонное ночное небо, непроглядно-черное, как усеянный серебряными звездами, с полной луной, - глазом ночи, ликом Астарты-Танит - посредине, полог над ложем Европы в ее опочивальне, расположенной в самом сокровенном из дворцовых покоев грозного царя Сидона Агенора. Содранная богом Кефтиу в пылу совокупления темно-коричневая родинка на лобке распаленной сидонской царевны висела на клочке ее атласной покрасневшей кожи кровоточащим крохотным грибком. Но Большеглазой было не до этого. В полумраке бог хорошо различал ее белые зубы и трепещущий розовый язык. Преодолевая охватившее его окаменение от ее нежных криков, стонов, резких взвизгов, Чернобородый снова обретал и кровь, и плоть. Они долго скакали в едином ритме, заставляя друг-друга раскачиваться с одинаковой силой, пока Европа, ослабев, не падала на бога Кефтиу, в изнеможении уткнувшись потным лбом ему в ключицу. А на живот и бедра бога щедро изливался поток слизи из прямой кишки царственной дочери сидонского владыки.

Однажды бог, обеспокоенный не сходившим с некоторых пор с лица Агенориды выражения скрытого страдания, раздвинул ее ягодицы, засунул пальцы в афедрон Европы, вынул их и осмотрел. Увидев сгустки темной крови, перемешанные с гноем, испражнениями,слизью, он снова ввел два пальца в задний проход Европы и, ощупав изнутри прямую кишку дочки Агенора, обнаружил там огромный свищ. Как же больно должно быть этой маленькой попке при сношении в афедрон, с изумлением и жалостью подумал молчаливый бог Кефтиу, вспомнив о тех шрамах, которые ощущал своим удом в заднем проходе сидонской царевны ранее. Потрясенный такой самоотверженностью, Чернобородый нежно привлек к себе Европу, прижав ее к могучей груди. Он обладал множеством богинь, полубогинь и дочерей человеческих, овладевая одними из них силой, другими - ловкостью, третьими - хитростью. Но понял наконец, что любит только эту худосочную сидонскую девчоночку, похожую в профиль на испуганного олененка из-за своих широко поставленных больших туманно-фиалковых глаз, резвую, как козленок, гибкую, как лань, будто созданную ему на радость из светлого меда, сотворенного пчелами из солнечного света и пыльцы цветов, и отдающую себя ему всю целиком, без остатка. Безмерно счастливая этим первым со времени ее растления Чернобородым проявлением сердечной нежности, Европа, несмотря на боль, спрятала свое горящее огнем лицо на волосатой груди своенравного бога, умыкнувшего ее в образе черного остророгого быка из родной Финикии на остров Кефтиу как легкую добычу для краткого развлечения, но плененного своей светловолосой пленницей до конца отмеренных ей земных дней - и ночей!      
      
Они продолжали предаваться радостям любви, пока однажды дочка Агенора не выпустила изо рта и рук свою любимую игрушку - ставший для нее столь желанным срамной уд Чернобородого, потому что ее начало тошнить. Европу вырвало. Озабоченный Чернобородый внимательно изучил содержимое рвоты дочери царя Агенора, опасаясь, что Большеглазая могла случайно съесть во время своей утренней прогулки ядовитый плод или ягоду. Но ничего опасного в извергнутом Европой бог не обнаружил. И только когда царевну перестала посещать богиня Мена - мучение дев -, хотя грудь у нее болела, как перед каждым таким посещением (впрочем, Агенориде было нелегко определить, отчего она болит - от предчувствия прихода Мены или от ласк бога Кефтиу!), когда приступы дурноты и тошноты стали повторяться с завидным постоянством, у Большеглазой начала кружиться голова и даже стали случаться обмороки, когда ее давно созревшие и расцветшие на Кефтиу груди стали набухать и заметно увеличиваться в размерах, когда из них начала по утрам при нажатии выделяться беловатая жидкость, Чернобородый понял, что это - молозиво, и что Европа имеет во чреве. Что давно уже его божественное семя проникло в расположенный прямо по оси вагины зев матки сидонской царевны, и долгожданное зачатие свершилось. Скоро у Большеглазой стал расти живот. Поначалу она опять стеснялась - и своих ставших теперь небывало большими грудей (хотя раньше стеснялась того, что ее груди казались ей слишком маленькими), того, что из них сочится беловатое молозиво, хотя бог Кефтиу с наслаждением отсасывал его по утрам (вспоминая выкормившую его в младенчестве козу Амалфею, у которой он высасывал из вымени пахнущее душистыми травами молоко, разливавшее по его телу блаженное тепло и сытость). Европу же, стеснявшуюся того, что она кормит своего могучего похитителя и повелителя грудью, как младенца, это тоже смущало. Она стеснялась и своего росшего день ото дня живота, пупок посреди которого из втянутого стал выпуклым, как шишка-умбон на военном щите - живота, носить который ей было все тяжелей на широко расставленных ногах, от чего у царевны болели ноги, поясница и спина, стеснялась своей становящихся все больше вульвы и влагалища (хотя тайком от своего чернобородого владыки любила ощупывать столь удивительно меняющиеся части своего, казалось бы, с раннего детства знакомого ей до последней клеточки тела, разглядывая свое отражение в воде). Однако ласки бога Кефтиу пробуждали в беременной Большеглазой все большую страсть, особенно когда он нежно отсасывал молозиво из ее набухших грудей, и Европа совокуплялась с ним со все большим пылом и куда охотнее, чем до беременности, особенно когда он брал ее сзади, лежа на спине и, повернув Агенориду спиной к себе, сажал ее на свой стоящий торчком, как свеча, жезл, сверху, а она откидывалась назад, упираясь руками в землю или в пол надежно укрывавшей их пещеры, приподнимаясь и садясь на уд Чернобородого снова и снова, насаживая себя на него все чаще и чаще, как на пламенный вертел из плоти и крови, вбирая его в свои все шире и шире разверзающиеся недра все глубже и глубже, от чего все громче и громче хлюпала и шлепала губами ее становящаяся все больше и больше вагина, а вбираемый ею жезл Чернобородого все сильнее ударял, словно таран, в раздувшуюся матку дочери сидонского царя, доставая, как казалось возбужденной до неистовства Агенориде, до пупка и доходя Большеглазой до самого сердца, а заключенный в утробе Европы будущий сын и наследник бога Кефтиу порою отвечал отцу из чрева своей белокурой матери ударом на удар. Каждое такое плотское соитие доводило непраздную Европу до поистине предсмертного блаженства, при достижении которого, Европе мнилось, что в ее душе уж не осталось больше никаких желаний - даже желания желать еще чего-нибудь. Впрочем, это чувство скоро проходило. Ведь у юной царевны Сидона была еще вся жизнь впереди.

Европой и Чернобородым были зачаты и порождены на Кефтиу три сына - Минос, Сарпедон и Радаманф. Чернобородый все три раза был свидетелем  того, как вспаханное им влагалище Агенориды, истошно кричащей в муках родин, с глазами, вышедшими из орбит, как в их первую, кровавую ночь на Кефтиу, давало жизнь зачатым богом с нею сыновьям. Бог видел, как оно набухало бутоном алого цветка, вздувалось и, кровоточа, рвалось, производя на свет крохотных будущих владык земли и моря, приветствовавших, разверзая исходящей криком матери ложесна, свое появление на свет в крови и слизи еще более отчаянными и пронзительными криками. При этом его сердце испытывало ни с чем не сравнимую радость отцовства, хотя он уже зачал и породил с другими дочерьми смертных людей великое множество детей. Европой же все было по-другому. И тем не менее, чернобородый бог и юная Агенорида за все время, проведенное ими на острове Кефтиу, не обменялись ни единым словом...